Снято без цензуры

Сын вызывает раздражение. Бен делает скидку на то, что Джона воспитывали хер пойми как, а, едва он повзрослел, «Vought» пропустила мальчишку через камнедробилку, чтобы вылепить идеального супергероя Америки, однако, глядя на Хоумлендера, Солдатик думает, что Джон головой пользуется лишь для того, чтобы сказать очередную чушь. Думать его не научили, это всегда кто-то делал за него, однако Хоумлендер настолько уверен в себе, что позволяет себе давить на Бена своим положением в Семерке. — Ты в Башне… недавно, — Джон, снисходительно улыбнувшись, разводит руками, — и не понимаешь, как теперь все устроено в компании. Нужно быть проще. У толпы интеллект овечьего стада, слишком замысловатый сюжет они не поймут. — То есть, из-за того, что твои фанаты — недоумки, я тоже должен выглядеть идиотом? Чтобы не выделяться и быть с тобой на одной волне? — насмешливо уточняет Бен. По лицу Хоумлендера проходит судорога, он усмехается одним краем рта, вперившись в Солдатика немигающим взглядом. Его глаза становятся похожими на пару стеклянных бусин, пустых и ничего не выражающих. Когда Джон обижается, лицо у него застывает, становится как у манекена. — Люди приходят в кино за развлечением, — поясняет он сдержанно. Эшли Баррет, раздражающе рыжая, в кричаще-оранжевом пиджаке, морщит лоб, переводя взгляд с одного супера на другого. Она взволнованно сжимает побелевшие пальцы, стараясь слиться с обстановкой кабинета, стать одним целым с кожаным креслом, даже дышит тише мыши, чтобы не напоминать о своем присутствии. Бен не знает, кто пугает Эшли больше — он или Хоумлендер, но рад, что хотя бы одна рыжая бестия не пытается выесть ему мозг чайной ложкой. — Я видел твои последние фильмы, — Джон позволяет себе наглую усмешку; у Солдатика ладонь горит от желания отвесить ему подзатыльник. — Они были… очень неплохи для своего времени. — Они были лучше всего того дерьма, что «Vought» штампует сейчас. В них был смысл. Идея. А не только жопы в спандексе, снятые крупным планом. Джон самодовольно вскидывает голову. — Видишь, в чем разница? Даже мой зад популярнее, чем ты. — Твоим задом и бродячая собака побрезгует, не обольщайся, — отмахивается Бен. Хоумлендер уязвленно поджимает губы, но его это не трогает: сам виноват, нечего нести херню, тем более в разговоре с отцом. — Просто сценарий такая дрянь, что на задницу смотреть приятнее. Даже на такую, как у тебя. — Сэр… — лопочет Эшли и заискивающе улыбается, когда Солдатик поворачивается к ней, — я понимаю, что вы привыкли к более классическим сюжетам кинематографа, но этот сценарий написан в соответствии с предпочтениями целевой аудитории. Солдатик презрительно кривит губы. — Стада, ты хочешь сказать. Улыбка Эшли выходит натянутой и жалкой, словно ей в тягость находиться рядом с ним. — Называйте, как угодно. Но это то, чего ждет публика: простая история о возвращении домой, о воссоединении отца и сына… — Да уж, простая. История Джека и Джилл куда зажигательнее этой поеботы, — Бен кивает на увесистую папку со сценарием, которую Эшли держит обеими ладонями, будто кто-то может ее отобрать. — Я смирился, когда вы решили превратить фильм в ебаный мюзикл, чтобы у Зажигалки и твоего смуглого дружка было побольше экранного времени… Бен почти со злорадством отмечает, как Баррет взволнованно втягивает носом воздух, сглатывает, напрягая шею. Ее взгляд из кроткого и просящего делается недоверчивым, с затаенной злостью в самой глубине зрачков. Так беспокоится о муже? Тогда не следовало проталкивать его в Семерку, целее был бы. Бену не верится, что этот тип в золоченых сапогах, похожий на танцора из Лас-Вегаса, в отсутствии Эшли вышивает и почитывает Библию. Чем праведнее образ, тем больше чертей. — Но я не собираюсь изображать слюнявого идиота, не способного и шагу ступить без помощи сопляка с раздутым самомнением, — Бен смеряет Хоумлендера почти брезгливым взглядом. Джон в ответ приосанивается, выпрямляет спину, отважно встречаясь глазами с