Бездна

      Бег. Бег. Бег. Падение. Бег. Бесконечный бег. Остановиться сейчас — остановиться навсегда. Что сзади — неизвестно. Только давящее чувство, тревожные возгласы, рвущиеся изнутри: нужно бежать. Пока ноги не сотрутся в мясо; пока сердце не остановится; пока не догонят. Нельзя оборачиваться, нельзя останавливаться. Нельзя, нельзя, нельзя. Впереди обрыв, а это значит, что нужно выбрать только одно: прыгнуть в бездну или остановиться. Останавливаться нельзя.       Волков просыпается в холодном поту от острой нехватки воздуха и жжения в носу. Через секунду открытые глаза начинает неприятно резать, а мокрым и холодным оказывается совсем не пот. Как только он начинает брыкаться и бить руку, которая плотно удерживает голову в толще воды, его резко тянут за волосы, наконец открывая доступ к кислороду. Волков моментально заходится в приступе кашля, удерживаясь одними пальцами за бортик ванны. Старается смотреть в одну точку, лишь бы в глазах ничего не кружилось. Тошнота стоит комом в горле, но упорно игнорируется. Резкое пробуждение и похмелье совершенно не способствуют пониманию действительности. Олег так и сидит на холодном полу, втыкая в одну точку, не пытаясь сфокусировать взгляд. В голове абсолютно пусто. Не следует даже никакого возмущения — абсолютно ничего. Силы есть только на то, чтобы нахмурить брови и сощурить глаза. На осознание нужно ещё несколько минут. Какого хуя только что произошло? — вопрос, который так и останется без ответа. Волков, потирая глаза, перекатывается на колени и черпает воду из ведра, в котором его чуть не утопили. Пробуждение, конечно, неприятное, но далеко не самое худшее в жизни. В этот раз он, по крайней мере, в собственной квартире, одетый, и ему не пытаются пустить пулю в лоб. Олег умывает и без того мокрое лицо, видимо, для закрепления эффекта, и опирается на стену позади, вытягивая ноги и едва заметно кряхтя.       — Ты матушке давно звонил, Волч? — звонкий голос Вадика режет уши, а вместе с ними и все внутренности, вызывая только отвращение и агрессию.       — Тебя это ебать не должно, — Волков отвечает сквозь стиснутые зубы, слегка прищурив глаза.       В следующую секунду в него летит то самое злосчастное ведро, с которого началось это ублюдское утро, оставляя за собой приличного размера лужу и Олега, мокрого с головы до ног. В ответ на этот выпад он лишь отворачивается, предварительно цокнув: привык уже ко всем выходкам Вадима. Проще игнорировать их.       — Не поверишь, я абсолютно солидарен с тобой — это меня ебать не должно. Тогда следующий вопрос: какого хуя бесконечно уважаемая Ирина Анатольевна звонит мне и интересуется, куда пропал её сыночек? Раз уж мне пришлось прикрывать твою задницу в очередной раз, я имею право знать: как давно ты матушке звонил?       Слова сливаются в единую кашу, не позволяя вычленить из них хоть что-нибудь более-менее понятное. Единственное, что воспринимается сознанием — имя матери. Последний вопрос крутится в голове как заевшая пластинка: как давно как давно как давно как давно… Олег не помнит. Он даже не уверен в том, что правильно понимает Вадима. Какой вопрос Вад задал? Он вообще здесь или это очередное болезненное наваждение?       — Неделю назад, — выдаёт Волков, не задумываясь ни на секунду. Главное звучать уверенно.       — Месяц, Олег, — как же ему безразлично. Хоть день, хоть месяц — всё равно все дни сливаются в единое целое. — Блять, да ты меня слушаешь вообще? — крепкие руки хватают за ворот, кажется, рубашки. Почему он вообще в рубашке? Помнит, что в последний раз пил в какой-то ярко-оранжевой футболке — очевидно, чужой. Всё происходящее воспринимается настолько замедленно, что Волков начинает сомневаться: проснулся ли он вообще?       — Слушаю-слушаю, — очевидная ложь, но тем не менее эти слова заставляют Вадима сбавить обороты и отойти в другой угол ванны.       Башка раскалывается невозможно. Волкову, если честно, абсолютно всё равно и на родителей, и на заведённого Вадима, и на то, где сам он находится. Ванная выглядит отдалённо знакомой — уже хорошо. Всё остальное вторично.       — Она спрашивала, почему ты на звонки не отвечаешь и как там учёба. Она всё ещё не в курсе? — в голове вырисовывается вполне очевидный вопрос: кто — она? Волков завис на том моменте разговора, в который в него прилетело ведро воды. Благо, мозгов ещё хватает, чтобы не озвучивать эти мысли. Остаётся только додумывать всю логическую цепочку.       — Ты же не сказал ей, да? — остаётся призрачная надежда, что он всё понял правильно. И что Вадиму хватает наглости врать чужим родителям.       — Ещё чего. Я за тебя отдуваться не собираюсь. Только, прежде чем звонить, придумай более правдоподобную историю, чем в тот раз, когда ты за неделю слил пятьдесят кусков.       Олег уже и думать забыл о своём прошлом проёбе. А Вадим помнит. Прекрасно помнит. Друг называется. Благо, родители доверяют этому другу практически безоговорочно. Тогда отмазал. Сейчас вряд ли сработает. Хотя, проблема скорее в том, что сам Вад не согласится. Это, видите ли, противоречит его принципам. Моралист херов.       — Спасибо, — коротко и содержательно — единственное, что Волков может выдавить из себя сейчас.       — На том свете отблагодаришь, — кажется, сквозь зубы проговаривает Вадим и удаляется из ванной.       Волков вытирает лицо тем, что первое попадается под руку: не обблеванная футболка и на том спасибо. Лужа на полу так и остается проигнорированной. Может, высохнет сама, если её так никто и не решится вытереть. Судя по масштабам, скорее покроется плесенью. Это Олега не интересует абсолютно: давно свыкся с условиями, в которых они живут — лишний заплесневевший участок погоды не сделает.       Попытка встать — очень смелое намерение с его стороны. Ног он не чувствует. Всего остального тела, впрочем, тоже. Ощущается только боль где-то в пространстве, но где конкретно — непонятно. Из комнаты доносится голос, от которого уже порядком тошнит. Из-за шума в ушах нельзя даже разобрать, что тараторит Вадим. Олег мысленно отмахивается и сосредотачивается только на том, чтоб правильно распределить вес собственного тела на конечностях и не упасть лбом на мокрую плитку.       