Некоторые истории находят дорогу друг к другу

Македонский стоял у окна, опершись ладонями о широкий подоконник, и молча смотрел во двор. Смеркалось. Вечер медленно вытеснял остатки теплого света, клумбы уже утонули в серо-синих сумерках, а воздух с каждой минутой становился все холоднее. А Табаки все так же сидел в своём кресле спиной к Дому и пялился на забор. Сфинкс подошёл к Македонскому, взглянул на него и молча кивнул. Они отдалились от окна. Комната молчала, как и молчали её жильцы, медленно и лениво передвигаясь по пространству, хмурясь и закусывая губы. Даже Курильщик почувствовал, как сердце сжала необъяснимая тревога, и странная меланхоличная печаль, словно он потерял что-то важное, обронил изнутри, и теперь ходит с дыркой, через которую гуляет ветер. Македонский надел Сфинксу грабли. Тот быстро накинул ветровку и вышел из спальни. Македонский же молча вернулся к окну и продолжил вглядываться во двор. Сфинкс все понимал. Выйдя на улицу, он направился в сторону сгорбившейся фигуры в коляске. Бросил ему пачку сигарет на колени, а следом зажигалку. —Что на ужин давали? – Табаки схватил одну из сигарет и привычным движением поднёс зажигалку. Сфинкс сделал то же самое, и они оба закурили. —То же, что и всегда по воскресеньям. Они еще немного помолчали, вглядываясь в заброшенные клумбы. Бросили окурки, - Сфинкс вдавил их во влажную землю, - и направились ко входу в Дом. Табаки выглядел, как сдутый шарик. Как будто из него выпустили всю радость, поток слов и любопытство. Украшения его словно потускнели, перо криво повисло на повязке, готовое упасть в любой момент. Тем временем Македонский в спальне четвертой шумно вздохнул и отправился собирать разбросанные тут и там чашки, чтобы вымыть их. Наконец он включил свет в комнате, успевшей окунуться в сумрак, и жители её словно проснулись от гипноза. Зазвенела посуда, зашипела электроплитка, закипел кофейник. Горбач потянулся и слез со своей полки, Слепой нащупал флейту и стал наигрывать на ней, Лорд схватил сборник стихов и с серьёзным видом стал вчитываться в строчки. Курильщик долго перебирал карандаши и ручки в своем рюкзаке, потом достал дневник, задумчиво провел ладонью по чистой странице и наконец начал писать. *** Дневник Курильщика Странное сегодня воскресенье. Табаки нас всех растолкал с утра пораньше, жутко шумел, наводил марафет. Он все-таки нашёл нужную книгу (Волкодав? Волколак?) у кого-то из Псов, долго торговался, несколько раз в субботу заезжал в комнату, придирчиво осматривая свое барахло и думая, что бы обменять на книгу. Выбрал в итоге, но Псу видимо много чего было нужно, уж не знаю, насколько эта книга редкая, но Табаки все пыхтел и пыхтел над своими вещами. В итоге вернулся довольный и весь вечер субботы ласково эту книгу гладил. У него такое недавно было, когда он нашёл где-то небольшую лакированную шкатулку, все носился с ней, всем показывал. Короче говоря, в воскресенье он выглядел торжественно, так, как будто отправился на свадьбу. На самом деле при всех минусах Табаки он умел создавать атмосферу, что все мы уже чувствовали себя участниками грандиозного праздника. А потом как-то враз все погрустнели, словно почувствовали беду. Табаки даже в комнату больше не заезжал, как выехал во двор в час дня, так там и торчал. И все бы ничего, мы весь день по своим делам крутились. Лорд разбирал и гладил рубашки. Горбач устроил ревизию пластинок и битый час рассказывал мне про Fleetwood Mac. По-моему, он забыл, что уже рассказывал это раньше. Слепой куда-то уходил, кажется, в гости к Рыжему. А потом Стервятник пришёл к нам пить кофе и рассказывал о планах рассады у Птиц на эту весну. Лэри тем временем проводил собрание у Логов, а потом гулял со Спицей на улице. И после того, как вернулся, это уже часа три дня, с тревогой нам сообщил: —Что-то с Табаки не то. Сидит там, не двигается, даже не курит, мы к нему издалека присматривались, а над ним словно черное облако повисло. После этого те, кто был в комнате, по очереди подходили к окну и вглядывались в фигуру Табаки. Я предложил за ним сходить, потому что даже я почувствовал неладное. Вообще за все эти месяцы не видел ни разу, чтобы он так долго молчал и не двигался, но Сфинкс мне сказал: «рано». Для чего рано? Солнце скрылось за облаками, налетел ветер, а он так там и сидел, в чём уехал с утра, без куртки или хотя бы рубашки потеплее. Все молчали, да и мне не хотелось