Нулевой День

Доброе Утро, Найт-Сити! Пока вы оттирали с плит остатки вчерашнего синти-стейка, город решил не скучать! В Уэстбруке прошлой ночью прошел благотворительный приём фонда Йаги! Почётный гость, наследник корпорации «Enji» Тодороки Шото, таинственно исчез с собственного мероприятия. Очевидцы шепчут о приватной аудиенции с загадочным незнакомцем, после которой ледяной принц растворился в ночи. Эх, Уотсон, наш любимый район… он снова порадовал классическим уличным перформансом! Группа «Шикецу», терроризировавшая местных торговцев, внезапно познакомилась с эстетикой контролируемого хаоса. Очевидцы сообщают о точечном взрыве у входа в бар «Лиззис» — такой яркий, что на мгновение осветил всю улицу. Полиция разводит руками: мол, разборки между ОПГ. Но мы-то знаем, чьи пиро-импланты пахнут правосудием по-уотсоновски. Наш неизменный герой! А в Санто-Доминго один из местных работяг с завода «Фуми», увлёкшись новым дизайнерским наркотиком «Кислотный покров», устроил импровизированный киберпсихоз прямо у проходной. Говорят, от него остались лишь обугленные нейросхемы и философские вопросы о природе реальности. Побочка, что поделать… Пасифика у нас как всегда, в стороне от суеты — там тихо, пахнет дешевой наркотой, деньгами, кровью и местными разборками, о которых мы узнаем лишь когда кто-то всплывает в канале утром. Впереди новый день в Городе Грех… тьхм, в Городе Мечты! Помните: если вокруг тихо — значит, вы чего-то не замечаете. С вами был Сущий Мик. Остаёмся на волне! *** Энджи Тауэр. Персональная лаборатория Тодороки. 11:00 Мониторы выстроились строгими рядами, проецируя тепловые карты, схемы нейронной активности, биометрические показатели. Все данные с его имплантов за последние 72 часа. Тодороки изучал их с привычной методичностью, его кибернетический глаз отмечал аномалии холодным синим маркером. Вот — всплеск адреналина в момент, когда лезвия коснулись его шеи. Ожидаемо. Вот — учащение сердцебиения, когда их губы встретились. Предсказуемая физиологическая реакция на стресс. Но затем его взгляд зацепился за микроскопическое отклонение, которое система классифицировала как «артефакт измерения». В момент, когда пальцы Изуку впились в его плечи, датчики температуры на человеческой половине его тела зафиксировали кратковременный, но яркий всплеск. Всего на 0,3 градуса. Никакой угрозы. Никакого тактического значения. Просто… тепло. Тодороки медленно поднял руку и коснулся того самого места на своем плече. Под идеально отутюженной тканью костюма не было ни синяка, ни ссадины — только память датчиков. И что-то еще. Что-то щемящее и глупое. Он моргнул, и внезапно перед внутренним взором всплыл не анализ угроз, а совершенно бессмысленная деталь: одна прядь зеленых волос, выбившаяся из общего хаоса и прилипшая ко лбу Изуку. Он видел ее в перерывах между попытками обезвредить противника. И сейчас, сидя в стерильной тишине лаборатории, он помнил именно ее. «Зачем?» —холодно спросил он сам себя. — Какое тактическое значение имеет эта информация? Ответа не было. Только навязчивый образ. Раздражение, которое он почувствовал, было слишком… органическим. Не сбоем системы, не ошибкой в коде. Старой, человеческой досадой на собственную неэффективность. На то, что его разум, заточенный для анализа самых сложных систем, зациклился на ничем не примечательной пряди волос. «Эмоциональный шум, — отчеканил в его сознании выверенный, как скальпель, голос отца. — Побочный продукт нестабильной биохимии. Он ведёт к ошибкам. Ошибки ведут к падению. А падение в нашем мире…» Голос замолк, оставив в воздухе невысказанную, но вечно витающую между ними угрозу. Киберпсихоз. Окончательный и бесповоротный сбой, которого Энджи Тодороки боялся больше всего и против которого строил всю свою жизнь — и жизнь сына — как неприступную крепость. Он провел пальцами по виску, где биотехнологические импланты мягко пульсировали голубым светом. Отец потратил годы, чтобы выжечь из него эту «неисправность». Целая жизнь, его жизнь, стала полем для бесконечных экспериментов: новые стабилизаторы, нейроблокаторы, экспериментальные протоколы подавления лимбической системы. Всё ради одной цели — создать совершенный, не подверженный слабостям разум, способный удержать ужасную мощь имплантов «Ледяной Сферы». Чтобы заменить хаос чувств на чистую, неопровержимую логику. И он почти преуспел. Почти. Потому что теперь, глядя на ровные линии своих биометрических показателей, Тодороки видел в них не идеальную стабильность, а.