Черное Солнце

      Удивительно, но природа почти не изменилась.       Трава за прошедшую неделю успела вымахать по колено, пробиваясь сквозь трещины в асфальте, и теперь колыхалась под слабым ветром, ластясь к утренним лучам. Солнце вставало такое же золотистое, как и семь дней назад, заливая пустые улицы теплым, нежным светом. Где-то в кронах деревьев перекликались птицы, не обращая внимания на брошенный у обочины седан с распахнутой дверцей, из которой торчал валяющийся на боку рюкзак, рассыпав по луже тетради и пачку мятой лапши быстрого приготовления.       Тишина стояла неестественная — не та уютная рассветная дремота, а настороженная, когда каждый шорох листа кажется выстрелом. Ветер гонял по перекрестку обрывки газет, и на одном из них еще читалось крупное: «ВИРУС НЕ ПЕРЕДАЕТСЯ ВОЗДУШНО-КАПЕЛЬНЫМ...» — последующие буквы было не разобрать.       Магазин на углу зиял пустыми глазницами выбитых витрин, но внутри царил не погром, а скорее торопливый сбор: с полок сметали самое нужное — воду, консервы, батарейки. Тележки с детским питанием так и застыли посреди прохода, словно кто-то бросил их на бегу, услышав слишком отчаянный крик. Вдоль тротуара тянулась цепочка окурков и пустых жестяных банок — следы ночной стоянки беженцев, которые ушли дальше, на юг, надеясь, что там теплее или безопаснее. От кострища еще тянуло кислым запахом тушенки и горелого пластика. Кто-то забыл плюшевого мишку на скамейке — он сидел, прислонившись к спинке, и глядел пустыми стеклянными глазами на выцветшую карусель в детском парке.       Паника уже выдохлась. Она осталась в тех первых двух днях, когда люди носились по супермаркетам, сбивая друг друга с ног, когда эвакуационные автобусы увозили счастливчиков, а телефоны разрывались от неподтвержденных сообщений. Теперь наступила странная, тягучая фаза — отупение. Те, кто не превратился и не сбежал, сидели по подвалам и полуразвалившимся домам, заколоченным изнутри, и слушали радио, которое передавало только шипение и изредка — записанный человеческий голос, повторяющий: «Оставайтесь на местах. Помощь идет. Не открывайте двери».       Город выглядел не разрушенным, а просто забытым. Как в воскресное утро, когда все еще спят, только слишком поздно, и слишком тихо, и слишком много мух кружится над темным пятном у соседского забора.       Где-то за домами, за бесконечными отсыревшими коробками, слышался глухой, ритмичный звук — то ли стройка, то ли кто-то методично бил чем-то тяжелым по стене. Но смотреть, что там, уже никому не хотелось. Мир умирал не в огне и взрывах. Он таял, как сахар в холодной воде — медленно, почти незаметно, оставляя после себя только легкую, липкую панику в воздухе и траву, которая, вопреки всему, продолжала расти.       Глаза раскрывались с трудом — веки были тяжелыми, словно к ним привязали грузила, а в голове гудела тягучая, вязкая муть после короткой, поверхностной дремы. Илья не помнил, когда провалился в сон, но реальность ворвалась резко, безжалостно, вместе со звуком, от которого все внутри сжалось в тугой, холодный ком. Что-то тихо скреблось внутрь помещения, с противным скрипом опираясь о заляпанные стекла. Налитое железом тело поднялось с промытого матраса с неимоверным трудом, и заволоченные пеленой глаза устремились в угол. Изношенная бита, стоящая рядом с кроватью — обрамленная изрядно затупившимися гвоздями, окропленными темной багровой корочкой. Старая подруга служила Корякову верой и правдой, неоднократно спасая его от гнилостных укусов и загребущий рук мертвецов. Кровь вьелась в древесину, высохла до черноты и теперь осыпалась мелкой чешуей на вытертый ковролин при каждом движении. Нужно было избавиться от полумертвого гостя, и как можно скорее — иначе придется искать новый дом, ведь за одной такой тварью обязательно последуют другие.       