Некоторые истории находят дорогу друг к другу

Фрейя перебралась обратно на свою кровать, легла на спину и скрестила руки на груди. Пальцы сами собой потянулись к шраму на брови – напоминание о случившейся схватке. Комната дышала своим обычным, вязким полумраком. Даже днём сюда почти не добирался свет — он застревал где-то в коридорах, цеплялся за облупленные стены и оседал на подоконниках чужих спален. Здесь же оставались только тусклые отблески, лениво скользящие по железным спинкам кроватей и нитям, натянутым от стены к стене — Кошатница когда-то развешивала на них свои бесконечные тряпки, амулеты, клочки ткани. Сейчас нити пустовали, слегка покачиваясь, будто кто-то только что прошёл мимо. Её все это ужасно раздражало. Сплетни внутри Дома не просто разбрасывались — они цеплялись. Прилипали к подошве, краю юбки, оседали в дверных косяках. Шепотки ползли по коридорам, как сквозняки, заползали в спальни, прятались в классах, а потом вдруг выпрыгивали наружу уже неузнаваемыми, разросшимися лишними деталями. Истории в Доме никогда не оставались в первоначальном виде. Фрейя знала это лучше многих. Она сама любила их — собирала, как бусины, перебирала в голове, примеряла разные версии, слушала, как меняется их звучание от рассказчика к рассказчику. Иногда казалось, что у каждой истории есть собственная воля — она выбирает, кем ей стать: сплетней, легендой или предупреждением. Но быть в центре внимания самой… Нет, конечно, о ней говорили, но не так много – вереница домовцев приходило к ней за щепоткой магии и ответами, скрытыми за резьбой рун, передавая друг другу молву о её предсказаниях. Книжный клуб жил своей отдельной жизнью — тихой, почти незаметной. Шесть человек, одни и те же лица, одни и те же споры, иногда новые голоса, которые быстро либо исчезали, либо оставались – но ненадолго. Там говорили иначе: не громко, не напоказ. Там слова не превращались в слухи. А теперь. Теперь о ней говорил весь Дом. Фрейя тихо фыркнула, уставившись в потолок, покрытый паутиной трещин, похожих на карту неизвестного мира. И каждая версия была ужаснее предыдущей. И хотя по большей части её выставляли как беспощадного Рэмбо, ниндзя с чёрным поясом или гладиаторшу, это было так далеко от истины, что выбивало из колеи. Она даже не знала, что из этого смешнее. Пальцы снова коснулись шрама. Он уже не болел — только слегка тянул кожу, как напоминание, что тело помнит лучше, чем голова. Она была против насилия. Всегда. И часто говорила об этом упрямо и зло, когда посетители на её рунных встречах умоляли сделать «что-нибудь такое», чтобы «наказать», «отомстить», «сломать». Была принципиально против – потому что её саму били. Правда было это за стенами Дома, в десятках кварталов, за сотней дорог, в давящих четырёх стенах квартиры. Та женщина била её беспощадно, заставляла прижиматься к раскалённой батарее, окунала голову в ледяную воду и била об кафельный пол. Била скрученными полотенцами, таскала за волосы и кричала, долго и много кричала. Фрейя резко зажмурилась. Дом не любил такие воспоминания. Или, наоборот, любил слишком сильно — стоило только начать, и он тут же подхватывал их, усиливал, делал ярче, чем они были на самом деле. Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку. Но извиняться перед Осой все-таки не собиралась. Просила же. Один раз, второй. Но всё же… Дом говорил о ней. Она чувствовала это даже сквозь стены. В женском крыле шёпот был особенно липким — он цеплялся за углы, за складки одеял, за волосы. Кто-то хмыкал, кто-то закатывал глаза, кто-то говорил громче, чем нужно, будто специально, чтобы она услышала: «Да она всегда такая была…», «Я сразу говорила…», «С ней лучше не связываться…» О чём шептались мальчики, она не знала, потому что не ходила к ним в гости. Нет, они тоже приходили к ней за северной магией, но говорили о себе, а не о ней. Только с парочкой из них она общалась ближе – Валет да Викинг, и то раз в месяц на сборе книжного клуба. Нет, она не считала себя идеальной. И характер у неё был… сложный. Но всё же… Она