Солдатиком. Мышца на его щеке дергается, из груди вырывается рваный вздох. С Беном Хоумлендер контролирует себя хуже, чем с остальными. Видимо, потому, что ожидал от отца безоговорочной поддержки. Бен с усмешкой качает головой: ну, нет, одобрять любой пиздец, что задумает Хоумлендер лишь потому, что он — сын Солдатика, Бен не собирается. Не для того он столько лет провел в ебаном ящике, чтобы потакать комплексам ссыкуна, не способного и шагу ступить без чужого одобрения. «Vought» хорошо постарались, вырастили из его сына отличное орудие, послушное, исполнительное, но совершенно бесхребетное. И разбираться с последствиями приходится Бену. Вместо того, чтобы тискать моделей, он вынужден копаться в этой поеботе. — Так и быть, — выдыхает Бен, покачнувшись с пятки на носок. Просунув большие пальцы за ремень, он смотрит на Эшли, замершую перед ним опоссумом. — Я сам внесу правки в сценарий. Распишу для идиота-сценариста, где именно он облажался. Надеюсь, хотя бы так у него получится сделать не полное говно. Хоумлендер тихо смеется. За беззаботным видом Джон тщательно скрывает недовольство, однако воздух в кабинете густеет от напряжения, как перед ураганом, а его глаза отливают арктическими льдами. — О, нет, сценарий ты менять не будешь. Все останется как есть. Меня все устраивает, значит… — Значит, все еще хуже, чем казалось, — чеканит Бен, поворачиваясь к сыну. Споры в семье — это нормально, однако в груди свербит и ноет от того, что они в очередной раз сталкиваются лбами. Солдатик ждал, что Джон будет к нему прислушиваться. Бен ведь опытнее. Да, провел в морозильнике почти четыре десятка лет, но «Vought» строилась при нем, Бен помог ей расцвести вместе с Кларой и остальными. Да, уебки в компании были всегда, но они вели «Vought» вперед, а Хоумлендер хочет только внимания и подчинения, в том числе и от Солдатика. Бен зло щурится, не сводя взгляда с сына. С чего Джон взял, что он в Башне главный? Возомнил, что сильнее? Будь это так, Хоумлендер справился бы сам с Бутчером, а заливал в уши Солдатика всякую слащавую дрянь про семью. — Ты не будешь переписывать сценарий, — Джон своенравно дергает нижней челюстью, — ты в этом не разбираешься. — Ты вообще ни в чем не разбираешься, но это не мешает тебе изображать главу компании, — Бен отодвигает стул, садясь напротив оцепеневшей Эшли, рывком продвигает к себе папку со сценарием и хватает со стола карандаш. Хоумлендер, ринувшись вперед, с размаху опускает ладонь на столешницу. Эшли вздрагивает всем телом, подскочив вместе с креслом, Солдатик сжимает в кулаке карандаш и медленно поворачивается к сыну, чей взгляд острее армейского ножа. — Слушай, — Хоумлендер тянет губы в улыбке, морщится, сводит над переносицей брови, подергивает подбородком: из-за накала эмоций он будто не владеет собственным лицом. — Ты, похоже, не понимаешь. То, что я позволил тебе… — Позволил? Мне? — Бен нарочито медленно поднимается на ноги. Джон сглатывает, но не двигается с места. — То, что ты носишь нарядный плащ, не делает тебя крутым или главным. И если ты делаешь херню, я прямо скажу об этом. А это… Бен бьет кулаком по папке со сценарием. Эшли, побелев, отъезжает подальше от стола вместе с креслом. Она вся сжимается, втягивает голову в плечи, стараясь стать меньше пылинки. Солдатик досадливо дергает бровью; как будто кто-то ее тронет. Да, он уже убил одну лицемерную рыжую суку, но Баррет как хомяк, на нее попросту рука не поднимется. Бен шагает вперед, почти вплотную приближаясь к Джону. Хоумлендер моргает, однако продолжает стоять. Солдатик издевательски скалится: похоже, кто-то в себя поверил. Легко быть крутым, когда рядом есть тот, кто прикроет и вытащит из дерьма. — Совершенно шизофреническая поебень. Такое даже под малярией после бутылки джина не напишешь. И если у сценаристов хватает фантазии только на это, а у тебя не достает мозгов осознать, в какой херне ты планируешь сниматься, значит, мне придется проследить, чтобы ваше ванильное поколение не спустило