Пространство вертится с новой силой, но на ногах Волков, на удивление, удерживается. Если бы не стенка, в которую он вжимается плечом, определенно упал бы. Тогда бы все попытки встать разом бы оборвались. Лучше уж остаться разлагаться на полу.       Не отрываясь от холодной стены, Волков двигается по направлению к дверному проёму. Ноги даже почти слушаются его. Весомым препятствием оказываются разбросанные по полу вещи. Их Олег отодвигает ногой вслепую, наощупь. Взгляд сосредоточен только на выходе, а все силы направлены на то, чтобы не блевануть прежде времени.       Внезапно на горизонте появляется массивная мужская фигура, что заставляет Олега даже сделать полшага назад — от удивления. Под нос пихают стакан, и Олег мысленно молится, чтобы в нём была не водка. В действительности, он даже подумать не успевает. Руки рефлекторно берутся за стакан и подносят его к пересохшим губам. Жажда не ощущалась так остро до тех пор, пока первые капли воды не попали в рот. Чужая рука заботливо придерживает стакан, потому что собственные руки трясутся неприлично сильно. Волков даже этого не замечает. Обращает внимание тогда, когда полностью осушает стакан и выпускает его из рук. Если бы не Вад, он бы разбился на кучу мелких осколков. Вад, в целом, уже выучил этот урок: посуды в доме практически не осталось. Единственный стакан он бережёт, как может.       Олегу мало, слишком мало, до одурения мало воды. Он прокашливается и облокачивается обратно на стену, которая оказывается единственной опорой и поддержкой в данный момент. По крайней мере, холод, исходящий от неё, мало-мальски облегчает страдания. Он бы и облизывать её принялся без задней мысли. Благо, рассудок ещё не настолько в отлёте. Благо, рядом Вадим, который способствует этому. Тихо вздохнув, он подхватывает Олега под руки и помогает ему наконец покинуть злосчастную ванну. Даже усаживает на диван из дружеской солидарности. Не знай Волков Вадика так хорошо, подумал бы, что тот действительно переживает за состояние друга и пытается помочь облегчить гребанное похмелье. Но Вад делает это, только чтоб Олег под ногами не мешался и не доставлял ещё больше проблем.       Борясь с дрожью в руках, Олег нащупывает что-то мягкое и тёплое, кое-как укрываясь этим. После смены локации морозит жутко. Почти сразу же плед оказывается откинутым в сторону: нет, всё же жарко. Трусить начинает сильнее, от чего ощущение температуры окружающей среды становится ещё более непонятным. Даже зубы стучат неконтролируемо, что не обходится без внимания. Вадим, уже одетый в классический костюм, который откопал Бог весть где, снова маячит перед глазами со стаканом. Судя по цвету жидкости, в этот раз там точно не вода.       Горло и пищевод горят от вливаемой жидкости. Олег осушает стакан, даже не поморщившись, и откидывает голову назад. С молчаливого согласия Вадим всё же накрывает его пледом.       — Куда ты такой нарядный собрался, — вот и силы легонько улыбнуться появляются.       — К бабке заскочить надо. Продукты завезти и по поводу квартиры вопрос обкашлять. Я говорил уже, — голос снова звучит где-то в отдалении, судя по звукам, из толчка.       В отличие от Волкова, Вадим внук примерный: каждую неделю свою родственницу навещает, даже материально помогает порой. По его поведению и образу жизни сложно подумать о чём-то таком. Но и занимается он этим не из особой любви и даже не по доброте душевной. Быть заботливым внуком не так тяжело, когда знаешь, что стоит на кону: неплохая трёшка в центре города, куча солидных украшений, отложенная на похороны пенсия и машинка, пускай и старовата, практически не ездит, но Вад комментирует это коротко и ясно: раритет. Вклад в будущее, так сказать.       — Ты же только завтра к ней собирался.       — Ну, так с добрым утром, Волч, — голос снова становится громче и отчётливее, слышится звук застёгивающейся молнии. — Мы с тобой больше суток в отрубе провалялись. Я честно начал подумывать, что ты уже коней двинул.       — Поэтому решил меня утопить? — в голосе еле заметная усмешка. Олег даже не удивляется очередному марафону сна. Не рекорд даже. «Двое суток гуляем — сутки спим» — привычный график. Как же рёбра болят.       — Ничего личного — просто социальный эксперимент, — Волков готов поспорить, что Вадим в этот момент безразлично пожимает плечами и вскидывает брови, поджимая уголок губ.       — Вали уже, экспериментатор херов, — Олег машет рукой в его сторону. Не факт, конечно, что угадывает местоположение Вадима.       — Таблетки на столе, бутылка там же. До толчка, надеюсь, в случае чего доползёшь. Из квартиры, по возможности, не выходи, — да этот сукин сын натурально издевается, — ключи оставляю дома.       В ответ Олег лишь мычит. Может и не мычит, но речь звучит настолько неразборчиво, что проще принять её за произвольный набор звуков. Остальное время проходит в полном молчании. Так даже лучше: ничего не раздражает слух. Зато от резкого хлопка дверью Волков почти что подпрыгивает на ноги. Открывает глаза и окидывает взглядом комнату — это просто Вадим ушёл, ничего криминального не случилось. А сердце всё равно бьётся как сумасшедшее. Уже больше по привычке, нежели от реального испуга. Гребанный рефлекс на громкие звуки.       Состояние, в котором он находится, начинает порядком надоедать. А сделать-то он ничего не может. Постепенно сползает на пол с призрачной надеждой, что это хоть как-то поможет. И ведь помогает. Немного не так как планировалось: Олег просто вырубается. Сам даже не понимает этого. Вроде прикрыл глаза на секунду, а комната уже залита светом заходящего солнца. Сколько вообще было времени, когда его разбудил Вадим? Вообще-то Олег уже не уверен в том, какое на дворе время года. О месяце или числе даже речи не идёт.       После короткого (короткого ли?) отключения, Волков чувствует себя получше. Даже с пола поднимается без посторонней помощи. Маршрут выстраивается прямиком на кухню. В рот залетают таблетки из всех бластеров, разложенных на столе. Что-то из этого да должно помочь. Залпом Волков выпивает два стакана воды и, еле перебирая ногами, плетётся в ванну.       