Черное Солнце

      Антон аккуратно приоткрывает дверь и выглядывает наружу, чувствуя спиной взгляд идущего по пятам Ильи. На улице стоит та же гробовая тишина, рушимая лишь мирным шорохом перешептывающихся деревьев и вьющейся по земле травы. Убедившись, что поблизости никого нет, кроме урчащих голубей, что слонялись рядом в поисках крошек, он вышел с ларька. Илья выскользнул следом, прижимая к груди свою несчастную дубину. Запах запекшейся крови бил по ноздрям, и голова кружилась от слабого приступа тошноты, которая неизменно преследовала парня. Тяжело спокойно существовать и дышать полной грудью, когда вокруг тебя тысячи мертвых гниющих тел, некоторые из которых до сих пор умеют стоять на ногах. Сердце забилось чаще.       Татыржа уверенным, но осторожным шагом проследовал за небольшое здание, и брюнету открылся вид на серый минивэн, что тихо схоронился в углу небольшой парковки. Теперь стало ясно, почему поначалу Коряков не заметил присутствия посторонних лиц на территории заправки. Антон подошел к машине и стащил с плеча ружье, перехватывая его обеими руками. Железо грозно сверкнуло в слабых солнечных лучах. — Назад, — скомандовал курчавый, подгоняя Илью длинным стволом. Будучи под прицелом не только двустволки, но и двух внимательных глаз, Илья послушно распахнул дверцу и забрался на заднее сиденье. Взгляд старшего ощущался явственнее дула пистолета у ребер, ярче ножа, приставленного к горлу. Парень выдохнул рвано, сглатывая неистовую сухость во рту, которая прокатилась по горлу колючим комком, оседая в глубинах грудной клетки.       Свободного места в машине было категорически мало. Багажник и сиденья были забиты сплошь всевозможным провиантом: брезент, колья, коробки с лапшой быстрого приготовления, упаковки батареек разного размера... Влезть в небольшое пространство все же вышло, и Коряков скромно устроился у окна, вжавшись плечом в чернеющее тонировкой стекло.       Бегло осмотрев местность на наличие нежелательных гостей, Антон забрался на водительское кресло. Ключ с хрустом провернулся в замке зажигания, и мотор по капотом надрывно заурчал. Татыржа проверил постановку зеркал и пристегнулся, кинув затем острый взор на задние сидения, где устроился его пассажир. — Если ты решишь что-то учудить — пристрелю на месте. Понятно? — голубые глаза вперились младшему в душу. Илья кивнул заторможенно, поджав губы. Что-то подсказывало ему, что старший не шутит ни единым своим словом, сказанным за все эти недолгие тридцать минут. Машина взревела, резко дернувшись с места, и Киа покатилась по парковке, стремительно выдвигаясь на дорогу.       Стоило только минивэну набрать скорость на пустующем шоссе, как Антон вынул пачку сигарет с бардачка и подцепил одну папиросу губами, не отвлекаясь от дороги. Зажигалка глухо чиркнула, и по салону поплыл горьковатый табачный дым. От увиденного у Ильи скрутило живот — он так давно не курил, что сейчас бы за одну единственную сигарету отдал бы целое состояние. Ну, или то, что в этом мире считалось валютой: пару банок тушенки, обойму, чистую воду. Бумажные купюры остались в прошлой жизни — теперь они просто мусор, которым разжигают костры. Выжившие торговались дробовиками и досками за жестянку пива, а сдачу отбивали гвоздями. И чем дальше, тем тяжелее было решать: картечь или бутылка воды, еда или патроны. Каждый выбор отнимал что-то важное, даже если казался простым.       Антон то и дело сканировал отражение Ильи в зеркале заднего вида — короткие, цепкие взгляды, от которых по позвоночнику бежал холод. Он проверял. Контролировал. Ждал любого неверного движения. Брюнет старался не двигаться вовсе, чтобы не провоцировать водителя тянуться к ружью, что так удобно устроилось на соседнем кресле. Напряжение в салоне не спадало. Оно сгущалось с каждой минутой, оседая на плечах грузом, вдавливая в кожаную обивку. Волоски на затылке шевелились от невидимого сквозняка, хотя окна были наглухо закрыты. Илья попытался отвлечься, откинулся на мягкое сиденье, чуть подвинув дребезжащие припасы в сторону. Но тишина между ними стала почти осязаемой: тягучей, глухой, настороженной. И в этой тишине громче всего стучало сердце — где-то в горле, у самого выхода.       