в трубу то, над чем работали несколько десятилетий. Карандаш жалобно хрустит в кулаке Бена, ломается легко, крошится словно печенье, но он этого не чувствует. В груди горит, жар разрастается из точки, ширится, раздувается, давит тяжестью, словно под ребрами у него расплавленный свинец. Солдатик видит, как недобро темнеют глаза Хоумлендера, но не собирается уступать. — Так что сделай одолжение, подбери слюни. — просит Бен. — Если уж сам не хочешь работать, то хотя бы не мешай другим. — Знаешь, может, лет пятьдесят назад это бы сработало, — Хоумлендер изображает участливую улыбку, но его глаза блестят осколками льда, — но времена изменились, как и люди. Ты поймешь, когда немного освоишься. — Сосунки во все времена одинаковы, — ухмыляется Бен. Эшли хлопает ресницами, переводя испуганный взгляд с одного супера на другого. — Я уверена, у нас получится найти компромисс, — мягко заверяет она, и Хоумлендер зло дергает подбородком, — новое видение может оказаться полезным, и нельзя не признавать опыт Солдатика… — Видишь, — Бен сардонически выгибает бровь, — даже Эшли понимает это лучше тебя. — У Эшли мозгов не больше, чем у капибары. Не обижайся, Эшли, — Джон изображает сердечную улыбку, от вида которой Баррет сильнее бледнеет и вжимается в спинку кресла. — А тебя просто бесит, что все о тебе забыли. Если бы не я, ты так оставался в том гребанном ящике, и никто бы о тебе не вспомнил. Потому что одни уже умерли, а другим плевать. Эшли порывисто вскакивает, заметив изменившееся выражения лица Бена. — Пожалуйста, давайте не будем ссориться, — просит она, — это же всего лишь сценарий, все можно скорректировать… Солдатик едва ее слышит из-за шума крови в ушах. Голову сдавливает, словно вместо воздуха — сырой бетон, сердце начинает биться об ребра, все быстрее и быстрее с каждой секундой, и жар растекается по всему телу, словно по венам пускают крутой кипяток. Хоумлендер прячет в уголках губ высокомерную усмешку, смотрит с вызовом, уверенный в своей правоте, и ярость, подогреваемая внезапно проснувшейся паникой, толкает Бена вперед, провоцирует взять его за горло, потому что воспоминания о герметичной камере, так похожей на гроб, рвут сознание в клочья. Перед глазами пляшут цветные круги, тело становится неповоротливым и тяжелым, но Бен скорее нажрется битого стекла, чем поддастся слабости перед сыном. Джон не поймет. Хоумлендер слишком многое прощает себе, но безжалостен к окружающим, и его одобрением Бен мог бы подтереться, но Солдатик ни за что не откроет ему свои тревоги и боль. Он же не девчонка, чтобы ныть и жаловаться. Достаточно, что Джон ноет и хнычет по любому поводу. Тяжелая ладонь Бена опускается, на плечо Хоумлендера, с силой стискивает. Джон смотрит на руку отца с надменным видом, скорчив дурашливую гримасу, но его шея напрягается под воротником с золоченым узором, жилы натягиваются, когда Солдатик резко притягивает его к себе, едва не вжимаясь своим лбом в его. — Обо мне хотя бы было, кому вспоминать. Тебя же все забудут, едва твой ебальник уберут с билбордов. Я творил историю, а ты — творил хуйню. Так что сядь и не мешай взрослым заниматься глобальными делами. Хоумлендер презрительно дергает верхней губой. — Это Гироргазм ты называешь глобальным делом? — Идея была куда масштабнее конечного результата, — Бен не собирается рассказывать, что для Гироргазма планировали выделить целый остров, но из-за бюрократии не сложилось, и даже Кларе не удалось договориться. Сейчас бы с этим проблем не возникло, однако Солдатика не привлекает Гироргазм — он откровенно брезгует современными суперами, а некоторым девкам не присунет и с сотней презервативов. Он слегка ослабляет хватку, и Хоумлендер тут же выворачивается, отступая. Джон поправляет перчатки, чуть оттягивает ворот, силясь скрыть нервозность, и отходит к окну, повернувшись к Бену спиной. Плащ раскачивается в такт шагам Джона, Солдатик смотрит на звезды на его плечах и думает, что воспитывать и учить сына уже поздно. Злость