В зеркало он пялит добрых пять минут, а там может и все десять. Как ни старается, не может узнать себя в отражении. Когда он последний раз вообще видел себя? Вопрос так и остаётся без ответа. Отросшая щетина уже неприятно колется. Не то чтобы это мешает, но подбешивает. Волков без задней мысли берёт лезвие, которое, судя по виду, лежит на этом месте с самого их переезда в квартиру. Решив, что достаточно будет просто смочить лицо водой, он проводит лезвием по лицу. Руки очень не вовремя начинают трястись, но препятствием это не кажется. Олег даже не сразу понимает, что что-то не так. Кровь течёт по щеке. Глазам своим он перестал верить ещё неделю тому назад. Двигает лицевыми мышцами и отчётливо чувствует боль. Лезвие отправляется туда, где лежало прежде. Волков с некоторым отвращением смотрит, как кровь капает в раковину. Позорище ебанное, даже побриться нормально не может. Сплевывает скопившуюся слюну, смывает кровь с бортиков раковины и со щеки заодно — действие абсолютно бесполезное, потому что кровотечение не останавливается. Олега это мало интересует. Он не предпринимает абсолютно никаких попыток обработать рану или хотя бы закрыть её чем-то. Чувствует, как тоненькая струйка стекает к подбородку, переходит на шею. Плевать. Он бы и забыл о ране, если бы она не вызывала боль. Странно, Олег думал, что перестал чувствовать боль ещё в последней драке.        На ватных ногах и в абсолютно дерьмовом настроении он возвращается к дивану. Падает на него, будто не человек вовсе, а мешок картошки. Внушительный мешок. Руки шарят в поисках телефона. Волков и представления не имеет о том, где тот мог бы находиться. Снова потерял что ли? Не должен был. Они с Вадом ведь из квартиры не выходили несколько суток. На последней пьянке он совершенно точно держал телефон в руках. С обреченным мычанием, которое своей звонкостью бьёт по собственным ушам, Волков заваливается в бок, приобнимая плед. Только сейчас он начинает чувствовать, насколько тошнотворный запах исходит от ткани.       Минута. Две. Три. Лежать уже становится мучительно. Только безнадёга дикая всё сильнее проявляется. И какая-то безосновательная тревога. Когда-нибудь это же должно кончиться? Как говорит его мать: труд — лекарство от всех болезней. Только бы в руки себя взять…       На четвертую минуту Олег не выдерживает зловонного запаха и поднимается. Плед отправляется в стиралку. Хорошо было бы предварительно проверить, не завелось ли в машинке плесени или чего похуже. За год чего только в этой квартире не происходило. Олег периодически задается вопросом: как хозяйка ещё не выгнала их. Всегда получает вполне аргументированный ответ: ей кристаллически похуй. Предыдущая владелица-то скопытилась здесь же, а у дочурки её и так жизнь шикарная. Ремонт в квартире делать не захотела, сдаёт за копейки, лишь бы недвижимость не простаивала. Дело её, а Олегу с Вадимом от этого только лучше. Фортануло всё-таки им с квартирой. Соседи либо глухие, либо мёртвые. На мозги никто не капает, заявы никто не катает, одним словом, сказка.       На кухню Волков перемещается по счастливой случайности, пока собирает с пола всё, что можно отправить в стирку. Собирается весь их с Вадиком гардероб и ещё несколько чужих вещей. Много стирать придётся. Взгляд торопливо пробегается по кухне и цепляется за потерянный телефон. От сердца моментально отлегает. Олег пытается включить его, но безуспешно. Медленно же до него доходит идея поставить телефон на зарядку. Но всё же доходит. Пока телефон преспокойно заряжается, Волков закидывает вещи в стиралку, заливает какие-то средства, дай Бог, нужные, и в очередной раз падает на пол рядом с диваном. Ощущение, что марафон пробежал — не меньше. С выносливостью совсем туговато стало в последнее время. Прибраться бы, но это, очевидно, произойдёт только на следующей неделе. Если Волков не забудет. Если захочет. Если доживёт вообще.       В следующий раз глаза открываются, когда в дверной проём входит Вадим. Он с кем-то оживлённо разговаривает по телефону на повышенных тонах. Перед глазами визуализируется его недовольное лицо и руки, которые активно машут во все стороны. Волков даже улыбается непроизвольно, когда видит наяву всё то, что напредставлял себе. Но Вадим как-то быстро прерывает свой же монолог и меняется в лице. В глазах тревога проскакивает что ли? Да нет, бред какой-то. Тем не менее, подлетает к Волкову он слишком быстро, только для Олега это длится минуты две — не меньше. Время будто замедляется, а звук выключается. Олег недовольно морщится от этих ощущений: слишком странно и непривычно. Холодные пальцы ярко ощущаются на щёках, возвращают в сознание. Под внимательным взглядом Вада становится не по себе.       — Волков, еб твою мать, тебя и на пару часов нельзя оставить? Откуда кровь?       Олег, честно говоря, сначала не понимает, о чём Вадим говорит. Неужели у друга галлюны начались? Медленно начинает доходить. И то только после того, как Вадим трясёт его за плечи, потому что ответа на свой вопрос не получает. Никакой реакции в принципе не получает. А Олег соображает до неприличия медленно. Щёку прошибает боль, и вся ситуация проясняется. Он смеется. Звонко до неприличия. Губы искривляются в неестественной улыбке. Картина наверняка жуткая, но Вадим и бровью не ведёт; грубо отпихивает друга и уходит. Сразу после этого Волков смеяться прекращает. Поднимается на ноги, стоит так с минуту, и садится обратно. Зачем вставал — непонятно. Реакция Вадима остаётся для него загадкой. Будто бы первый раз Олега в крови видит. У того ведь регулярно появляются раны, и историю происхождения половины из них не знает никто. Остальные либо из-за драк, либо из-за бытовухи. Но именно эта история кажется ему наиболее забавной. Побриться не смог — во даёт. Хотя приступ смеха скорее спровоцирован отчаянием.       Вадим возвращается с салфетками, ватным диском и каким-то бутыльком в руках и сразу приближается к лицу Олега. Трёт сначала салфетками, а затем аккуратно проводит диском по щеке. Печёт неприятно, но терпимо. Волков не брыкается, не задаёт вопросов — себе дороже — просто позволяет Вадиму делать то, что тот делает. Взгляд Олега сфокусирован исключительно на чужом лице, сосредоточенном и в меру недовольном.       — Я даже предположить не могу, что нужно было сделать, чтобы получилось это, — Вадим начинает говорить резко, делая акцент на последнем слове.       — Побриться пытался. Немного неудачно, — Олег отвечает с привычной усмешкой.       — Больше к колюще-режущим предметам не подходишь. Если в следующий раз палец себе отрежешь, в травмпункт поедешь сам. Объясняться там тоже будешь сам, — звучит вполне убедительно, но эта угроза работает только до завтрашнего дня.       — Так точно, — Олег тянет руку к голове, но его сразу же шлёпают по ней.       — К пустой голове не прикладывают, идиот, — глаза у Вадима закатываются настолько сильно, что, кажется, проворачиваются на все триста шестьдесят. — Готово. Зашивать вроде не нужно. Потом пластырь тебе налепим. Походи пока со своим привычным кислым ебалом, чтоб не кровоточило, — он поднимается на ноги, но не отходит, смотрит выжидающе.       Олег хмурится, бросая молчаливое: “что?”. В ответ ничего не получает. Всё тот же пристальный взгляд и сложенные на груди руки. Игнорировать бесполезно. Вадим слишком упрямый в этом плане. Олегу приходится встать следом. На ногах теперь он держится намного увереннее, чем при пробуждении.       — В ванну пойдём, — Вадим просто разворачивается и уходит.       Пару секунд Олег просто хлопает глазами, но указание выполняет. Что ещё делать-то? По пути он осматривает пол. Проход стал гораздо свободнее, а ему даже благодарность за это не прилетела. Ну и ради чего старался? Вообще это как бы его обязанности — стирка и уборка. Да и все остальные дела по дому, которые уже очень долгое время игнорируются. Смирились, что в порядке и чистоте жить уже не получится. Не то чтобы сильно хочется. А сегодня Олег вот решил подвиг совершить, который по достоинству не оценили. Обидно, конечно. Потом вспоминается, что он сам Вадима мало за что благодарит. Все предъявы разом отпадают.       Олег становится напротив злосчастного зеркала в ванной и краем глаза замечает, что ни следов крови, ни разводов от попыток вытереть её не осталось. Становится ясно, кто над этим постарался. Вадим заходит следом и хватает Олега за подбородок. Вертит голову туда сюда, и, ни слова не говоря, вытаскивает из шкафчика пену для бритья — так вот, где она лежала. Волков найти и не пытался.       Если уж Вадим решил побриться, зачем Олегу за этим наблюдать? Помощь нужна что ли? Вроде сам всегда справлялся. Друг с тремором вряд ли упростит задачу. Пенка чудным образом оказывается на лице самого Волкова. Щеку печёт неприятно, хотя рану Вадим пытается не задевать. В руках Олег видит свою же бритву.       — Не думал фокусником стать? — вопреки наставлениям Вадима Олег улыбается. В таком состоянии для него любые самые примитивные действия становятся чудом. Даже не успел заметить, откуда Вадим бритву достал. Слишком заторможенное восприятие. Подбешивать начинает.       — Если не хочешь второй шрам на щеке, то заткнись и не улыбайся, — Олег по тонкой грани ходит, велика вероятность, что Вадим взорвётся через пару неправильных жестов. Это чувствуется. Такую интонацию Волков знает наизусть. И последствия тоже.       В пору было бы немедленно расслабить лицо, откинуть все мысли и эмоции. А оно как назло не получается. Олег лыбится как дурачок. Оскал на лице друга забавляет. Ну не может он спокойно смотреть на серьёзного Вадима. Слишком уж большая редкость. Не идёт ему быть таким. Взбешённым — да. Задорным — да. Раздосадованным — да. Но не внимательным и сосредоточенным. Не его это. Такой Вадим должен вызывать мурашки по коже. В обычном состоянии в эти глаза Олег бы не смог смотреть дольше секунды. А сейчас всё воспринимается чересчур комично.       Сначала раздается громкий шлепок, а после жгучая боль. Голова по инерции проворачивается в бок. Улыбаться Олег не перестаёт. Пощёчина — именно то, чего стоило ожидать. Волков бы даже сказал, что легко отделался. Он разворачивает голову обратно, но как только видит Вадима, сразу прикрывает лицо руками и глухо смеется. Опять кровь течёт.       — У тебя, блять, припадок или что? — сталь в голосе оглушает сильнее пощечины, сильнее криков, сильнее, чем если бы прямо под ухом взорвалась граната.       Волков и ответить ничего не может: задыхается. Почему Вадим всё ещё не ушёл? Успокоить себя крайне трудно. А ведь когда-то Олег мастерски смех сдерживал. А потом в принципе улыбаться перестал на какое-то время. Вырвалось-таки. В самый неподходящий момент. Так проходит минута. Две. Три. Пять. На седьмой отпускает. Вадим так и стоит, не шелохнувшись. Олег не уверен, что тот вообще дышал и моргал всё это время.       — Успокоился или ещё полчаса здесь постоим?       Хочется огрызнуться в ответ. Волков уверенно кивает и застывает с расслабленным лицом. По лицу вновь размазывается пенка. Вадим натягивает кожу на лице, вертит голову, как ему вздумается. Волков в это время пребывает где-то за гранью реальности: так легче не реагировать, проще расслабиться. Перед глазами полная темнота, которая будто пожирает снаружи. Уже не страшно. Уже хочется прикоснуться к ней, слиться с ней. В лицо летят капли воды — намёк вполне очевидный.       Отражение в зеркале опять заставляет застыть. Теперь стало немного лучше. Порез на щеке как будто добавляет жизни к образу. По крайней мере видно, что он состоит из плоти и крови.       Вад промакивает лицо полотенцем, после чего небрежно клеит пластырь; проходится по открытым участкам кожи кремом — чувствуется легкий холодок. Олега выгоняют из ванной почти что пинком под зад, напоследок закрывая дверь. Из источников света остается только мигающая в прихожей лампочка.       Как назло звонит телефон. Олег даже не включал его, так почему по всей квартире раздаётся этот убогий рингтон? Значит, включал. Ноги снова становятся ватными, и он буквально подлетает к телефону, чтобы взять трубку, пластом ложась на диван.       — Привет, мамуль, ты как?       