практически не выходила из комнаты уже целую неделю. Время в Доме и так текло странно, а здесь оно будто совсем остановилось, свернулось в клубок и лежало где-то под кроватью. Хорошо, что её поселили к Русалке – Кошатницу она пока не встречала, потому что та тоже отлёживалась в Могильнике, проходя очередные анализы и лечение. Русалка её не боялась, не осуждала и слушала. И даже слышала. А ещё таскала еду из столовой и прикрепила к объявлению на первом этаже предупреждение, что все рунные консультации отменены на неопределённый срок. Вот и сейчас Русалка тихо проскользнула в комнату, едва звякнув запутавшимися в волосах колокольчиками. На стол приземлилась порция второго из столовой. —Хочешь вечером сходить в четвёртую? – Русалка присела на краешек её кровати, осторожно, будто проверяя, выдержит ли не столько матрас, сколько само настроение Фрейи. Та повернула к ней голову не сразу. Она знала, что Русалка встречалась со Сфинксом и часто пропадала у них в гостях. —Они хотят послушать, как я в полёте ногой вырубила Осу, а потом сделала тройное сальто? – вздохнула Фрейя. —Они не будут спрашивать, — спокойно ответила Русалка. Фрейя приподнялась на локтях и удивлённо посмотрела на соседку. Вообще она не очень-то была похожа на скандинавскую богиню Фрейю – у неё были длинные каштановые волосы, чёрные глаза, вытянутые лицо и средний рост. Она была не толстой, но и не сильно худой. Кожа у неё была чистой – что часто с восхищением отмечали девчонки, вытравливающие прыщи с кожи всякими дурно пахнущими средствами. Нос был с горбинкой, а губы имели чётко очерченную форму. И её можно было бы даже назвать симпатичной, если бы не желтоватый цвет кожи, из-за которого в Могильнике на проверках у неё часто спрашивали, не болеет ли она гепатитом. Она носила только чёрное – хотя её тянуло ко всему яркому и блестящему, но она не умела подобрать для себя подходящий наряд. Но блестящими и яркими были её амулеты на шее – сделанный собственными руками Валькнут из теста, разношерстные бусины из натуральных камней – те, что удалось найти на развалах меняльных дней, переливающиеся нити бисера и стекляруса. Когда она приходила в Кофейник на сеансы гаданий, то всегда красила губы красной помадой, которую очень берегла с тех времен вне Дома. Но сейчас её волосы были растрёпаны и не расчёсаны, бледные губы искусаны, а взгляд печален. Фрейя молчала. В прочем, почему бы и не выйти в конце концов из этой дурацкой комнаты, выкрашенной в уродливый голубой цвет? —Пойдём, — равнодушно ответила она и снова упала на кровать. К вечеру Дом менялся. За окнами быстро стемнело, и в коридорах загорелись лампы — жёлтые, неяркие, создающие ощущение, будто от света осталось одно воспоминание. Тени вытягивались, становились длиннее, иногда двигались сами по себе, даже когда никто не проходил мимо. Фрейя и Русалка шли в сторону мальчишеского корпуса. На полу, прямо в коридоре, лежали девчонки: кто на животе, кто на спине, кто уткнувшись в чужое плечо. Кто-то читал, кто-то слушал, кто-то просто существовал, не двигаясь. При их появлении некоторые поднимали головы. Смотрели. Не прямо — вскользь, из-под ресниц. Потом наклонялись друг к другу и что-то говорили. Фрейя это чувствовала, но не реагировала. Лицо её оставалось спокойным, почти неподвижным, как будто все эти взгляды проходили сквозь неё, не задевая. Она провела пальцами по стене. Шершавая поверхность была исписана от пола до самого потолка — словами, символами, странными рисунками, в которых каждый видел своё. Где-то буквы были выведены аккуратно, почти красиво, где-то — наспех, как будто их писали на бегу, боясь не успеть. Старые надписи перекрывались новыми. Смыслы наслаивались друг на друга. Фрейя на секунду задержала руку, нащупав вырезанный кем-то знак — почти стёршийся, но всё ещё ощутимый. В этом что-то было… За окнами медленно кружился снег. Сначала редкий, почти незаметный, а потом всё гуще, плотнее, превращаясь в сплошную белую завесу. Он стирал очертания двора и словно заглушал звуки в самом Доме. Было тихо и сонно.