говорить или что-то спрашивать. Мы как будто все разом почувствовали его опустошенность. Жутко это. Когда самый громкий и неугомонный человек враз вот так стихает. Будто что-то внутри него наконец догнало. *** Табаки действительно не двигался несколько часов – потому что все движения происходили внутри. Сегодня исполнился самый страшный кошмар – как будто его раздели до гола, спихнули с Мустанга и позвали весь Дом на него смотреть, а те все разглядывали его худющие несуразные конечности и тыкали пальцем. Хотя их и было только двое, и никто в него пальцем не тыкал, даже не смеялся. Просто он почувствовал себя полностью голым, эмоционально голым – вот этого он очень боялся. Хотя он всегда угадывал Любовь в других, наблюдал за метаморфозами домовцев день ото дня, слышал их стенания, плач, ненависть и абсолютный катарсис; помогал их сердцам успокоиться, делал амулеты на счастье и оставлял послания на стенах на удачу для влюбленных; знал каждый угол, в который не стоит заезжать, чтобы ненароком не разрушить волшебство между двумя людьми, он никогда среди этого всего не видел себя. Он видел Лорда, объятого лихорадкой страсти, раскрасневшегося, терявшего самообладание, переставшего быть холодным эльфийским принцем, желавшего только одного — Рыжую. Он видел Сфинкса, остававшегося непринужденным и держащим дистанцию, но впустившего в своё сердце Русалку. Да даже Слепого! – от него такое вообще можно было в последнюю очередь ожидать, так еще то с Габи, то с Крысой. Ну в общем. Все это было рядом, но никогда не с ним. Такое сильное было с ним много лет назад, когда он еще носил имя Вонючка, а Кузнечик разрешил переехать ему в Хламовник. Ему! Человеку, которого ненавидел весь Дом! И даже остаться разрешил! И когда Кузнечик все это узнал, не передумал! Хотя и в любви можно рассказывать бесконечные сказки, давать лишь полунамеки, мол пусть сами разгадывают. Отвлекать, шуметь – лишь бы не добрались до твоего сердца. Где может быть больно, чуть-чуть одиноко, или даже совсем не чуть-чуть, страшно, противно, скучно или очень даже хорошо и всепоглощающе прекрасно. Но если не добраться до сердца – зачем это нужно? После всей этой достойной романов сцены, когда она рыдала, а он обсыпал её неумелыми поцелуями, – она всё же успокоилась и говорила ему, говорила то, что думала, что было у неё в голове, вот так прямо, прямо в лоб, про то, что ей важно. Ну почему он ничего не делал, почему он её сам никуда не позвал? Ну разве не было все понятно, когда она ему в лоб уже сказала, тогда, на подоконнике? И он же как будто бы все понял, и устраивал эти вечера, и вообще от неё не отлипал, только самого важного шага не делал – ну как важного, первого, хотя бы за руку взять, ненароком, и даже бы объяснять ничего не пришлось, она бы и не спросила. А он сидел и слушал, слушал, каждой порой впитывал слово за словом, пока она оплетала его любовью. И даже тогда ему казалось, что она что-то путает, у неё помутнение разума, ну не может он ей нравиться вот таким, какой есть, да это нонсенс, подстава, розыгрыш от заклятых врагов, от призраков Дома, разгневанных тем, что он посмел подумать о Любви для себя. Он не знал, что с этой Любовью делать. И Фрейя, к сожалению, тоже. Обессиленная, она сползла со стула и, закинув ладони на подлокотник Мустанга, вглядывалась в его глаза, спрашивая – ну, и что дальше? Да, было бы хорошо просто взять её за руку в один из тех вечеров, когда она приходила к ним в гости. Взять ей булочку в Кофейнике и посидеть вдвоем при свете свечи, все двигаясь и двигаясь ближе. Или устроить перфоманс – так, случайно, ненароком прижать её к себе, чтобы было понятно. Без слов. А теперь нужны были слова. Теперь было нужно много слов. Он сидел и накручивал на палец её локон волос, и смотрел на неё, а она на него, и она ждала от него слов. Или действий. —Встретимся в классе 305 сегодня в 23:00 К вечеру буря внутри него успокоилась. И он тоже успокоился. Близость с кем-то – это ужасно сложная штука. Но очень волнующая. Когда он вкатился обратно в комнату, то был умиротворен и даже счастлив. Однако состайцы встретили его с такими лицами, как будто он восстал из мертвых. —Чего это вы? Хотели от меня подольше отдохнуть? – он непринужденно подкатился к столу, схватил кофейник и сам сварганил себе кофе, а пока варганил, другой рукой поправлял перо, а потом чесал нос, а потом накладывал сахар. И все разом выдохнули.