Ещё немного нарушенных правил

По саду разносился медовый аромат вербены, смешанный с густым розовым духом. Уже не такой яркий, как в августе, но всё ещё тёплый. Жужжали пчёлы, в кустах мелькали роскошные павлиньи хвосты. На столе, на скатерти из белёного льна, стоял тонкий костяной фарфор, расписанный незабудками. От чая в чашке поднимался парок, его вид завораживал. Тихо. Величественный особняк, старый пруд, плетёное кресло с мягкой подушкой — десятки мелочей, создающих уют и ощущение дома. Парадный въезд, доспехи, фамильные портреты, лепнина и золото — десятки других мелочей, показывающих величие и мощь семьи, которая некогда заправляла половиной всей морской торговли магической Британии. Те времена прошли. Ошибка за ошибкой, поколение за поколением род Малфоев скатывался по склону, и вот он — Люциус Абраксас Малфой, — лежит, жалкий и переломанный, у подножья. Всё, что осталось в нём от тех, прежних Малфоев, это непомерная гордость и горсть золотых галеонов. В сравнении с богатством предков его состояние — пыль. В сравнении с теми, кого Малфои растили в прошлом, его наследник — изнеженная бездарность. Трудно учить ребёнка тому, на что не способен сам. Ещё труднее готовить его к будущему, каждую минуту ожидая, что будущее это не настанет вовсе. На левом предплечье дёргала, как нарыв, уродливая метка, напоминание о радикальных взглядах отца и о дурной юности. Гордился, восхищался, преклонял колени, думал о том, что видит перед собой настоящего тёмного лорда, сюзерена, под чьи знамёна не стыдно встать. Думал — вернёт утраченные привилегии, вознесётся на вершины власти, разгонит жадных тупых грязнокровок, которые думают, будто всё знают лучше. Не ожидал, что придётся направить палочку на ту толстую мерзкую тётку и произнести убивающее проклятье, а потом, дома, рыдать и запивать ужас дорогим виски. Глупо-глупо-глупо! Преступно. Необратимо. Есть решения, последствия которых останутся на всю жизнь. — Нотт, — проговорил Люциус, силой вырываясь из своих мыслей, и кивнул собрату по несчастью. — Садись, друг мой. Не друг, конечно. Тучный, широкоплечий, загорелый дочерна, со шрамом во всё лицо. И не скажешь, что аристократ. Хотя, только наедине с собой, можно признаться: они все не аристократы, а торгаши. Их состояние не добыто в войнах и завоеваниях, а заработано на поставках шелков, шоколада, чая, шерсти мантикор, ковров-самолётов, рогов нарвалов и прочих ценностей. Но от той, настоящей аристократии не осталось и следа — ей больше нет места. Где Слизерины? Певереллы? Гриффиндоры? Где все другие, чьи имена вписаны в учебники? Развеяны прахом. — Красиво живёшь, Малфой, — сказал Нотт, опускаясь в кресло напротив и бесцеремонно наливая себе чаю. — Аж зависть берёт. — Зависть — скверное чувство. — Не сквернее прочих, в которых я варюсь, как в мордредовом котле. Ну, давай уже. — Начни ты. Я предоставляю это право гостю. Поморщившись, Нотт резко задрал рукав своей рабочей, с клёпками и ремнями, тёмно-зелёной мантии. Разумеется, на внутренней стороне мускулистого предплечья, поверх толстых как верёвки вен отчётливо проступала татуировка — череп, изо рта которого выползала змея. Люциус медленно сдвинул собственный широкий рукав, расстегнул жемчужную пуговичку на манжете рубашки и продемонстрировал всё ту же метку. Чёрная, зудящая, совсем не такая бледная, как три месяца назад. Оба молча привели себя в порядок. Нотт шумно хлебнул чаю. Он умел демонстрировать светские манеры, просто не любил. — Он возвращается, — наконец, сказал Люциус, хотя это было и без того очевидно. — Это невозможно. — Метка оживает. И некоторые слухи… — Люц! Это невозможно. Это противоречит законам магии и здравого смысла. — Возможно или нет, но он возвращается. — Он мёртв! — Тела не нашли. — Рассыпался, растворился, рас… — Нотт сделал ещё один большой глоток и вытерся тыльной стороной ладони. Сыпанул в рот горсть крекеров и захрустел ими. — Видишь ли в чём дело, мой друг, — медленно проговорил Люциус, обводя пальцем контур чашки, — у тебя есть сын. Уверен, в том невозможном случае, если наш господин вернётся, для него станет честью присоединиться к числу Пожирателей Смерти. Нотт резко напрягся, посмотрел цепко, холодно. — К чему ведёшь? — У меня тоже есть сын. И, поверь мне, если это будет нужно ради его безопасности, он получит метку. Гипотетически. Я