Брюнет наощупь схватился за замотанную серой тряпицей рукоять и свесил ноги на пол, касаясь оголенными ступнями холодной липкой поверхности. Отопление еще присутствовало в домах, но было настолько невесомым, что едва ощущалось среди нескончаемого сквозняка и безудержного ветра, так и жаждущего сорвать хлипкие оконные рамы ночами. Мертвец продолжал терпеливо стучаться в трещащее стекло — словно ритмичный метроном, и Илье пришлось поторопиться с подъемом, чтобы избежать неприятных последствий.       Тонкие шторы скромного дома распахивались одна за другой, и по мере приближения к ванной комнате скрипучий звук становился все отчетливее: влажный, глухой, с противным пришептыванием — будто кто-то жевал сырое тесто, а затем вдавливал его в стекло. Илья крепко стиснул зубы, прежде чем одернуть темную ткань — выцветшую, почти прозрачную, что когда-то была приятного синего оттенка. Тело его непроизвольно дрогнуло, когда широко раскрытые в немой панике глаза наткнулись на восставшего мертвеца по ту сторону, за грязным, в разводах, стеклом.       Пустые глазницы были похожи на две черные дыры, будто сама Смерть сейчас явилась к парню, чтобы познакомиться поближе. Тварь долбилась в окно щекой — полуразложившейся, мокрой, и с каждым ударом от нее отлетали куски омертвевшей кожи, обнажая почерневшую челюсть. Гнилые зубы торчали кривыми колышками, а в пустом рту шевелилось что-то темное — язык, уже превратившийся в студенистый сгусток. Илья сморгнул непрошенную влагу, выступившую на роговице, и попытался сглотнуть тошнотный ком, что так остервенело царапал нежные стенки горла. Такое ему предстоит переживать уже не впервой, но каждая встреча с ходячим трупом ощущалась по-новому. Как с чистого листа.       Пальцы сами нашарили холодный шпингалет, дернули вверх — окно с противным, писклявым стоном податливо разъехалось, и голова мертвеца, только что долбившаяся в стекло, с глухим ударом рухнула на подоконник — лбом, покрытым язвами и зелеными пятнами гниения. Илья втянул спертый воздух рвано, со свистом, перехватил висящую дотоле биту за спиной обеими руками. Тварь уже пыталась перевалиться через проем, подтягиваясь на костлявых, ободранных пальцах, но ее череп встретила дубина — с глухим, влажным хрустом, похожим на треск переспелого арбуза. Ржавые гвозди вошли в склизкую плоть легко, будто в гнилую тыкву, оставляя за собой черные рваные борозды. Зомби издал звук — не то всхлип, не то кашель, такой животный, что у Ильи на затылке волоски встали дыбом, — и заскреб воздух длинными пальцами, пытаясь уцепиться хоть за что-то. Коряков нанес еще несколько беспорядочных ударов, не считая, вкладывая в каждый взмах всю накипевшую за неделю панику, весь ужас, что он отказывался называть страхом. И только когда гвозди с визгливым хрустом вошли в подоконник, пробив насквозь сплющенный череп, он остановился.       Кровавые ошметки окружили бледную раму бурым взрывом, длинные гнилостные ткани сползали с подоконника, тихо шлепаясь на пол. Илья перевел дыхание, оглядел застывшее лицо с черными пятнами трупной сыпи — теперь уже окончательно мертвое, неподвижное — и вытолкнул тело наружу. Оно свалилось с водоотлива на прижатую к сырой земле траву, словно мешок с мокрым песком. Парень с силой захлопнул створку и отшатнулся к двери, прижавшись спиной к холодной стене.       Сердце громко ухало о грудную клетку, так и норовя проломить кости, вырвавшись на волю. Во рту пересохло, а воздух стал тяжелее свинца — гнилостная вонь сочилась в комнату, мешалась с пылью и потом и намертво цеплялась за одежду, кожу, волосы, проедая их трупным ароматом насквозь. Кажется, Илья никогда не свыкнется с новыми обстоятельствами ранее спокойной жизни, что теперь уже никогда не станет прежней.       