Не стоило ждать вменяемого ответа. Из телефона мгновенно раздаются крики, которые слушать невозможно. Хоть бы раз всё было по-другому. К сожалению, это невозможно. Олег даже не пытается успокоить свою мать. Отодвигает телефон подальше от уха и занимается своими делами, пока крик не прекращается, а интонация не становится спокойнее. Кажется, время уборки настало. Собирая мусор в пакет, который валялся где-то на кухне, Волков думает лишь об одном: хорошо, что он уехал. Гневные тирады не стимулируют его вылезать из ямы, в которую он собственными усилиями залез. В памяти как наяву прокручиваются все самые отвратительные моменты. Но за всё время, которое родственники не мельтешили перед глазами, он успел простить, отпустить, смириться, жить дальше. Не так счастливо, как об этом говорят в Интернете, но вполне терпимо. По крайней мере, теперь рядом люди, которые его понимают и изредка поддерживают. Всё остальное — пролистнутая страничка жизни, полная боли и бесконечных ссор. Олег уже не реагирует так остро, как год назад. У него неожиданно оказываются припасены резервные силы, чтобы оставаться в спокойствии и равновесии.       — Прости, мам, не было времени позвонить. По учёбе завал полный. Только и успеваю, что учиться, спать и есть. Постараюсь звонить почаще, — возможно, его мать чувствует ложь, читающуюся между строк, но об этом они не говорят.       Олег научился профессионально пиздеть о своих успехах в учёбе, основываясь на рассказах своего окружения. Признаться матери, что все деньги, которые ему высылают на оплату учёбы, успешно пропиваются и протрахиваются, было стыдно. Не столько стыдно, сколько несправедливо по отношению к ней. Она ведь всё ещё надеется, что сын не пошёл по стопам отца. Зря надеется. Обнадёживать родного человека не хочется. Она не заслужила.       — И ты меня прости, Олеж. Ты пойми, я не со зла тебе всё это говорю. Беспокоюсь за тебя. Я ведь только лучшего тебе желаю.       Эти слова воспринимаются тяжелее всего. Мать ведь говорит искренне. Олег не может полностью принять и осознать эти слова. Через призму всех событий они воспринимаются крайне притворно. В нём наверняка говорят остатки алкоголя, которые обостряют копившуюся годами обиду. И всё же самый родной человек не желает ему ничего плохого. Жаль, что понимание приходит слишком поздно. Тогда, когда он по уши увяз в этой трясине.       — Я понимаю, ма. Со мной всё в порядке, не переживай. Вадим держит всё под контролем и не даёт мне расслабляться, — в этой части он даже не врёт. Будь он один, не смог бы и копейки заработать. Нынче деньги приходят не совсем стабильно, но их хотя бы хватает. Да что там заработать — с постели бы вряд ли встал за чем-то, кроме бутылки водки, а со временем бы даже за ней не смог.       — Очень на это надеюсь, — в голосе слышится её добрая нежная улыбка. Олег недовольно морщится. — Про маму не забывай, Олеж. Пожалуйста. Хоть раз в неделю набирай. Я скучаю, — теперь она говорит намного тише и тоскливее. Слышать это Волков не может: сразу на агрессию пропирает.       Он сухо прощается, напоследок обещая перезвонить, как только закончит с важным проектом. Временные рамки предусмотрительно не озвучивает, чтобы не давать ложных надежд, чтобы она не караулила телефон весь день в ожидании звонка от сына. Он всё равно не позвонит.       К этому времени как раз появляется Вадим, только покинувший душ. Носится по комнате полностью обнажённый, чертыхаясь. Картина занятная. Олегу до неё дела нет. Он поднимает глаза на секунду, а затем снова опускает их в пол. Разговор с матерью как обычно посеял в нём тревогу. Её звонки ненадолго заставляют задуматься, мысленно порассуждать о текущей жизни, и уйти в ещё большее безвылазное отчаяние. Ну или не совсем безвылазное.       — Ну ты угараешь надо мной что ли? Где моя одежда? — уперев руки в бока, спрашивает Вадим.       — В стирке.       — Вся что ли?       — Та, что была грязной и валялась по полу, — Олег безразлично пожимает плечами.       — Заебись, Волч, а ты не мог в другой день стиркой заняться? Чего ж тебя именно сегодня прижало?       — В шкафу оставалась какая-то. Можешь мою взять, если не найдёшь. В той, которую я собрал, даже из дома выйти стыдно.       — Да спасибо, блять. Будто бы меня это когда-нибудь заботило, — недолго простояв в своей довольно красноречивой позе, Вадим отходит к шкафу.       Краем глаза Волков видит, что одежда всё же нашлась — удивительно. А водолазку Вадим всё равно надел не свою. Хотя это громко сказано. В этой квартире вряд ли осталось что-то “не своё”: всё уже стало общим.       — Нет, я правда не понимаю, что с тобой сегодня. Хуже мелкого пацана. Я в няньки не нанимался, если что. Так что окстись, пока на улице не оказался. Я даже не посмотрю на то, что ты мой друг.       Этого и следовало ожидать от Вадима. Олег и сам понимает, что доставляет своим существованием массу неудобств. Раньше не так под ногами мешался, а теперь постепенно становится обузой. Даже думать стало тяжело, о физическом состоянии речи не идёт.       Вадим заваливается на диван и приобнимает Олега за плечи. И что он пытается сказать этим жестом? Только что грозился из квартиры выгнать, а теперь мгновенно смягчился. С выводами, впрочем, Олег поторопился. Это становится понятно, когда Вад снова открывает рот.       — Послушай, Олеж, я уже говорил, что каждый раз из говна доставать тебя не собираюсь. Настанет время, и добродушного Вадика рядом не будет. Не подумал, что в этом случае делать будешь? То, чем мы тут занимаемся, конечно, хорошо, но так будет не всегда. Балласт в виде беспомощного пиздюка мне не нужен. Вспомни, на каких условиях мы переезжали, и проведи сравнительный анализ. Если, конечно, твоя башка, — Вадим тычет пальцем в висок, который тут же прошибает резкой болью, от чего Олег уводит голову в противоположную сторону, — ещё способна на это.       — Да понял я, понял, — Олег зажимается, сводит плечи внутрь, пытается уйти от прикосновений Вадима. — День сегодня не мой.       — У тебя последний месяц “твоих” дней не бывает, — Вадим усмехается и хлопает по плечу товарища. — Ладно, расслабься. Загнул я чутка. На улице не останешься. Но за голову взяться я всё-таки рекомендую.       