Взгляд Ильи прилип к тонированному стеклу, но пейзаж за ним уже давно перестал существовать. Серое месиво дороги, ржавые островы машин, замерших мертвой стеной, сгорбленные стволы понурых деревьев — все это сливалось в однообразную муть, лишенную дыхания. А перед внутренним взором, наоборот, проступали четкие, почти осязаемые картины прошлого. Он будто вновь слышал нежный материнский голос, что зовет его ужинать. Слышал, как отец шутит за столом, и небольшая кухонька заполняется приятным, хриплым смехом. Слышал умиротворяющий шум качающихся за окном деревьев, а не протяжный вой надрывающихся сирен. Там он был совсем другим, в другой жизни, в другом городе — где слово «завтра» не означало борьбу за место под солнцем.       Бессонница взяла свое — не сразу, не вдруг, а выедала по капле, день за днем, час за часом. Вечный стресс, вечная готовность сорваться с места или вцепиться в биту — это не проходило бесследно. Теперь тело напоминало скомканную бумагу: пальцы дрожали даже в покое, мешая замахиваться точно; под глазами залегли лиловые тени, глубокие, как трещины в земле после засухи; каждое утро начиналось с тупой боли в висках и тяжести в груди. Но самое страшное — люди. С зомби хотя бы все было просто: они не думают, не планируют, не предают. А живые... Живые за неделю апокалипсиса забыли, что значит быть людьми. Они убивали не только зараженных — они убивали друг друга за лишнюю кроху, за каплю воду, за место на полу. За прошедшую неделю они стали злее одичавших мертвецов. Илья даже не заметил, как сознание начало уплывать. Сначала просто потяжелели веки, потом поплыли мысли, разрываясь на бессвязные обрывки. Он хотел бороться — нельзя спать рядом с незнакомцем, нельзя терять контроль. Но тело больше не слушалось. Оно отключилось, утягивая его в черную, бездонную глубину, откуда не было пути назад — по крайней мере, сейчас.       Завидев, что брюнет не шевелится слишком долго, Антон снова скосил глаза в зеркало — и замер. Парень отключился: голова безвольно свесилась на грудь, плечи обмякли, руки разжались. Тишина за спиной стала совсем другой — не настороженной, а пустой. Несколько секунд Антон всматривался в отражение, пытаясь уловить хоть какой-то признак жизни — напрасно. Илья сидел неподвижно — словно внутри него что-то оборвалось. И это напрягло куда сильнее, чем бесконечные шорохи и сбивчивое дыхание в затылок. А вдруг на заправке он соврал? Вдруг вирус уже сидел в нем, просто ждал своего часа? Худое, бледное лицо, синева под глазами, дрожащие пальцы — все это так похоже на зараженного… Но и на обычного вымотанного парня — тоже. От недосыпа, от голода, от вечного страха лицо становится серым, руки трясутся, под глазами провалы. Как отличить? Татыржа тяжело вздохнул, вынимая с лежащей на коленях пачки повторную сигарету, но подпалять конец не стал. Просто зажал белесый фильтр зубами, чувствуя отрезвляющий горьковатый привкус табака на языке. Ружье на соседнем сиденье лежало по-прежнему — тяжелое, надежное, готовое. Достаточно одного рыка из-за спины, одного нечеловеческого звука — и он сработает быстрее, чем успеет подумать. Картечь размозжит чужую голову, и сомнениям придет конец. Единственное, что его беспокоило — уборка. Кровь, ошметки, мозги… Все это въестся в обивку, в швы, в поролон. Запах не выветрится до самой зимы, даже если скрести щеткой и вымачивать в хлорке. И тогда каждое утро будет начинаться с напоминания — резкого, тошнотворного, липкого. Антон выдохнул сквозь зубы, сжал сигарету так, что та сломалась. Он не хотел стрелять. Но и расслабляться не собирался.       Когда минивэн резко остановился, и Илья впечатался лицом в кожаную обивку сидения впереди, он неожиданно очнулся. Сердце остервенело забилось в груди, а перед помутневшими глазами на секунду встал лик убитой утром твари. Брюнет закашлялся, мотнул звенящей головой, сжав сырыми ладонями пульсирующие виски. Во рту появился металлический привкус — кажется, он прикусил щеку во время удара. Илья машинально провел языком по зубам, проверяя целостность резцов и коренных, и только потом поднял глаза на стоящего снаружи Антона. — Приехали, — констатировал факт Татыржа, захлопывая переднюю дверь. Легкий звон прошелся по серому корпусу, вынудив Илью вздрогнуть. Коряков бегло осмотрелся, стремительно вспоминая все произошедшие с ним события около часа назад. Когда шестеренки со скрипом двинулись вращаться в своем прежнем темпе, он обхватил непослушными пальцами ручку и вывалился с салона, ступив ватными ногами на холодную почву.       