на «Vought» за то, что все это провернули за его спиной, что все знали и молчали, смешивается с глухой тоской. Клара ведь могла помочь. Между ними столько всего было; даже если Либерти — или Штормфронт, — было плевать на Бена, то она могла бы не спать с его сыном. Или она как Зажигалка — пустит в ход любые методы ради достижения своих целей. В памяти всплывает тяжелый и густой землисто-древесный запах в ее трейлере, пластмассовые глаза плюшевых обезьян и развратно-алые губы Графини, кривящиеся зло, с нескрываемой ненавистью. Она была рада, когда Бена забрали; может, и Клара тоже? Солдатик не любил действовать по чужой указке, а Джон… он ведомый. Возможно, будь Бен поласковее с сыном, они бы так не ссорились, но Солдатику кажется странным носиться со взрослым мужиком, даже если он смотрит глазами обиженного ребенка. Поэтому Бен давит в себе порыв подойти к Джону. Он мог бы похлопать сына по плечу, сказать, что все херня, и у них все получится, но вместо этого вновь садится за стол и склоняется над сценарием. В голове пусто, ни одной толковой мысли. Еще и мерзкое чувство, отдаленно похожее на стыд, прорастает сквозь грудную клетку, и Бен, поморщившись, трет кулаком под ключицами. Все нормально. Джону пора уяснить, что если нарываешься, то можешь и отхватить. Особенно, если тявкать на Солдатика. — Когда сценарий будет готов, — говорит Бен севшим голосом, — будешь репетировать наравне со всеми. Хоумлендер издает пренебрежительный смешок. — Может, мне и кастинг пройти? А продюсеру отсосать не надо? Эшли нервно хихикает, но замолкает, поймав угрюмый взгляд Бена. — То, что ты вообще допускается мысль, что тебе нужно кому-то сосать, меня беспокоит, — произносит Солдатик, не оборачиваясь. Хоумлендер так же продолжает смотреть в окно, и Бен кожей ощущает обиду и нервозность сына. Черт, что он хочет? Между ними пропасть в херово количество лет. Джон или слушается и не ноет, или делает все сам и тоже не ноет, но его не устраивает ни один из вариантов, а Солдатик не собирается подтирать ему зад. — Будешь херово играть — заставлю учить текст до кровавых соплей. — Теперь очень хочу взглянуть на твой сценарий, — ядовито отзывается Джон, — ты же наверняка не только гениальный актер, но и великолепный писатель. — Да, я очень талантлив, — усмехается Бен, — жаль, ты ничего от меня не унаследовал. — Все фильмы с Хоумлендером имели кассовый успех, — вставляет Эшли, надеясь разрядить обстановку, и Бен бросает на нее хмурый взгляд исподлобья. — Это не его заслуга. — Это, блять, моя заслуга! — взвивается Хоумлендер. — Все, чего сейчас достигла «Vought», это только благодаря мне! — Конечно, — усмехается Солдатик, — ты же один все делал. У компании не было хуевой толпы людей, готовой прибрать за тобой, если ты в очередной раз облажаешься. — В меня хотя бы верили, — огрызается Джон, — а тебя списали сразу, едва ты стал не нужен. Не нужен — всем. Даже ей. — Тем хуже для нее, — отрывисто бросает Бен, ощущая стеснение в горле. Плевать, кого имеет в виду Джон — Клару или Алую Графиню. Обе мертвы, а Бен жив и может поиметь любую красотку в Америке. Но раны на сердце болезненно пульсируют, напоминая о том, что Солдатик любил, сильно любил, настолько, что думает о них, несмотря на предательство. — Порепетируем потом вместе. Покажу тебе как вживаться в роль, а не кривляться, как последний болван, перед камерой. Заодно и решим, кто будет играть ведущую роль, — заявляет Бен. Хоумлендер тяжело выдыхает. — Это мой фильм. Люди хотят видеть Хоумлендера, а не динозавра, у которого начинает прогрессировать деменция. — Я тебя сделаю даже с деменцией, — с усмешкой изрекает Солдатик, на что Джон, разъяренно одернув плащ, направляется к выходу из кабинета. Он впечатывает подошвы сапог в пол, плащ картинно развивается за его спиной, а взгляд, брошенный на Бена через плечо, играет алыми искрами по самой кромке зрачка. — Тогда сам играй в этой херне. Я в ней участвовать не буду, — бросает он и вылетает из кабинета, душевно