не лучший отец и признаю это, и я совершил много ошибок. Однако, выбирая между тремя сотнями грязнокровок и одним Драко, колебаться я не буду. Но… — Но? — Но, на мой взгляд, ради собственной безопасности Драко лучше не попадать в ситуацию, где ему могут поставить такое украшение. Даже гипотетически. — Он не может быть жив. — Но он также может не быть мёртв. Шестой курс, защита. Разница тонкая, но она существует. Замолчали. Вдалеке крикнул павлин, ему ответил другой. Их голоса неизменно напоминали Люциусу вопли покойной госпожи Блэк. Ностальгия. Интересно, наследничек-Блэк спрятался в лондонском особняке? Чем занимается? Бедняга Северус, напился в хлам, повествуя о том, как лютый враг ускользнул у него из рук, а всё из-за проклятого Поттера. На два уха, достали, что Северус, что Драко: Поттер то, Поттер сё. За сумасшедшего, но всё же полезного домовика и за скандал в Совете попечителей у Люциуса и у самого был к мальчишке счёт. Но не целыми же днями ныть, правда? — Положим, он не мёртв, — тихо произнёс Нотт, — что тогда? — Немёртвое нестабильно, оно стремится к одному из двух состояний. Боюсь, в нашем случае… — Он не стал заканчивать, просто коснулся своей руки. Очевидно, оно не горело желанием умереть поскорее. — Тогда нам надо натирать воском хорошие верёвки. — Грубовато. Я, пожалуй, подумаю над другими способами. — Зелье? — Дорогой друг, так вышло, что я тоже пока стремлюсь к жизни. Причём, желательно, к жизни комфортной и безопасной. И на этом моменте я позволю себе резко сменить тему и показать тебе… этот портрет. Добытый кровью и потом, точнее, лестью и деньгами. Не факт, что точный — но уж какой есть. Нотт взял белый плотный лист бумаги и скривился: — Зачем мне сраная азиатская мартышка? Люциус рассмеялся. — Твой расизм очарователен, мой друг. Если ты немного отложишь его в сторону и взглянешь более толерантно, ты поймёшь, что он очень красив. — Имел я твою толерантность… — Но пригляделся. — Думаю, даже ты в своей глуши слышал про Международную конференцию магов в Будапеште. И про… неожиданных участников. — Угу. — Вряд ли ты слышал, однако, что в Хогвартсе в этом году пройдёт Турнир трёх волшебников. — Они сдурели? — Ещё интереснее, хотя и крайне предсказуемо: это будет Турнир четырёх волшебников. И есть некоторая вероятность, что господин, о которым ты так неуважительно отозвался, посетит Хогвартс. На этот раз Нотт промолчал. Ждал продолжения, и Люциус не стал его томить. — Красота ситуации в том, что школу Хогвартс почтит визитом самый опасный тёмный лорд Китая, как минимум, в этом столетии. — Этот? — Имя Вэй Усяня, как сообщает мой источник, до сих пор стараются не произносить в приличном обществе. Он сеял разрушения, проливал реки крови. А затем… О, затем — моя любимая часть этой истории. — Просто ради театральности Люциус разлил по чашкам горячий чай. Получил яростный взгляд. — Чтобы его убить, понадобились усилия нескольких армий. В итоге он погиб. Но вернулся. Нотт снова посмотрел на рисунок. Портрет был неподвижен, особой точностью не отличался — просто набросок тушью. У юноши были длинные волосы, собранные в хвост, узкие вытянутые к вискам глаза и выразительная улыбка. — Вернулся. — Вернулся. А теперь мы торжественно встречаем его в Хогвартсе, и нам однозначно забудут сообщить некоторые детали его биографии. — А мне они зачем? — Подумай! — повысил голос Люциус. Выдохнул. — Подумай головой, Нотт. У нас есть не-мёртвый тёмный лорд. И нам на голову падает ещё один тёмный лорд, который из мёртвых вернулся. Не высоковата ли концентрация? Старый друг медленно поднял взгляд. Его лицо не изменилось, только губы сжались плотнее. — Я вижу два сценария. Либо Вэй Усянь станет сообщником тёмного лорда и поможет ему вернуться. Либо… — Устранит конкурента? — Если будет знать, что это конкурент. Если увидит в нём угрозу. Всё же прямо сейчас тёмный лорд Вэй Усянь имеет перед нашим некоторые примущества. — Малфой… Ты серьёзно сейчас? Ты хочешь… — Мой друг, это ведь не наша лига. Мы не столь могущественны и не так сильно жаждем власти, чтобы бросаться с головой в подобную авантюру. С другой стороны, два тёмных лорда наверняка найдут… что не поделить. Нотт дал клятву о неразглашении и ушёл, мрачный, как фестрал в декабре. Люциус прикрыл глаза. До начала Турнира трёх… четырёх волшебников оставался месяц.