Перед светлым взором тут же предстала стена густого непроглядного леса. Деревья стояли плотно, сплетаясь ветвями в неприступную чащу, будто сами пытались отгородиться от того, что осталось за их крепкими спинами. На секунду сердце брюнета пропустило удар — холодный, липкий страх сковал горло. Неужто Антон привез его сюда не для того, чтобы спрятать, а чтобы просто вывезти подальше от города и прикончить, как надоевший груз? Он резко развернулся, и облегчение ударило в грудь: за машиной, вдалеке, торчала из-за деревьев крыша — серая, облупленная, но жилая. Полуразвалившееся здание, в которое Татыржа как раз направлялся: его широкая спина уже отдалялась от заглушенного минивэна, и с каждым шагом казалась все более недосягаемой. Коряков рванул следом, насколько позволяли силы. Но тело больше не слушалось — ноги дрожали, воздух врывался в легкие рваными глотками, обжигая горло, а собственная тень впереди расплывалась пятном. Каждый шаг давался с трудом, и короткая дистанция — всего пара десятков метров — растянулась в бесконечный марафон. Он чувствовал, как слабость забирает остатки энергии, но он бежал. Потому что остановиться сейчас — значит сдаться. А сдаваться Илья не умел.       Старые оконные рамы были заколочены досками — толстыми, с неровными спилами, где виднелись заусенцы и следы топора. Кто-то делал это вручную, долго и упорно — каждый гвоздь забит с такой силой, что шляпки оказались утоплены в древесину. Дом явно обживали не в одиночку: чувствовалась чужая забота в каждом косяке, в каждой стяжке. Дверь, которая издали казалась хлипкой самоделкой, на самом деле оказалась добротной. Когда Антон отворил ее перед Ильей, та оглушительно скрипнула ржавыми петлями, словно оповещая жителей о возвращении товарища. — Парни, — негромко позвал Антон, и голос его отскочил от глухих, пустынных стен, укрытых старыми отсыревшими обоями. Узкий коридор встретил гостей шепчущей тишиной, но она была особой — живой. Где-то скрипнула половица, где-то капнула вода, но голосов не было слышно. Светловласый оттолкнул Корякова в сторону большой рукой и двинулся вглубь темного помещения с ружьем наперевес, оставив парня позади.       Каждое окно было затянуто простынями. Ткань была выцветшей от времени, пожелтевшей. Они висели неровно, прибитые к рамам по углам, и почти не пропускали света. В пыльных люстрах не было лампочек — лишь пустые патроны, глядящие в потолок черными глазницами. Дом казался заброшенным, но в каждой детали чувствовалась чужая воля: простыни повешены не просто так, а чтобы скрыть тепло, чтобы не привлекать мертвецов. Место походило на берлогу — темную, глухую, где живут не люди, а отшельники, которые боятся солнца и незванных гостей. — Парни? — Антон позвал жильцов еще раз, но никто не ответил.       Навострив уши, старший сделал аккуратный шаг в левую сторону — на кухню. Он подозревал, что находящиеся люди в доме просто отмалчиваются, спокойно занимаясь своими делами. Они явно думали, что Татыржа вернулся к ним один, и не подозревали того, что за его спиной сейчас стоит неизвестная им личность, несущая за собой потенциальную опасность.       Стоило ему только ступить на порог комнаты, как в дверном проеме показался невысокий парень с набитым ртом. Он было хотел что-то произнести, как взгляд его с лица Антона резко метнулся к зависшему за широким плечом Илье. Голубые глаза выросли вдвое, и руки сами собой сбросили на стол половину бутерброда и схватились за револьвер, торчащий с кармана брюк. — Шабанов, стой! — крик Антона ударил по стенам, заставив воздух содрогнуться. Максим уставился на товарища с немым вопросом. Он еще не понял, что происходит, но его руки уже тянули револьвер вверх, а пальцы лежали на спусковом крючке. Антон перехватил его запястье, стиснул стальным