Прошлепав босыми ногами до темной кухни, брюнет открыл воду и подставил дрожащие ладони под слабый напор. Ледяная струйка была чересчур тонкой, что свидетельствовало о скором отключении не только горячего, но и холодного водоснабжения. Давно вставшие часы на близлежащей стенке неизменно транслировали полночь, но воссиявшее высоко над горизонтом солнце говорило об обратном. Илья четко понимал, что оставаться в этом захолустье надолго никак нельзя, ведь мутировавшее население рано или поздно все-таки доберется до его бренного тела и полакомится еще целым и невредимым мясом. Он не имел определенных планов, но в опустевшем дворе стояла косо припаркованная легковушка — машина соседа, который позабыл ключи в замке зажигания перед тем, как обратиться из человека в нечисть. Илья заметался по квартире, шарясь в шкафах и ящиках. В одном из них, под ворохом выцветших маек, он отыскал старую спортивную сумку — потертую, с оборванными лямками, но еще крепкую. Когда-то она служила парню верой и правдой, но было это в другой жизни, где не было ни трупной вони, ни гнилых глазниц. Сумка раскрыла свое чрево и в нее полетело все, что могло пригодиться: три консервные банки, пачка сухарей, наполовину пустая бутылка воды, зажигалка, охотничий нож с отколотым кончиком и фонарик, который моргал, но еще светил. На дно упала потрепанная дорожная карта — местная, до районного центра, но лучше, чем ничего.       Брюнет с силой забросил натянувшуюся струной лямку на плечо, спина тут же заныла под непривычной тяжестью. Застопорившись на пороге когда-то родного дома, что теперь сгодится лишь временным пристанищем для живых мертвецов, Илья тяжелым взглядом окинул небольшое помещение. Здесь я точно не умру, — подумал он, отворачиваясь к входной двери и хватаясь за скользкую ручку.       Снаружи ждал новый день, который пах гарью и сыростью. И, возможно, свободой. Если выжившему, конечно, повезет.

***

      Ключ с хрустом провернулся в замке зажигания, и старая Лада вздрогнула, но все же завелась, глухо зарокотав из-под капота. Короткая стрелка топливного датчика угрожающе подрагивала у нуля, ясно давая понять: путь предстоит короткий, и осечка здесь — это приговор. Илья аккуратно выехал со двора на худую тропку меж частых загородных домов, глядя в зеркало заднего вида. Заинтересованные шумом мертвецы медленно волочили ноги в его сторону, царапая самую душу черствым взором сгнивших глазных яблок. Педаль газа вжалась в пол, и машина с диким, рвущим тишину ревом сорвалась с места, чуть не задев бочиной покосившийся забор.       С неделю назад полные народа городские улицы теперь походили на живое кладбище. Кругом были растасканы покрытые опарышами тела, над немногими из которых согнулись зараженные: они жадно копошились в останках, чавкали, отрывая куски от человеческих лиц, уже не различимых за кровавым месивом. Илья заставлял себя не смотреть. Он старался глядеть только на вьющуюся серой лентой дорогу впереди, только бы не поддаваться липкой удушающей панике, так отчаянно сковывающей дрожащие внутренности. Нужно было как можно скорее добраться до заправки, пока бак не опустел окончательно. Развернутая карта дрожала пожелтевшими концами на панели управления, и необходимое место было обведено жирным красным кругом спиртового маркера. Илья не заметил застывший посреди дороги грузовик и успел в последнюю секунду вывернуть руль. Машина круто повернула направо, и под колесами нечто противно хрустнуло. Брюнет взглянул в боковое зеркало: позади распласталась женщина — вернее, ее обглоданные останки. Прогнившая плоть, усеянная паразитами, рваная дыра под ребрами зияла чернотой — твари выскребли с человеческого нутра все, что можно было съесть.       Лада неслась мимо гаражных массивов и густых зарослей молодых деревцов, скрипя колесами о пыльный асфальт. На горизонте возникло маленькое здание, близ которого выстроились четыре бензоколонки. Совсем рядом с заправочной станцией виднелся небольшой торговый центр, в который обязательно стоит заглянуть. Илья припарковался неподалеку, решив не глушить двигатель, и медленно вышел из машины. Вокруг не было ни единой души: ни живой, ни мертвой. Брюнет тихо захлопнул дверь, с трудом разогнув затекшую спину. Лямка спортивной сумки больно врезалась в плечо, а пальцы, немеющие от утреннего холода, сами потянулись к бите, закрепленной сбоку. Сентябрь дышал в лицо сыростью и предчувствием скорых дождей. Какое сегодня число? Этого никто не знал — связь обрубили почти сразу, словно кто-то наверху решил, что правда страшнее самого вируса. Илья сглотнул, вглядываясь в мертвые стекла заправки. Там, внутри, было тихо. Подозрительно тихо. Но времени на раздумья не оставалось.       