***

— Приступим, господин министр? — спросил Барти Крауч, открывая папку с документами. Корнелиус Фадж протирал лоб платком, жаловался на жару и на метеорологический отдел, который снова напортачил с погодой в кабинетах, хотя температура была вполне комфортной. Нервы, избыток жирной пищи и невоздержанность в употреблении алкоголя. И больная печень. — Да, да, давайте уже разделаемся с ними! Барти, неужели мы ничего не можем… В конце концов, французы просто их проигнорировали! — Да, господин министр. Поэтому мы поступаем иначе. — Ох… Мало мне было Блэка! И… Дамблдора, и квиддича этого, чтоб он был неладен! Ну, ладно, выкладывайте уже! — Министр, — сухо сказал Барти Крауч, борясь с отвращением, — население магической Британии, по переписи позапрошлого года, миллион двести шестьдесят три человека, исключая магические народы без зарегистрированных палочек. Население магического Китая, по оценкам, представленным на конференции, двадцать три миллиона человек, что выше общеевропейского показателя минимум на двенадцать процентов. Вам выгодно, господин министр, чтобы в любой ситуации Верховный заклинатель Китая считал вас другом и союзником. Фадж побледнел и пожелтел. — Я не утверждаю, что они собираются воевать с Европой. Более того, в перспективе двадцати лет я считаю этот сценарий маловероятным. Тем не менее, Британии необходим этот контакт. — Да, я понимаю. Вечно вы нудите, Барти! Я же и без того всё понимаю, просто ощущаю, так скажем, хех, некоторую усталость. Все мы люди, да? Ну-с, разделаемся с этим побыстрее. Кого нам ждать? Они сидели в небольшой гостиной при кабинете министра, здесь всё было обставлено вычурно, в стиле эпохи Регентства: мебель на гнутых ножках, шторы, картины с военными сюжетами в золотых рамах. Даже стол напоминал скорее чайный, а не рабочий — круглый, украшенный резьбой. Барти Крауч извлёк первый лист бумаги и положил его на стол. Рабочие документы всегда удобнее хранить так, а не в свитках. — Хм… — Глава делегации, — проговорил Барти Крауч, когда Фадж в достаточной мере изучил портрет. — Родной брат Верховного заклинателя. А поскольку у них феодальная система, он также и наследник, известен как Второй Нефрит, символ физического и нравственного совершенства. Имя при рождении — Лань Чжань, уважительное — Лань Ванцзи, титул — Ханьгуан-цзюнь, что означает «Господин, несущий скрытый свет». — Хань-кто? — Хань. Гуан. Цзюнь. Именно так к нему нужно обращаться. Первое имя — для семьи, второе — для друзей и тех, кто его хорошо знает. — Не допустив, чтобы из груди вырвался обречённый вздох, Барти Крауч добавил: — Вас тоже вряд ли называют дома «мистер Фадж» или «Корнелиус Освальд Фадж». — Логично. Очень логично. — О младшем господине Лане мы знаем немало. Тридцать шесть лет, неженат, ведёт аскетичный образ жизни, не употребляет мяса и не пьёт алкоголь. Превосходный воин, показал себя в ходе военной кампании примерно восемнадцать лет назад. Никогда не участвовал в политической деятельности. На этом всё. — Всё?! И это вы называете «немало»? Каких подстав ожидать, каких любовниц предлагать?.. — Официально — всё. Неофициально: человек ледяного нрава, почти не улыбается. Прекрасно образован и воспитан, но может быть холоден до грубости. Вероятно, музыкант. Думаю… — Барти Крауч позволил себе паузу. — Попытка предложить ему любовницу может привести к катастрофическим последствиям. Учтите, сэр, именно он будет принимать все решения — брат дал ему полномочия говорить от своего имени. Фадж смежил морщинистые веки, бакенбарды у него вспушились. Сердитый мопс. — Теперь второй участник, спутник Лань Ванцзи. — Следующий лист бумаги с портретом. — Мо Сюаньюй, также известный как Вэй Усянь. Имя при рождении — Вэй Ин. Двадцать пять лет, бастард главы одного из великих кланов, отец мёртв. И здесь, господин министр, мы имеем некоторое несовпадение. Барти Крауч полистал свои документы — не чтобы освежить блестящую память, а чтобы дать Фаджу время на осмысление предыдущего блока информации. — Мо Сюаньюй — юноша жалкий и непримечательный, считается сумасшедшим. Безвреден. В отличие от Вэй Усяня, который заметно старше него и пятнадцать лет назад считался самым опасным магом своего столетия, а потом пропал. — Самым опасным?.. — Куда опаснее Того-Кого-Нельзя-Называть. Однако сейчас официальная власть считает его союзником и настояла на включении в делегацию. — Куда опаснее… И вы согласились?! — Это не был вопрос, министр. Нас проинформировали, что Вэй Усянь, он же, по нашим сведениям, Мо Сюаньюй, будет сопровождать Лань Ванцзи. По неофициальной информации, этот человек падок на алкоголь и женщин, крайне любопытен, исследователь. Лань Ванцзи считает его другом. — Хотя бы друг! Через него можно?.. — Только в экстренных ситуациях. Напомню: мы не знаем всех их возможностей. И нам нет нужды вступать в конфликт. Однако вы правы, министр, Вэй Усянь или Мо Сюаньюй может быть удобен для отвлечения внимания — если потребуется. — Ох… Подарки? Что вообще… В этом плане китайцы были не сильно лучше гоблинов и куда сложнее вейл. — Подарки возможны только в формате обмена. Поскольку официально все делегации встречает Дамблдор, это будет неуместно. Но если вы назначите личную встречу… Сколько людей, гораздо более компетентных, талантливых и сильных, претендовали на министерское кресло. И что они все получили? Фаджа. В свете последних событий, этот выбор может стоить им очень дорого.