хватом, не позволяя поднять оружие даже до уровня плеча. — Тоха, ты ебнулся?! — голос Максима сорвался на хрип, он дернулся, пытаясь вырваться, но Антон держал крепко, вцепившись в мягкую кожу намертво. — Там доходяга, блять, стоит! За спиной у тебя! Максим замотал головой, кивая в темноту коридора. Татыржа на мгновение ослабил хват, и Шабанов рванул в сторону, но не успел — сильные руки вцепились в плечи, встряхнули так, что зубы клацнули. — Это выживший, ебень! Максим замер на секунду, потом брови взлетели, лицо исказила гримаса — от неверия к ярости. Он вырвался, но револьвер уже перекочевал в руки старшего. — Какой еще нахуй выживший? Ты рехнулся совсем?! — голос сорвался на визг. — Каждый день — как последний, а ты приводишь какого-то хуепутала! Да нас такие пиздят на каждой вылазке! Вчера, блять… Илья почувствовал, как лопатки впечатались в стену — он даже не заметил, когда отступил. Сердце билось где-то в горле, ладони взмокли, пальцы вцепились в биту так, что костяшки побелели. Он почти физически чувствовал, как холодное дуло револьвера упирается ему в висок, даже если оружие было у Антона. — Успокойся! — Антон шагнул было вперед, но Максим выскользнул, отходя к кухонным тумбам. Татыржа замер, опустил руку, выдохнул сквозь зубы. — Он нормальный, блять. Будет помогать. Илье казалось, что он сейчас задохнется. Появилось желание бросить все и бежать наутек, только бы его не прикончили прямо здесь, на месте. Не стоило ему слепо доверять первому встречному. В одиночестве всяко безопаснее, нежели с другими, такими же умными людьми, как и ты. Зомби тупые, ведомые инстинктами, реагируют на шум и запах. Их можно перехитрить, обойти, заманить в ловушку. Они не умеют думать. А люди — умеют. Они умеют ждать, затаившись в темноте, и ударить в спину, когда ты меньше всего этого ждешь. Они умеют стрелять, резать, душить — и улыбаться при этом. Поэтому шанс того, что Корякову продырявят голову вскоре — многократно увеличивался с каждой секундой. Как и ярость Шабанова.       Илья с головой ушел в собственный ужас, и мир вокруг сузился до размеров кухонного угла. Он почти не слышал, что происходит вокруг: голоса доносились приглушенно, как сквозь слой ваты. Все его внимание было приковано к Максиму, к его рукам, к ножу, что так и остался лежать на столе. Поэтому он не заметил, как тихо скрипнула дверь напротив. Не услышал мягких шагов по половицам. Не понял, что кто-то по ту сторону давно уже стоит, прислушиваясь к перепалке, выжидая момент. И когда деревянная преграда подалась, разомкнув створки с протяжным, ледяным скрипом, Илья дернулся так, будто его ударили током. Перед ним стоял парень — светловолосый, изможденный, осунувшийся. Его лицо казалось серым в тусклом полумраке, глаза мутные, с красными прожилками, словно он не спал несколько суток, и в них плескалась такая же растерянность, как и у самого Ильи. Он вцепился в косяк, чуть отклонился назад, будто готов был захлопнуть дверь, и смотрел на незнакомца с немым вопросом.       У блондина оружия при себе не оказалось. Только руки, побелевшие от напряжения. Он прикрыл дверь до узкой щелочки, оставляя себе лишь крохотный обзор, и замер, прислушиваясь. — Мужики, вы че… — донеслось едва слышно, почти шепотом. Тонкий, срывающийся голос утонул в гуле кухонных разборок. Никто не услышал, кроме Ильи, и брюнет продолжал сверлить незнакомца взглядом, чувствуя, как сердце колотится в горле, а перед глазами начинает плыть. Он боялся, что если закроет их хоть на секунду — рухнет в обморок прямо здесь, у стены. — Ты кто? — спросил Денис, и в голосе его звучало то же самое напряжение, что держало Илью у стены. — Я Илья, — ответил Коряков, и голос его прозвучал хрипло, чуждо. Антон резко обернулся на этот осипший, чужой звук, скользнул взглядом по пустому коридору, задержался на Илье, что вжался в стену и вцепился в биту, будто в спасательный круг. Потом перевёл взгляд на дверь, на блондина за ней. — Ты с кем там? — голос Татыржи стал жёстче. Он потерял интерес к Шабанову, сделал два быстрых шага, распахивая межкомнатную дверь настежь. — Денис, иди на хуй! Блондин отшатнулся так резко, что чуть не врезался спиной в косяк, остервенело