шарахнув дверью об косяк. Эшли глухо вскрикивает, прижимает пальцы к вискам, Бен устало потирает переносицу. И стоило ли препираться, если в итоге Джон просто ушел? — Дети, — роняет он с горестным вздохом и скупо улыбается Эшли, — если есть возможность побесить родителей, они воспользуются ею в любом возрасте. Баррет в ответ неловко смеется и не скрывает облегчения, когда Бен встает, скручивая папку со сценарием в компактную трубу. — Я принесу, как закончу. И не растрать весь бюджет на шоу своего муженька. Девочки там, конечно, красивые, и ноги задирают славно, но нарядный костюм его звездой не делает. — Конечно, сэр, как скажете, — кивает Эшли с подобострастным выражением лица. Она не выглядит недовольной или сердитой, но Солдатик не сомневается, что Баррет не нравится его активное вмешательство. Она бы предпочла продвигать своего дружка и наслаждаться тем, какого жеребца отхватила, но Бен не позволит тратить средства компании на этого шута. Если уж «Vought» кому-то задолжала, так это ему. Бен выходит из кабинета Эшли, уверенный, что после его ухода Баррет потянется за успокоительным или же за виски. Сам он тоже не прочь выпить. Жажда нападает всякий раз после разговора с сыном. Солдатик и не думал, что быть отцом так утомительно. А ведь Джону не нужно менять подгузники и следить, чтобы он не съел капсулы для кофемашины. Направляясь к лифту, Бен замечает плащ Хоумлендера в дальнем конце коридора: сын стоит, привычно сцепив руки за спиной, а Зажигалка с улыбкой сияющей и блаженной смотрит на него, как на ожившего идола. Мисти что-то оживленно рассказывает, бурно жестикулирует. Лицо Джона напоминает мраморную маску. Он смотрит на Зажигалку без всякого выражения, позволяя ей щебетать соловьем, и Бен осознает, что не чувствует ни злости, ни ревности. Ему глубоко безразлично, на кого еще пытается запрыгнуть Зажигалка в попытке закрепиться на вершине Башни, но, если бы Джон повелся на ее пиздеж, Бен бы разочаровался. А Джон мог: будучи в дурном расположении духа, он тянется за удовольствием и вниманием как ребенок — за конфетами, а Мисти умеет зажигать. Но Хоумлендер, не дослушав и не произнеся ни слова, обходит Зажигалку, демонстративно поддернув плащ, оставив ее стоять посреди коридора. Мисти замолкает, лицо у нее еще восхищенное, но взгляд подавлено гаснет. Бен ускоряет шаг, направляясь к лифту: если Зажигалка его увидит, то снова будет скулить и хныкать, а Солдатик по горло сыт нытьем. Он может ответить Мисти так, что она остаток дня проведет в слезах, но ей и так больно, ни к чему пинать лишний раз хворую собаку. Поэтому Бен проскальзывает в кабину лифта, едва двери открываются, и давит на хромированную кнопку. Черт, в Башне даже не с кем поговорить, Семерка, надежда нации и элита суперов, состоит из каких-то доходяг и неудачников. Рыбоеб, немой придурок, ебарь Эшли, две припизднутые бабы. Сейдж, по крайней мере, не пытается влезть в задницу без смазки, но тоже весьма странная девица. Под чем был Джон, когда собирал этих фриков в команду? Бен бы их и близко к Башне не подпустил, но бодаться с сыном из-за Семерки пока не собирается. Может, со временем получится вбить в голову Хоумлендера хотя бы несколько толковых мыслей. В лифте Бен едет один и откровенно радуется моменту тишины и одиночества. В Башне всегда шумно, рядом постоянно кто-то трется. Пожалуй, стоит купить дом, место, где Солдатик сможет побыть наедине с собой, подальше от назойливой Мисти, истеричного Джона и Баррет с ее очарованием морской свинки. Только его дом, где он будет отсыпаться и трахать моделей, если будет настроение, где-нибудь в тихом пригороде, подальше от шумных улиц и любопытных соседей. Когда-то Солдатик мечтал о доме, где сможет жить с семьей — с женой и детьми, но женщинам, которых он любил, Бен оказался не нужен, а сын… Солдатик тяжело вздыхает. С гангреной жить проще, чем с Джоном под одной крышей. Он выходит на этаже отдела пиара — нужно проконсультироваться прежде, чем переписывать