***

Холодно. Как же ему было холодно, несмотря на жар камина. Вечный неразрешимый конфликт — ледяные объятия смерти и жалкие судороги жизни. Какая печальная ирония! Лишённый тела, он не ведал ни холода, ни голода, ни жажды. Не мог действовать — не мог страдать. Но, обретя жалкую физическую форму, он сполна испытал все прелести бытия живых. Ещё сильнее, чем холод, терзала зависимость, беспомощность. Он держал палочку в хилой ручонке, но не мог сам поднять голову, чтобы сменить ракурс. Не мог сам принимать пищу, даже скудную — змеиный яд, смешанный с козьим молоком. Оставалось радоваться, что всё усваивалось целиком, и это тело не требовало отправления нужды. Итак, он был жив. Все эксперименты удались. Он первым в истории вернулся из мёртвых, не потеряв собственной личности. Пожертвовать пришлось только красивым лицом. О, да, Том Риддл был красив — настолько, что женщины нередко оборачивались ему вслед, заворожённые точностью черт, густыми мягкими кудрями и пронзительными карими глазами. Возраст не испортил его, а придал ещё больше благородства и стати. Сколько мальчишек следовали за ним, не осознавая, что испытывают, помимо восторга, ещё и влечение — древнегреческого толка. Это всегда забавляло. Том Риддл никогда в жизни не знал того, что называют плотским желанием, и никогда не осквернял себя вознёй на постели. Зато отлично умел пользоваться тем, что столь многие его отчаянно хотели. Всё в прошлом, этого инструмента он лишился навсегда. Новое тело привлекательным не будет. Повезёт, если удастся выстроить что-то относительно похожее на человеческое. — Хвост! — сипло позвал он. — Почитай мне газету. Новость о Турнире трёх волшебников мусолили все, кому не лень. Том Риддл размышлял. Любая суета в Хогвартсе требует особого внимания — в конце концов, там Гарри Поттер. От того, что происходит в школе, зависит, удастся ли до него добраться. А добраться было надо. В ту ночь, когда он пришёл убить ребёнка из пророчества, что-то случилось. И, обретя человеческую ясность сознания, Том Риддл осознал: то заклятие отскочило не просто так. В Гарри Поттере было что-то особенное. А выпущенная ему в лоб Авада Кедавра только усилила это «что-то». Сделала младенца смертельно опасным для великого тёмного лорда. Если уж брать кровь врага для возвращения тела, то кровь Гарри подойдёт лучше всего. Все прочие — просто масса. А вот Гарри однажды сумел его одолеть. Потеря родителей обострила его ненависть, неудачное столкновение в борьбе за философский камень сделало противостояние личным. Да, Гарри Поттер нужен для ритуала. Если бы удалось вытащить из плена юного наивного фанатика, младшего Барти Крауча, он проник бы в школу под чужой маской и следил бы за Поттером до того момента, когда тот потребуется. Но старший Крауч хватки не растерял. Не пробиться. В прямом смысле слова — мышь не проскочит. Точнее, крыса. Хвосту не удалось пробраться даже сквозь внешний периметр. Так ещё и едва унёс ноги — параноик-Крауч добавил защиту против анимагов. Видимо, визит Берты Джоркинс на него сильно подействовал. Значит, пока без толкового слуги. И с ритуалом непонятно. По одним расчётам, нужна была просто ненависть врага. По другим — он должен был показать, что достоин сравняться с тем, кого воскрешает. Что за «достоинство» такое получалось в рунах, никак не удавалось разобрать. Хвост нудно, дрожащим голосом читал про отставку престарелого главы департамента транспортного сообщения.