соскакивая с места. Илья перевёл помутневший взгляд на Максима. Тот уже забрался на стол, сжав в руке кухонный нож с обломанным концом — револьвер остался у Антона, и Шабанову пришлось импровизировать. — Двинешься — зарежу нахуй, — в подтверждение своим словам Максим качнул серым лезвием в воздухе, вжимаясь напряженной спиной в холодильник, что стоял вплотную к шаткому столу. Зеленые глаза принялись бегло оглаживать кривое порыжевшее лезвие. Непонятно было, как использовался этот нож ранее, и был ли он вымыт хоть раз с момента начала катаклизма. Илья поморщился — страха от услышанного он не испытал, но кивнул, после чего перевел взгляд в зал, где двое других обитателей убежища продолжали яростно спорить о незваном госте. В всеобщем гуле он не разбирал ни слова, но отчетливо видел несогласие блондина и напор Татыржи, который всеми силами старался перебить незатыкающегося парня перед ним. Денис хмурил брови, всплескивал руками, а Антон напирал на него, стараясь как можно лучше запрятать свою злость и мягче растолковать благие намерения.       Илья съехал по стене на пол, когда ноги трясущиеся сдали позиции, но обнимать биту не перестал. Максим тут же дернулся, будучи наготове перерезать ему горло за любое неловкое движение.       Брюнет успел сотню раз пожалеть и передумать, вот только деваться ему было некуда. Сбежит домой? Там давно небезопасно. Его скромные хоромы находились в окружении других зданий, откуда бесконечно стягивался поток тварей на запах еще живого мяса. Найдет другое укрытие? Где именно? Все нормальные места давно заняты, и расположиться парню просто напросто негде. Потесниться с кем-то не представляется возможным — люди злые и недоверчивые, убьют его при первой же возможности ради провианта. А что у него имеется кроме трусов и старой дубины? Приехали, блять.

***

— Ну, что расскажешь? Антон наконец продавил своё. Максим сдался не сразу: он скрипел, как несмазанная петля, буравил Татыржу взглядом, сжимал челюсти так, что желваки ходили ходуном. Но когда Шабанов с грохотом отодвинул стул и махнул рукой, согласие было вымученным, но окончательным. «Делайте, что хотите», — буркнул он, отворачиваясь. В этот момент мнение Дениса, стоявшего в углу с опущенными плечами, резко перестало учитываться. Илья смотрел на эту сцену и с каждой секундой понимал все яснее: Коломиец здесь не решает. Он — слабое звено в этом трио. — В каком смысле? Татыржа уже увлек блондина в коридор — оттуда доносились обрывки фраз, глухие голоса, Антон что-то втолковывал, не спрашивая, а утверждая. Илья сидел на полу, уткнувшись взглядом в доски, но не видел их — мысли ушли куда-то вглубь, в тишину. Он почти не слышал, о чем говорят за дверью, только смутные отголоски — всплески, повышения тона, резкое затишье. Максим больше не кричал. Он сидел напротив, скрестив руки на груди, и не сводил с нового соседа колючих глаз. Он изучал его молча, как зверь, готовый в любой момент сорваться. Илья чувствовал этот взгляд кожей — он был тяжелым, почти осязаемым, и каждый раз, когда воздух в комнате сгущался до предела, Шабанов скользил пальцами по рукоятке ножа, все еще лежавшего на столе.       Илья не шевелился. Он знал: любое движение — и подозрения взорвутся снова. Лучше замереть, стать неподвижным. Пусть считают его безразличным, пустым — это лучше, чем дать повод для новой вспышки.       Когда Антон покончил с блондином и вышел с зала, громко хлопнув дверью, он схватил почти что спящего Илью за ворот куртки, резко дернув вверх. «Пойдем, покажу тебе твое место», — звучало не совсем дружелюбно, но таковы обстоятельства. Новенького решили поселить в одной комнате с Денисом, который после непродолжительной беседы с Татыржей был мрачнее тучи.       Коломиец был самым младшим из группы и жил по совместительству в самом маленьком уголке. Одна большая комната разделялась на несколько секций благодаря мебели: тумбам, старым шкафам, обломкам стульев и комоду. Каждому хотелось поиметь немного личного пространства, пришлось импровизировать.       