Истина остаётся за Вадимом. Его способ преподнесения информации вызывает агрессию, но суть вырисовывается самой что ни на есть верной. Волков уже достаточно оклемался, чтоб не уходить в отрицание, нарываясь на конфликт. Скажи всё это кто-то другой, был бы послан на хуй трижды вместе со всей своей родословной. К Вадиму Олег привык прислушиваться. Эта привычка пока ни разу не подвела его. Они прощают друг другу многое, закрывают глаза даже на большие проёбы, относятся слишком терпимо к повадкам, характерам и выходкам друг друга. Иначе бы не ужились никогда. На других это правило не распространяется: не заслужили. Олегу порой и представить трудно, что Вадим живёт с кем-то, помимо него. В голове этот факт не укладывается, звучит крайне нереалистично. И дело даже не в его сугубо субъективном мнении. Это общеизвестный факт: находиться с Вадимом один-на-один в замкнутом помещении дольше часа невозможно. О регулярном пребывании в его скромной компании и разделении быта речи даже не идёт. Волкову просто повезло. Правда, назвать это везением даже язык не поворачивается.       — Ты б не пиздел в мою сторону. Этот месяц разгрузочный был. Я между прочим подработку себе присмотрел. И клиентов нашёл на следующую неделю, — в календарь Олег до сих пор не смотрел. Воспоминания обо всех планах возвращаются в голову постепенно. Сохраняется совсем низкая доля вероятности, что все назначенные мероприятия он ещё не пропустил.       — Я удивлен, что кто-то всё ещё доверяет тебе свои машины. Нашёл бы себе что-то стабильное и постоянное. Не надоело ещё скакать по подработкам и над тачками издеваться?       — Главное — наработанная репутация и умение оценивать свои способности, чтоб эту репутацию не проебать. Негативных отзывов ещё не поступало.       — Мои отзывы не учитываются, я так понимаю?       — Ты сам виноват в том, что не умеешь со своей машиной обращаться, — Олег отстраённо пожимает плечами.       — Поумничай мне ещё тут, шкет, — Вадим легко треплет Олега по волосам.       — Завали, а. Ему помочь пытаешься, а он ещё чем-то недоволен, — Волков цокает и задумчиво мотает головой. — У тебя я что-то тоже стабильной работы не наблюдаю, кстати говоря.       За эти слова ему по голове прилетает лёгкий щелбан. А она ведь так и не перестала болеть.       — Ты разницы не чувствуешь. У нас с тобой доходы отличаются колоссально. Напомнить, кто платит за квартиру и еду? Я думал, мы к этому разговору больше не вернёмся.       — А хрен с тобой. Даже спорить не хочу.       — Вот и правильно.       Волков встает с дивана и проходится по комнате взад-вперёд, потягиваясь, разминая забитые суставы. Даже эти примитивные действия навевают на него жуткую усталость. Будь его воля, так бы и прирос к какой-нибудь горизонтальной поверхности. Олег берёт со столика пачку сигарет и выуживает из неё одну штуку, сразу же поджигая. Остальная пачка вместе с зажигалкой летит в руки Вадима. После первой затяжки тело становится совсем невесомым. Кажется: ещё чуть-чуть и можно будет взлететь, растворившись в воздухе. Олег находит опору в выпирающем подоконнике, присаживаясь на него.       — Нас кстати в клубешник сегодня зовут. Пойдём? — Вадим выпускает дым и разваливается на диване на всё свободное пространство.       — Кто зовёт?       — Шура, Слава, Джесс, Марго и так далее. Короче все наши.       Единственная более-менее стабильная компания, которую они завели в этом городе. Для Олега они все изначально были чужими. Чтобы не проводить свои вечера в одиночестве, пришлось адаптироваться, привыкать к сомнительным знакомым Вада. Даже спустя год довериться им полностью он не смог, но стал чувствовать себя более свободным и раскрепощённым. Олег этого не признаёт, но Вадим всегда говорит, что тот вписался к ним как родной с самого начала. Сам Волков до сих пор относится к ним с осторожностью — так говорит в диалогах с самим собой. На деле, эти люди стали ближе матери.       — По поводу?       — Тебе хоть когда-нибудь нужен был повод? Насмешил! Развеемся, отдохнём, повеселимся. Всё как всегда, — “как всегда” от Вадима не означает ничего хорошего.       — И ты как обычно в первую же минуту побежишь в туалет трахаться с очередной пассией, я угадал? — Олег даже не старается делать вид, что его это не задевает. Вроде бы пора привыкнуть. Вроде бы это одна из целей их выездов в клуб, вроде бы взрослые свободные люди, а всё равно обидно. Потому что неправильно это — ехать на встречу с друзьями, чтобы ни секунды не провести рядом с ними.       — Не завидуй, Волчик, будет и на твоей улице праздник. Или тебя тоже трахнуть за компанию? — другого ответа ожидать не стоило.       — Спасибо, обойдусь.       — Короче, ты со мной или нет?       Вопрос заставляет задуматься. Конечно, Волков был бы не против, если бы не знал весь вечер наперёд. Из раза в раз одно и то же. Алкоголь, танцпол, куча неизвестных людей вокруг, алкоголь, танцпол, алкоголь, пробуждение в незнакомом месте, головная боль, онемевшие конечности, крики чужого озлобленного парня. Последний пункт необязателен. А ведь он ещё от предыдущей попойки не отошёл. С другой стороны, киснуть дома хочется намного меньше, чем блевать в раздолбанном толчке.       — У меня башка трещит. Какой клуб? Я только из недельного запоя вышел, — здравый рассудок впервые побеждает.       — Как знаешь. Если станет скучно мариноваться в четырёх стенах, приезжай, — этот тон Вада отпечатался уже на подкорке мозга. Хрена с два всё пойдёт не так, как он изначально себе задумал.       — Ты всё равно уже всё сам решил. Никуда без меня не поедешь и в конечном итоге заставишь идти с тобой.       — И-мен-но, — протягивает Вадим. Слышно, как он наслаждается своей победой. Умеет же чёрт добиваться желаемого. Знает это, регулярно этим пользуется, ещё и кичится без конца. — Рад, что ты выучил этот урок.       — Иди ты, — Волков пальцами отстреливает сигарету прямиком в Вадима. Тот в ответ только смеется. Придурок. — Зачем тогда было интересоваться моим мнением? — вопрос заведомо риторический.       То, какое влияние Вадим имеет над ним, иногда подбешивает. С другой стороны, это уже давно стало обыденностью. Олег даже почти привык. Он ведь всё время, что они знакомы, полагается исключительно на него. Потому что Вадим, старше, опытнее, рациональнее. Потому что с самого детства только в нём Волков видел опору. С появлением Вадима появилась возможность делегировать хотя бы часть ответственности и проблем другому человеку. В нём была та опора, которой не было в родителях. Со временем Олег, конечно, научился справляться самостоятельно, быть отдельной независимой личностью, но по чистой привычке мнение Вадима остаётся приоритетным. Выдрессировал себе ручного пёсика. И, главное, верного до переломанных рёбер. В прямом смысле.       