Слух улавливал каждый звук. Каждый тихий шелест молодой травы, что пробивалась сквозь треснувший асфальт; шорох ветра, гуляющего по пустырю; далекий, едва различимый скрип ржавого металла где-то за горизонтом. Мир стал слишком громким. Выживший шел нарочито медленно, на полусогнутых ногах, готовый в любой момент сорваться с места. Каждый шаг был выверенным, осторожным, словно он ступал по тонкому льду. Деревянная рукоять биты впивалась в ладонь, пальцы побелели от напряжения, костяшки выступили острыми буграми под тонкой, натянутой кожей. Он не сжимал ее — он врастал в нее, делая оружие продолжением собственной руки. За спиной тихо громыхали консервные банки, и этот звук вынуждал брюнета с опаской оборачиваться, нервно вздрагивая. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало, но за спиной было пусто. Только колышущаяся трава и тени, что плясали под порывами ветра. Нагрянувший апокалипсис не просто изменил мир. Он выел с оставшихся людей последнее — выжег дотла те крошечные островки спокойствия, что еще теплились где-то глубоко внутри. Нервная система, когда-то привычная к тишине и покою, теперь работала на пределе, реагируя на каждый шорох, каждый скрип, каждую тень, что мелькала на периферии. Илья чувствовал это каждой клеткой — как внутри него постепенно умирает что-то человеческое, уступая место звериному, настороженному, готовому к бегству или к бою.       Оказавшись в непосредственной близи небольшого здания, внимательный взгляд болотистых глаз заприметил неладное: отсутствие целостности одного из вытянутых прямоугольных окон. Значит, сигнализация уже срабатывала, и на этот раз парню удастся пройти внутрь без лишних помех. Но также осколки стекла, рассыпанные по пробивающейся из-под стены траве, предвещают наличие либо живых мертвецов в закромах темных уголков, либо одного из выживших людей. Все, кто преодолел первоначальную вспышку вируса и смог пережить первую неделю вымирания цивилизации — стали до одури злыми и бесжалостными, потеряв всю имеющуюся в душе человечность. Ни один из всевозможных вариантов не сулил для Ильи ничего хорошего, учитывая, что в качестве средства защиты с ним только бита, держащаяся на последнем издыхании. Он прижал оружие к часто вздымающейся груди, делая рваный вдох.       На свой страх и риск Коряков хватается за окропленную чьей-то застывшей кровью вытянутую ручку и тянет железную дверь на себя — та без раздумий поддается, предательски простонав заржавевшими петлями. Теперь у парня не было сомнений, что о его присутствии известно всем находящемся внутри людям и нелюдям, если таковые имеются. Отступать было нельзя, брюнет совершил несколько несмелых шагов вглубь укрытого мраком помещения, продолжая стискивать биту в цепких объятиях.       Внутри стоял невыносимый смрад, какой заполонил почти каждый сантиметр промозглой земли. Глаза, слезящиеся от резкой смены света и темноты, наскоро привыкли к полумраку. Зрачки расширились, впитывая скудный свет, пробивающийся сквозь запыленные окна, и принялись изучать скудный ассортимент стеллажей. Полки были почти пусты — только кое-где валялись забытые вещи, оставленные теми, кто уходил в спешке, не думая о мелочах. Сложенные кривоватой стопкой пыльные газеты лежали нетронутыми — их никто не брал. Новости и кроссворды перестали иметь значение в мире, где каждый день был борьбой за выживание. Отдел с батарейками и фонариками зиял пустотой — кто-то успел разобрать его до основания, оставив лишь несколько сломанных упаковок и погнутые блистеры. Рядом с ним, на соседней полке, царил такой же хаос: снеки, напитки, консервы — все, что могло пригодиться, было сметено в первые дни паники. Только на нижней полке, почти у самого пола, еще виднелись несколько пачек печенья с разорванной упаковкой, но Илья не стал их трогать — слишком рискованно брать еду, что лежит открытой. В углу мерно