Некоторые истории находят дорогу друг к другу

—А она как заорет мне в лицо! Если я пройдусь по всему Дому и расскажу, кого она считает кривым и косым, они её до рассвета сожгут на костре! – Табаки уже пятый раз пересказывал сцену на меняльном дне. —Табаки, ты действительно просто феерический тупица – заметил Горбач. В любви Табаки разбирался примерно так же, как в математике. То есть никак. Поэтому то, что уже давно поняли все его состайники, до него пока так и не дошло. —Ей все не нравится! Ей не нравится абсолютно каждый человек в этом доме! Как так можно жить? То сильно толстый, то худой, то хромой, то конопатый. Да она с такими требованиями ни разу с кем-то и за руку не подержится до Выпуска! – Табаки бессмысленно разбирал и собирал свой рюкзак, чтобы занять руки, и орал уже на его содержимое. Прошел один день. Вся четвертая группа услышала об этой сцене, и каждый услышал о ней по отдельности в разных местах (хотели они того или нет). Прошел второй день, Табаки все еще мог без единой ошибки воспроизвести весь разговор по ролям, включая собственную интонацию и выражение лица Дона. На третий день его деятельная натура окончательно перестала помещаться внутри собственного тела. Он объявил перестановку. Никого, разумеется, не спросив. К вечеру половина мебели стояла не там, где утром, а вещи остальных жильцов были закинуты в неизвестные никому места. На четвертый день перестановка неожиданно превратилась в генеральную инвентаризацию. Табаки решил выяснить, сколько именно сокровищ он успел накопить. На пятый день выяснилось, что инвентаризация невозможна без сортировки. На шестой — что сортировка требует перестановки. На седьмой — что перестановка была сделана неправильно, а значит, всё необходимо начать сначала. Всю неделю в Четвертой не существовало такого часа, когда что-нибудь не падало, не передвигалось, не пересчитывалось или не летело через комнату. *** —Она безутешна, рыдает каждый день, хотя сейчас уже немного поменьше. И молчит, — Русалка медленно шла рядом со Сфинксом по внутреннему двору, пиная носком ботинка мелкие камешки. Она грустно взглянула на возлюбленного: —И зачем он такое сморозил? Почему он её никуда не позвал? Сфинкс затянулся сигаретой. —Знаешь, вот ты говоришь мне – как ты меня выбрал? Я такая серая и несуразная, хотя я лично так не считаю, — он замолчал и сразу предупредил её – Хотя лично я ничего подобного не вижу, и обсуждать это мы сейчас не будем. Но Табаки... Он ведь про себя думает примерно так же. Только если ты свои сомнения прячешь, он делает наоборот. Напяливает на себя все самое яркое, что только может найти. Обвешивается бусами, перьями, ленточками, звенит на весь Дом, орет громче всех, лишь бы его заметили. А когда замечают по-настоящему... пугается. Думает, что в этом точно есть какой-то подвох. Ошибка. Русалка нахмурилась. — То есть он просто не умеет... быть рядом с тем, кто ему действительно нравится? — Думаю, не умеет, — спокойно ответил Сфинкс. — За все эти годы я ни разу не видел, чтобы он всерьез кем-то увлекся. Так, на день, на два — пожалуйста. Сегодня одна самая красивая на свете, завтра уже другая. Но это все была игра. А сейчас он сам, кажется, не понимает, что с ним происходит. Русалка остановилась. — Он ведь извинится? Сфинкс затянулся еще раз и пожал плечами. — Не знаю. Это он должен решить сам. Но знаешь... уже неделю он почти не спит. Днем устраивает такой бедлам, что у всей Четвертой голова кругом идет, а ночью сидит один. Картёжники собираются не каждую ночь, болтать не с кем, переставлять мебель ночью он не может. Вот тогда и остаются только собственные мысли. А от них, как выяснилось, даже Табаки убежать не может. *** Шла вторая неделя размолвки. Табаки спал урывками, по несколько часов, и пару раз даже засыпал прямо в кресле, разъезжая по коридорам ночью. Его утром находил Македонский, встававший раньше всех, и бережно возвращал обратно в спальню. Вот и в эту ночь он не мог уснуть, собираясь вновь на ночную экспедицию. Медленно двигаясь на коляске вдоль стены с помощью фонарика он рассматривал новые надписи на стене. Табаки настолько увлекся чтением чужих записей, что заметил Слепого только тогда, когда тот уже стоял возле стены, задумчиво проводя ладонью по шероховатой штукатурке. —Опять тут бродишь? – тихо спросил Слепой. —Ты чего так пугаешь?! —вздохнул Табаки. Слепой часто гулял по ночам теми тропами, которые были известны только ему. Ну, и еще нескольким в Доме. Ноги были вечно в грязи, а на самом Слепом – травинки и другой мусор. —Оставишь послание? – Слепой провел пальцами по стене, — очень действенный способ коммуникации, - он усмехнулся. —Спокойной ночи, — и, как ни в чем ни бывало, Слепой, не дождавшись ответа, продолжил брести по ночному коридору по своим делам. Табаки замер. Конечно! Как ему это в голову не пришло раньше? Он достал из кармана жилетки перочинный нож и стал выводить узоры… *** Утром домовцы с интересом обсуждали, что весь коридор с учебными классами наполнился загадочными символами. —Тупицы, это руны, — сказал Викинг, подходя поближе к новым письменам на стене. Они были разбросаны то тут, то там, по отдельности и группами, образовывая загадочные узоры. Фрейя провела пальцем по одной из таких рун – сколько же сил нужно было приложить, чтобы выцарапать столько штук! Но она не проронила ни слова, хотя у неё наперебой спрашивали значение этих надписей – уж не решил ли их кто-то всех разом сглазить?