Резким движением Олег отрывается от подоконника. Спокойный вечер не удался. Смириться и принять свою участь — единственный выход. Хотя, в инвентаре припасён последний контраргумент, который Вадим без особого усердия бьёт вдребезги.       — Сам только что сказал, что пора завязывать, а теперь тащишь меня обратно.       — Во-первых, я сказал не совсем это. Во-вторых, в этот раз я надеюсь на твою благорассудность. Верю, что она у тебя ещё осталась. Я ж тебе не запрещаю пить и отдыхать. Меру просто знай. Или хотя бы постарайся не творить хуйню, — забавно, что Вадим всё ещё верит. Даже у Олега начинают проскакивать сомнения.       С этой стороны зайти не удалось. Значит сопротивляться точно бесполезно. Остаётся только плестись в ванну, чтобы вынуть шмотки из стиралки и самому слегка освежиться. В люди выходит как-никак. Мероприятие нередкое, но запарное. Собираться у кого-то на хате всегда приятнее.       За время сборов Волков успевает закинуться ещё двумя обезболами и таблеткой от тошноты. К ночи хоть человеком себя начинает чувствовать. И это, если честно, удручает. Валяться на полу в тотальном непонимании этого мира гораздо приятнее на пьяную голову, чем заниматься тем же самым, сидя в салоне такси и на трезвую. Это быстро исправимо. Не зря согласился ехать. Сейчас бы лез на потолок от разъедающей изнутри пустоты. И всё равно бы приехал — неизбежный исход.       Охранники на входе уже воспринимают Олега и Вадима за своих. Встречают их с улыбкой, приобнимают, похлопывая по спине, успевают даже короткий диалог завести, обменяться любезностями. Персонал клуба в принципе любит их компашку. Приходят регулярно, денег оставляют много, ведут себя не всегда прилично, но драки не устраивают, оборудование не ломают, посуду не бьют. Идеальные клиенты, если посмотреть на находящийся в клубе контингент. Как бы нынешний владелец ни старался сделать заведение более престижным, репутация уже устоялась. Это место больше воспринимается как притон, нежели приличный ночной клуб: предыдущий владелец постарался. Об этом Олег знает, потому что лично знаком с ним. А Вад в студенческие годы с его дочуркой встречался. С нынешним владельцем тоже пересекаться приходилось. Странный тип, но весёлый. Чересчур доверчивый, по словам Вадима. Может, именно это Олега в нём и настораживает.       Найти своих — задача трудная, но не невозможная. Минут пять блужданий вдоль столиков меж упоротых тел, и знакомые макушки попадаются на глаза сами собой. Уже успели напиться, пока Олег с Вадимом ехали. Ещё друзья называются. Даже через громкую музыку слышится смех. Наверняка Шура что-то исполняет. Общаться в таких условиях сложно, но этот паренёк способен повалить всех одним жестом.       Настроение резко повышается. Несмотря на сохранившуюся головную боль и не совсем жизнерадостные мысли в голове, он рад видеть этих придурковатых. Стукается со всеми кулачками и уваливается на диванчик, рядом с Витьком. До барной стойки сейчас он не дойдёт — вероятность стопроцентная. Внаглую Олег забирает со столика чей-то стакан и осушает его в один глоток. Либо коктейль безалкогольный, что в их компании невозможное явление, либо слабоалкогольный, для разгончика. Этого не хватает. На его счастье, Джесс встает из-за стола. Он готов поставить на кон свою съёмную квартиру, что она направляется к барной стойке. Олег цепляет её за руку и тянет на себя, вынуждая наклониться.       — Чего тебе, салага?       — Возьми мне пару шотов Егеря.       — Только после того, как мы наконец потрахаемся.       — Джесс, — Олег моментально хмурится. На неё, конечно, не сработает, но происходит это по привычке.       — Настанет день, и ты согласишься, — она дерзко улыбается и уходит.       Волков чувствует себя некомфортно. Музыка продолжает давить на уши. Вокруг все подпевают, пританцовывают, переговариваются. Он один сидит как неприкаянный. От Вадима уже и след простыл — ничего нового.       Волков так и застывает, уперевшись взглядом в переливающийся от прожекторов хрустальный столик. Витёк пихает его в бок, отвлекая от глубоких мыслей. А были ли вообще мысли в голове? Волков не помнит. Вряд ли. Они в последнее время в голове напрочь отсутствуют, если нет соответствующего повода. Перед носом Олега мельтешит протянутая сигарета.       — Киснуть дома будешь, а здесь надо кайф ловить, — улыбаясь, говорит Витёк.       Олег возвращает ему улыбку и подпаливает сигарету. Внезапно получается отвлечься, расслабиться. Без алкоголя всё равно не то.       —Нет, Волч, ты мне теперь должен минимум массаж ног. Там пиздец какая очередь, — внезапно появившаяся у его уха Джесс заставляет вздрогнуть. А в следующую секунду расплыться в искренне радостной улыбке, которая отдаётся болью в щеке. Блядство.       Два несчастных шота отправляются прямиком в руки. А ведь надежды на неё не было. Олег готов хоть сиюсекундно за массаж взяться. Ему только что буквально спасли жизнь.       А дальше всё идёт как по маслу. Даже голова перестает болеть. Музыка уже заполняет тело и даже заставляет пританцовывать, правда, на месте. На танцпол Волков выходить не собирается — так шансы подцепить кого-то снижаются. Сегодня не хочется. Сегодня тошнит от прошмандовок.       К барной стойке Олег бегает как по расписанию. Раз на четвёртый заебывает. Место как раз освобождается. Теперь уж можно беспрепятственно спиваться. Всё равно даже на то, что по бокам и сзади его регулярно толкают. Абсолютно до пизды, пока он растворяется в стакане и задушевных песен про алкоголь, сук и деньги. Атмосфера, что надо, если бы количество находящихся рядом людей не увеличивалось в прогрессии. К нему никто не приёбывается, значит можно этот факт игнорировать.       