этот сценарный сблев, или найти человека, способного толково переписать идеи Солдатика. Никаких слащавых монологов, тупой беготни и томных переглядываний, зрители в кино будут засыпать на первых же титрах. Нужно что-то импульсивное, нервное, заводное, чтобы кровь кипела. Если Джону хочется сниматься в мелодраме, пусть пиздует на телевидение. Домохозяйки от вида его кислого ебальника будут лить слезы ведрами. А Бен будет разъебывать рейтинги на больших экранах. Он невольно замедляет шаг, когда взгляд цепляется за знакомый силуэт — светлые, бурно вьющиеся локоны распущены, привольно лежат на плечах, и визажистка Флавия-Лави кажется Бену похожей на одуванчик. Она стоит у автомата с кофе, массивного, размером с холодильную камеру, в кедах с блестящими шнурками, узких джинсах при ремне с заклепками и цепочками и майке, широкой, мешковатой, но короткой, оголяющей живот. На пояснице, украшенной чувственными ямочками, у Лави так же рассыпаны веснушки, однако живот белый, чистый, на коже цвета топленого молока ни крапинки, ни пятнышка. Бен непроизвольно улыбается, глядя на девушку, которая с нескрываемым наслаждением собирает губами густую молочную пенку, мило запачкавшую кончик ее носа. Почувствовав взгляд супера, Лави поднимает глаза и улыбается, не отрываясь от стаканчика с кофе. — Привет, — Бен подходит ближе, — что ты тут делаешь? Лави фыркает прямо в свой латте, от чего пенка разлетается хлопьями. — Работаю. А здесь кофе лучше, чем на двадцатом этаже. Вкуснее только в кафетерии, но там всегда очередь, — Лави потешно сводит глаза к переносице, пытаясь сфокусировать взгляд на своем носе, и озадаченно моргает, когда Бен кончиками пальцев стирает пенку с ее носа, будто бы случайно коснувшись колечка пирсинга. Лави недовольно хмурится, трет нос ладонью, глядя на Солдатика из-под насупленных бровей. — Для этого есть салфетки, — сварливо напоминает она. — Прости. Не удержался, — Бен ничуть не раскаивается. После очередной стычки с Хоумлендером встреча с Лави действует на него исцеляюще. Визажистка не жалуется, ничего не требует, кажется, что Солдатик ей вообще не интересен. Это цепляет Бена. Он не из тех, кто оставляет людей равнодушными к своей персоне, а Лави просто осторожничает: она ведь простая визажистка. Возможно, учится или еще где-нибудь подрабатывает. Она с таким удовольствием пьет кофе, что Солдатику самому хочется этого пойла с молоком из автомата. — Вкусно? — весело уточняет Бен. Лави довольно облизывается, из-за пенки, осевшей над верхней губой, она становится похожей на котенка, испачкавшегося в молоке. — Да, очень, — она довольно щурится, — это у меня вместо обеда. Бен тут же мрачнеет. — Не говори мне, что ты из тех девчонок, которые глотают салфетки вместо ростбифа, потому что боятся набрать лишний фунт. — Он с сиропом, мне от него сытно. Дома поем. Все равно сегодня в Башне я уже не понадоблюсь. — Что, все суперы резко похорошели? Или научились держать кисточки? — Бен приваливается плечом к автомату, нависая на Лави, похлопывает себя по ноге туго скрученным сценарием. Переписывать его, думать над репликами уже не хочется, запал иссяк при виде Лави, и настроение Солдатика становится легкомысленным. Он остро нуждается в приятной компании без лизоблюдства, лести и тошнотворной угодливости. Лави держится с ним легко, и воображение Бена невольно разыгрывается. — Я марафетиться не умею, сразу предупреждаю. Так что в Башне ты точно задержишься. Не хочу, чтобы к моему лицу прикасались другие руки. Лави понимающе кивает. — Только к лицу? — спрашивает она, на что Бен, воодушевившись, шаловливо усмехается. — Если возникнет желание прикоснуться, только скажи. Мы вместе решим, что с этим делать. Девушка встряхивает волосами. — О, нет, благодарю. Для грима тела приглашают обычно Магду или Нэнси. — Думаю, мы с тобой обойдемся без них, — отмечает Бен, — сомневаюсь, что Магда или Нэнси понравятся мне так же, как ты. — Ну, они мастера своего дела и давно работают на «Vought», — Лави