гудели холодильники, стоящие бок о бок. Их моторы работали на износ, издавая низкий, вибрирующий гул, который то нарастал, то затихал, словно они дышали. Стеклянные дверцы были покрыты испариной, и за ними смутно угадывались ряды бутылок, но свет внутри уже не горел. Илья засмотрелся на свисающую с края прилавка длинную карту, которая рябила частыми черными полосами и серыми пометками простого карандаша. Интерес взял верх, и брюнет прошел в сторону кассы, не спуская внимательных глаз с помятого клочка бумаги. Укрытые высохшей грязью кеды тихо шуршали о мутный кафель, разгоняя подошвами мелкие гранулы темного песка. Он практически не моргал, будто боясь, что его последняя надежда на побег с этого города может раствориться в руках сизым туманом, стоит только векам сомкнуться. — Стой там, где стоишь, ишак, — хруст предохранителя справа оглушил, и Коряков замер на месте, не преодолев даже половину пути. Сжатая в объятиях деревянная рукоять почти что выскользнула с онемевших пальцев, но брюнет сумел перехватить оружие у самого основания, вцепившись в серые лоскуты ткани отросшими ногтями. Он остановился, как его и попросил чей-то раздраженный, охрипший вследствие долгого молчания голос. Медленно обратив голову в сторону звуков, зеленые глаза напоролись на чернеющий силуэт в другом конце магазина. От зажатого в чужих руках ружья по полу тянулась длинная грозная тень. — Зараженный? — вновь раздался нервозный голос, разрезавший натянувшуюся тонкой пленкой в воздухе тишину. Илья сухо сглотнул, поворачиваясь к незнакомцу передом, и светлый солнечный луч с близлежащего окна пал на бледную щеку, ненароком задев широко раскрытый глаз. — Нет, — руки сами собой поднялись вверх в немой просьбе, но словно приросшая к коже бита так и осталась зажатой в ладони. Мужчина опустил дуло в пол и уверенно сократил расстояние с незнакомой ему персоной в пару рваных шагов. Тень отлегла от лица напротив, и Коряков всмотрелся в чужие светлые глаза, что были пронизаны темным, свирепым чувством, полностью поглотившим человеческую душу.       Мужчина поправил очки на переносице небрежным взмахом руки, чуть не сбив их с лица. Сощурился, наклонившись вперед. Он долго изучал тяжелым взором представшего перед ним выжившего с длинной вздутой сумкой на спине и хлипкой дубиной, которая заметно тряслась, бросая на грязную плитку овальную тень. — Кто такой? — выдохнул он практически в лицо. Илья дрогнул, отпрянув назад. — Я Илья. Илья Коряков. Незнакомец прошелестел быстрым шагом в сторону кассового аппарата и резво схватил с прилавка оставленную им карту, которая и заинтересовала брюнета. Скрутив ее в небрежный сверток, мужчина всунул ту в раскрытый рюкзак, повисший на спине, и обернулся. — Антон, — большая ладонь протянулась в сторону Ильи, и тот, не задумываясь, ее пожал, скорее на автомате. — Ты один? — Ну, — парень почесал тыльной стороной руки взмокший лоб, смахивая в сторону прилипшие к сырой коже волосы. — Если не считать того зомбаря, что ворвался ко мне утром и вынудил меня уйти со своего дома, то да, я один. Антон хмыкнул неоднозначно, и неровная ухмылка озарила его лицо. Ничего хорошего она не благоволила.       Татыржа повернулся к новоиспеченному знакомому спиной и принялся заканчивать начатое дело до конца: большие ладони хватали последний товар с пустых полок и забрасывали за спину, в разинутую пасть портфеля. Илья замялся, не понимая, что теперь ему следует делать дальше. Спустя томную неделю одиночества покидать внезапного выжившего не хотелось. Тем более Антон казался адекватным, что многократно подстегивало парня поддаться искушению и напроситься на сотрудничество. Татыржа, кажется, такими мыслями не предрасполагал, впопыхах собирая всевозможный оставшийся провиант. — Антон, — Илья двинулся к мужчине, перехватив биту обеими руками и прижав ее к груди. — У тебя есть убежище? — Да не по твою честь. Ты знаешь, сколько вас таких? — Татыржа обернулся, и кудри его агрессивно покачнулись. Брови в раздражении опустились на прищуренные глаза, а пальцы принялись грубо застегивать хлипкую молнию рюкзака. — Я одного такого «безобидного» впустил однажды — он сожрал мою собаку, пока я спал. В прямом смысле. Илья сглотнул, но не отвел взгляда.       