Накаркал блять. Симпатичная девчуля тут как тут оказывается рядом. Волков ловил на себе её взгляды — вполне однозначные — битый час, но только издалека. Теперь она слишком близко. Решилась-таки, похвально. Вот только Олегу чертовски насрать и на неё, и на её скромную компанию. Ещё и подлизывается, ножки свои оголяет, притирается так интенсивно, что Волков не уверен, что она не больная. На голову так уж точно. Другие к нему не клеятся. Как магнит для конченных баб. Он пытается отпихнуть её от себя, уйти от соприкосновений с открытой кожей, а она как назло едва на коленки к нему не залезает. Надоедают такие настойчивые, такие уверенные в своей привлекательности. Абсолютно бесполезные пустышки.       Два шота — он перестает обращать на неё внимание. Ещё два шота — уже без особого отвращения принимает все пошлости, которые нашёптывают ему на ухо. Шот — они целуются, даже не целуются — облизываются. Мокро, мерзко. Заводит же блядь. Два шота — Волков не помнит, как они оказываются в туалетной кабинке. Тошнотворный запах. Воротило бы невозможно, если бы рецепторы в какой-то момент не отключились. Кабинка знакомая. Тут где-то должна быть оставленная Волковым кривая надпись: “секс для бедных”. Какой же идиотизм. Но в его случае звучит очень реалистично. Учитывая, что писал он это ровно в тот момент, когда на нём скакала тощая блондинка. В тот момент фраза как нельзя лучше описывала ситуацию, потому что они вдвоём пропили свои последние деньги и секс стал единственным развлечением.       Разукрашенная шалава уже стоит перед Волковым на коленях, тянется к ширинке. Олег старается не думать об этом. Ненавидит такие моменты всей душой. Никакого морального удовлетворения не получает. Ладно б ещё в его вкусе была. Или хотя бы симпатичная. А эта выглядит так, будто сегодня-завтра сдохнет. Её даже не жалко. Такие не заслуживают жить долго. Разве что жить, чтобы обслуживать таких, как он. Волков делает ей одолжение, когда предоставляет член в её распоряжение. Наверняка такому убожеству и бомж бы не дал. А Олег вот благотворительностью занимается.       Как бы бедолага не старалась сосать, Волков просто не чувствует этого. Инициатива исходила с её стороны — пусть сама отдувается. Чтобы ощущать, Олегу нужно усерднее, нужно жестче. Она берёт глубже. И никакого намёка на рвотный рефлекс. Вот же шваль.       — Блядь, уберись, — шлепком он убирает её руки с члена. — Сосёшь часто, а делать это хорошо так и не научилась, — после этих слов она стонет, не отстраняясь. Её ещё и возбуждают оскорбления. Джек-пот ебать!       Если сука любит, когда с ней обращаются грубо, Волков не может отказать ей в удовольствии. Ему не сложно схватить её за волосы, насадить так, чтобы её потрескавшиеся губы упёрлись в лобок. А она всё кайфует.       Через тонкие стенки кабинки слышатся стоны. Отчётливые мужские стоны. Не один Волков, значит, развлекается подобным образом. Ему, по крайней мере, хватает мозгов делать это тихо. От такого минета даже томно дышать стыдно, не то что стонать. Парню по соседству видать попался экземпляр получше.       Деваха в руках Олега уже начинает брыкаться. Он даже не думает отпускать. Знает наверняка, что ей нужно ещё. Она недостаточно постаралась. Краем глаза он замечает, как она плачет. А вот это уже начинает возбуждать. Передохнуть ей Олег всё же дает. Не хватало ещё труп в глотку ебать.       Как только она присасывается обратно, стоны за стенкой становятся громче. К мужским прибавляются женские. И Волков готов поклясться, что в этой какофонии звуков он отчётливо слышит голос, который ни с каким другим не перепутать. Вадим, сукин сын. Меньшего от него Олег и не ожидал. Тот себя ведёт не хуже элитной бляди каждый раз, когда трахается. Иногда чересчур наигранно, но его партнёрши не замечают.       По вискам бьёт возбуждение. Давно пора. Теперь жалкое подобие минета хоть приносит удовольствие. Волков активнее двигает чужой головой по своему члену. Даже легонько постанывать начинает. Вот уж развезло с нихуя. Может сучка хоть стараться начала. Самой наверняка надоело.       Чужие стоны становятся только громче. Хватает считанных секунд, чтобы испачкать лицо девки в своей сперме. А она, дрянь, сидит на коленях с открытым ртом, легонько дрожит. Только теперь Волков видит, что она сидит с рукой меж своих ног, а её трусики валяются на заляпанном мочой полу, в районе унитаза.       Шум в соседней кабинке стихает резко, возвращая Олега в реальность. Он открывает дверь кабинки, хватает девушку за руку, приподняв, вышвыривает её за пределы, ногами провозит её трусики по полу вслед за хозяйкой — руками трогать их мерзко.       Он запирается в кабинке один. Натягивает на себя штаны, застегивает пуговицу и ширинку. Прокручивает в голове все события. Дверь дергается из-за того, что по ней бьют, доносятся истерические женские крики. Придушить бы мразь. В ноздри внезапно врезается едкая вонь. Горло моментально стягивает. Еле как уперевшись в стену, Волков скручивается перед толчком и блюёт. От горечи и кислоты, оставшейся на языке, его выворачивает ещё раз и ещё. Щёку режет. Пластырь оказался приклеенным к полу. Рана разошлась. Снова чувствуется кровь. Волков сплевывает густую слюну и уже ничего не видит перед собой. Вытирает рот и щёку рукавом и выходит из кабинки, даже не промыв за собой. На удивление, за дверью уже никого нет.       Холодная вода ощущается приятнее всего за прошедший час. Он полощет рот, но от поганого привкуса рвоты избавиться не удается. Ещё раз сплёвывает слюну. Всё перед глазами вертится. В отражении на него смотрит какой-то труп с покрасневшим лицом и лопнувшими в глазах капиллярами. К горлу опять подступает тошнота, но сейчас её хотя бы можно проконтролировать. Ничего не видно. Глаза заплывают непроизвольным слоем влаги, от чего их ещё сильнее щиплет. Олег находит опору только в стене за спиной, не обращая внимание ни на что вокруг.       — Волч, ты в норме? — уши будто закладывает на этой фразе.       — Вад, поехали домой, — Волков склоняет голову на грудь перед собой. Улыбается совершенно непроизвольно. Да когда ж всё это кончится.       Бег прерывается резко. Не потому, что впереди пропасть — потому, что страх отступает. Погони больше нет. А обернуться не получается: тело будто парализовано. Шаг назад сделать невозможно. Теперь уже накрывает паника. Он не знает, что делать. Он ненавидит делать выбор.