старательно делает вид, что не понимает, о чем говорит супер. Нарочно это выходит или нет, Солдатик не понимает. Возможно, Лави действительно боится с ним связываться, и не только из-за Зажигалки. Все же Бен не просто флагман «Vought International», а единственный, кто удерживает компанию от полного пиздеца, куда хочет спихнуть ее Джон. Но Бен не обижает женщин, тем более красивых. Графиня не в счет — за годы она подурнела, совсем оскотинилась и вообще заслуживала смерти. Лави кажется милой, простой и добродушной. Она не предаст. Бен не позволит. — Не хочешь сходить куда-нибудь? — интересуется Солдатик. Сценарий он небрежно выпускает из пальцев, роняя на пол. Потом напишет Эшли, чтобы занялась им. Или Сейдж — она ведь в команде самая башковитая, и столько книг прочитала. — Кофе допью и пойду. Хочу зайти в магазин перед тем, как домой поеду, — пожимает плечами Лави. В ее глазах цвета меда с коньяком играют золотистые искорки, похожие на солнечные блики. Бен, нахально усмехаясь, подается навстречу девушке. — Ты это нарочно? Лави бесхитростно хлопает ресницами, хотя в ее взгляде пляшет дьявольский огонь. — В смысле? Я ничего не делаю. Просто… пью кофе. Очень вкусный, всем советую-у!.. В конце фразы она взвизгивает, потому что Бен щекочет пальцами девичий живот. Лави отскакивает в сторону с проворством кролика и уворачивается, когда супер пытается сгрести ее в объятия. — Эй, без рук! Это уже тянет на домогательства на рабочем месте! — Ты пытаешься выставить меня олухом, — беззлобно напоминает Бен. Лави дергает плечом. — Ничего я не пытаюсь. — Насмехаешься над стариком, — продолжает Бен, — не стыдно? — А должно быть? — дерзко парирует Лави. — Хочешь разбить мне сердце? — О, сэр, вы будете в порядке. Уверена, найдется чертова толпа желающих его излечить. — Я не хочу толпу. В толпе шумно, душно, и вообще крайне изматывающе, — морщится Солдатик. Опыт у него имеется, то, что по началу кажется веселым, приедается быстро и начинает раздражать. С возрастом так или иначе начинаешь ценить тишину. — Может, все-таки дашь мне шанс? Хотя бы из уважения к возрасту? — озорно спрашивает Бен, и Лави возводит глаза к потолку. — Так меня старики еще не цепляли. Солдатик хмурится. — Не называй меня стариком. — Сэр, вы сами так себя назвали. — О себе я могу говорить как угодно, — отрезает Бен. Его ужалило то безразличие, с которым говорила о нем Лави. Старик… он бодрее собственного сына и даст сто очков вперед ровесникам Лави. — Мне пора домой, — объясняет Лави, и Бен стискивает зубы, чувствуя ложь. — Я обещала папе, что вернусь сегодня пораньше. — Тогда я провожу, — предлагает Солдатик. Он не привык отступать. И не привык, что его прокидывают совсем юные девчонки. — Это не обязательно… — Уверен, твоему отцу я понравлюсь, — самоуверенно продолжает Бен. Лави строптиво поджимает губы. — Потому что вы с ним ровесники? — Послушай, милая, — Солдатик подходит к девушке вплотную, и в носу начинает свербеть от запаха корицы, тростникового сахара и имбиря: Флавия пахнет как рождественский пряник. — Будь на твоем месте кто-то другой, я бы за такую болтовню… Он сжимает челюсти, силясь подобрать слова. — Уволил, — выдыхает Бен. — А тебе позволяю пререкаться и дерзить. Флавия опускает ресницы. — Это значит, что мне… пора собирать вещи? — Нет, милашка. Это значит, что тебе нужно быть хотя бы повежливее. В идеале — поласковее, потому что очевидно, что я запал. Поэтому позволь проводить тебя до дома. Только проводить, — поспешно уточняет Бен. Лави, посерьезнев, отворачивается, сжимает в пальцах опустевший картонный стаканчик с кофейными разводами на стенках. Солдатик молчит в ожидании ответа. Иронично, что Зажигалка, чье внимание нежеланно и в тягость, готова раздеться по первому требованию, а какая-то гримерша не хочет даже с ним прогуляться. Если Лави откажет, Бену придется отступить. Он не какой-нибудь озабоченный маньяк. Но сложно осознать, что ему придется отказаться от того, чего так сильно хочется.