Голубой взор цепко схватился за стоящего напротив человека, принявшись дотошно его изучать. Илья в мгновение ощутил себя полностью нагим, но протестовать не стал.       Внимание мужчины привлекли затянувшиеся раны и ссадины на руках, что полностью испещрили собой тонкую кожу пальцев и кистей. Старые серые бинты, которые слишком давно не менялись, свисали лохмотьями с запястий и предплечий. Но самое интересное — синюшные пятна на шее, скорее всего от удушья, вокруг которых были длинные бурые полосы затянувшихся царапин от чьих-то ногтей.       Илья был одет в местами дырявую кожанку и протертые на коленях джинсы — такая одежда явно не могла его защитить. Сомнения по поводу наличия укусов на чужом теле значительно усилились. Младший словно заметил все смятения и доводы, что были расписаны на лице выжившего перед ним. Сомнений — море. Антон будто одними глазами посылал его далеко и надолго. — Со мной правда все хорошо, — Коряков поднял ладони. — Один я умру. Пожалуйста, я не какой-то там ебанутый, чтоб перерезать вас всех. Мне не нужны ваши припасы, мне просто нужны живые, адекватные люди. — Что скажешь насчет царапин на шее? — Татыржа ткнул крупным пальцем в бледную кожу, покрытую темной пылью. Неизвестно, как долго этот человек не принимал душ, и принимал ли вообще. Илья опустился глазами вниз, за движениями чужой руки. Он ощупал бегло прохладной ладонью выступающие бугры рядом с кадыком, темные брови двинулись навстречу друг другу. — Я вернулся домой, а там меня радушно встретили грабители. Пока я обносил ближайший магазин, они решили обнести меня. Неполный рассказ сквозил обманом и трупной гнильцой, но светлые глаза собеседника глядели слишком открыто. Илья не выглядел, как человек, способный наглым образом солгать, а после — грубо подставить в самый ответственный момент. Что-то в нем зацепило мужчину, но доверия к брюнету все же не прибавилось. — Ага. — Антон усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Снимай куртку. Дуло ружья уперлось в челюсть, и Илья беспрекословно скинул кожанку. На теле и вправду не было подмечено никаких следов зубов или заживо разлагающихся дыр. Антон пару раз обошел человека, деликатно рассматривая открытые участки тела. Содранные локти — последствие падения, длинные красные полосы — напали с ножом. На все у этого парня находились вполне ладные оправдания.       Светловласый остановился, потер переносицу, тяжело вздохнул. Принимать в свою скромную стаю нового, совсем неизвестного человека крайне не хотелось. Это могло обойтись ему не одной жизнью, и это пугало. Брать ответственность не только за себя, но и за напарников, что ждут его дома, ничего не подозревая... Испытав дикие сомнения на этот счет, он еще какое-то время подумал, сбивчиво топая ногой, но в конечном счете сдался. В противном случае, предателя всегда можно будет пустить на корм одичавшим мертвецам.       Он присел к набитому доверху рюкзаку и вынул полупустую обойму, показывая ее Илье. — Тратить на тебя патроны я не хочу, — он угрожающе сотряс обойму, и патроны внутри глухо звякнули. — Но если ты окажешься тварью и попытаешься рыпнуться на меня или моих друзей — я стреляю без предупреждения. Идет? Брюнет сглотнул. Горло пересохло, но он выдавил: — Идет.       Татыржа еще пару секунд сверлил его глубоким, темным взором, а после забросил на плечо тяжелый рюкзак и двинулся на выход. — Пошли, ебень. Илья быстро отошел от немого оцепенения, когда Антон повернулся к нему спиной. Секундное облегчение снизошло на его душу, и он спохватился, набрасывая на плечи куртку. По пути Коряков ухватил с полки две банки консерв, чтобы не бежать с пустыми руками — все-таки, он пришел сюда за провизией.       Доверие к людям сейчас — не больше монеты. Но иногда и эту монету приходится ставить на кон, потому что в одиночку играть в эту жизнь — проигрыш.