Спальное место Дениса представляло из себя сшитый вручную матрас из нескольких больших подушек, поверх которых были набросаны разные лоскуты и старые покрывала, имитирующие простынь и одеяло. Кроватью это назвать явно было нельзя, и брюнету даже на мгновение стало жаль этого парня. Пока складывалось ощущение, что он был в этой компании неким изгоем. Максим по непонятным заслугам спал на неплохом диване, но в одежде — укрываться было нечем. Антон довольствовался большим пружинистым матрасом от двуспальной кровати и хорошим одеялом, какого Илья не видывал даже во времена нормальной жизни. Стало слегка завидно.       Антон молча указал рукою на уголок рядом с выходом, где как раз и уместился сам хозяин сия места — Коломиец. «Будешь спать тут. Пока ничего другого предложить не можем», — только и сказал он, прежде чем выйти в коридор, прихлопнув дверью. Пока появилась возможность, Илья решил мельком осмотреться. Все же неизвестно, как долго он планирует тут оставаться.       Первым делом взгляд сразу приковался к отсутствию нормального, «живого» освещения и окон. Жители этого места решили занавесить и заколотить всевозможные щели и дыры в стенах, чтобы ни один солнечный луч не проникал в комнаты. С одной стороны Илья понимал, для чего это: зомби видят теплый свет ночами, льющийся с помещений, и идут прямиком на него, будто мотыльки на златой луч фонарного столба. Но с другой — можно же было не загораживаться от солнца полностью.       Ради уюта всевозможные ковры были разложены не только по полу: ими также были обиты светлые стены, скрывающие тем самым отвалившиеся местами обои.       Илья вздохнул тяжко, вперившись нечитаемым взглядом в блондина, что уселся на полу по-турецки. Парень поморщился: от всей мебели в комнате тянуло сыростью и застарелым потом, перебиваемым дешевым стиральным порошком. Здесь даже воздух казался липким. Единственная лампочка под потолком тускло гудела, вырывая из темноты груду хлама, служащую хлипкими стенами. В наступившей тишине было слышно лишь сбивчивое биение собственного сердца и надрывный скрип половиц по ту сторону двери. Ребята ходили по дому, о чем-то разговаривая, но Илья не мог разобрать и слова в незатихающем гуле ветхого здания. — Как ты вообще с Антоном оказался? — Денис зарылся пальцами в спутанные волосы, принимаясь их расчесывать. Когда-то осветленные пряди с течением времени пожелтели и отросли, обнажив родной цвет. Брюнет призадумался, опускаясь рядом с Коломийцем на примятый матрас. — Я зашел на заправку поискать чего-нибудь и вдруг увидел на кассе большую карту с пометками, — Илья показал в воздухе внушительный прямоугольник, вспоминая произошедшие с ним пару часов назад события, — Думаю: дай-ка подойду. И сбоку резко Антон на меня ствол направляет и говорит: «Замри». Ну, я и замер. Денис внимал чужие рассказы с явным интересом, и Коряков никак не мог понять, тому правда любопытно его слушать, или же он делает это вследствие простого уважения? Но блондин ни разу не перебил собеседника, изредка кивая. По выражению его лица можно было сделать вывод, что он немного не доволен своим текущим положением. Сказать честно, Илья тоже не был бы рад тому факту, что ему придется делить свое и так скромное ложе с каким-то человеком, которого он видит впервые и совсем не знает. Коломиец понимал, что выбора у него в общем-то и нет, ведь если он решит пререкаться до последнего в попытках отстоять свои скромные права — окажется спящим на пороге дома, на крыльце. — Вы в троем живете? — когда молчание затянулось, Илья решил тоже что-нибудь спросить. Может, завяжется незамысловатый диалог. Младший кивнул заторможенно, успев за пару несчастных минут о чем-то задуматься. Коряков хотел было вновь открыть рот, чтобы сказать что-то еще, но дверь в их обитель со свистом распахнулась, вынудив обоих замолчать и обернуться. — Дребе, давай, бери за руку своего нового друга, и пошлите картошку чистить, — Антон возник на пороге с большой чугунной сковородкой в руках. Расслышав интересную формулировку чужого имени, Илья с любопытством посмотрел на сидящего рядом с ним блондина. Денис, кажется, нисколько смущен этим не был: лишь глаза закатил в легком недовольстве, но со своего ложа поднялся. Брюнет решил расспросить об этом после, но неуловимый смешок все-таки сорвался с его губ.