… искусственно поддерживаемое затишье. Мёртвую зону, созданную ценой уничтожения всего, что делало его человеком. И на ее фоне тот единственный, яростный, не укладывающийся ни в какие алгоритмы всплеск казался не ошибкой, а… Вспышкой. Первым лучом, пробившимся сквозь многолетнюю искусственную зиму. Жизнью, которую не смогли окончательно задавить тонны хитроумной кибернетики и отцовская воля. Он встал и подошел к панорамному окну. Где-то там, в ядовитом свечении Уотсона, существовал тот, кто одним своим присутствием заставлял мертвые датчики снова говорить. Кто царапал идеальную поверхность его киборгизированного «я», и из этих царапин проглядывало что-то, что он давно похоронил. Что-то, что все еще умело чувствовать. Тодороки не испытывал благодарности. Не испытывал надежды. Только холодное, безжалостное любопытство. Он был ученым, а Изуку — живым противоядием против отцовского эксперимента. Самый опасный и самый желанный вирус, атакующий самую защищённую систему — его собственную. Экспериментом, который неожиданно начал влиять на самого исследователя. И он с тихим, почти незаметным волнением осознавал, что хочет продолжить испытания. Чтобы понять не только природу Изуку, но и природу этих странных, давно забытых ощущений, возвращающихся к нему с каждым их столкновением. Чтобы проверить, что окажется сильнее: воля отца, заморозившая его душу, или эта безумная, тёплая царапина, оставленная зеленоволосым мальчиком из Уотсона. Уотсон. Маленький Китай. Клиника Рипера. 13:15 — Держи его, — голос Шинсо прозвучал ровно, безразлично, будто он комментировал погоду. Нейто, бледный и без своей обычной ухмылки, прижимал плечо Изуку к столу, чувствуя под ладонью навязчивую вибрацию. Руки Деку лежали расслабленно, но пальцы вычерчивали на холодном металле бесконечные, судорожные узоры. — Что с ним, чёрт возьми? — выдохнул Нейто. — Его просто троит! Как будто перебрал дешёвого нейро-вира. Шинсо поднес сканер к виску Изуку. Прибор завизжал, выдавая на дисплей диаграммы, больше похожие на калейдоскоп. — Нейротрансмиттерный шторм, — констатировал он. — Дофамин, норадреналин, окситоцин — всё зашкаливает. Его лимбическая система устроила салют. — Он посмотрел на Нейто своим гетерохромным взглядом. — Что произошло? Нейто нервно рассмеялся. — Ну, знаешь… Малыш Деку решил наладить межкорпоративные связи. Через… э-э-э.… тактильный контакт. Очень тесный. Шинсо на секунду замер. Его золотой кибернетический зрачок сузился. — Поцелуй? — уточнил он тем же ровным тоном. — Что-то вроде того, да! — Нейто покачал головой, глядя на дёргающегося Изуку. — Со страстью! С огоньком! Видимо, коротнуло не только его, но и всю его нервную систему! Изуку лежал с открытыми глазами, его взгляд был остекленевшим, глаза бегали как по бегущим строчкам. Шинсо быстрым движением ввёл седативный коктейль в порт на шее Изуку. Дрожь стала слабее, но не прекратилась. Его пальцы всё так же выводили на металле невидимые схемы. — Идиот, — беззвражно прошептал Шинсо, настраивая нейростабилизатор. — Ты подключился к системе, которая в тысячи раз мощнее тебя. Без буферов. — Он провёл сканером над грудной клеткой Изуку. — Он не просто перегрелся. Он принял эмоциональный выброс, на который его мозг не был рассчитан. Чужой контроль. Чужую ярость. Чужое… возбуждение. Нейто смотрел на Изуку, и в его глазах читалось неподдельное изумление. — Он… он что, словил киберпсихоз? — Нет, — Шинсо снял перчатки. — Хуже. Он влюбился. И его импланты не выдерживают такого коктейля нейромедиаторов. Держи его, пока стабилизатор не отработает. Изуку лежал, тяжело дыша, его тело постепенно успокаивалось, но по обожжённым губам всё так же ползла безумная, торжествующая улыбка. Дрожь постепенно отступала, сменяясь тяжелой, восковой расслабленностью. Седативы делали свое дело, гася пожар в нейросетях, но не могли справиться с тем огнем, что горел глубже — в самой человеческой сути Изуку. Шинсо, закончив настройку стабилизатора, отошел к стерилизатору. — Он пролежит так часа два, — констатировал он, бросая использованные картриджи в дезинфекционную печь. — Потом либо придет в себя, либо нет. Пятьдесят на пятьдесят. Нейто, наконец отпустив Изуку, с облегчением выпрямился и провел рукой по лицу. — И что, теперь это будет после каждого… э-э-э.… свидания? — спросил он, смотря на бледное, покрытое испариной лицо Изуку. — Мы будем привозить его сюда на тележке, чтобы ты собирал его по частям? — Думаю, что да, — Шинсо повернулся к ним, его гетерохромный взгляд скользнул по неподвижной фигуре на столе. — Его нейроинтерфейс — дешевый уотсоновский хлам. Он не предназначен для обработки такого уровня… интенсивности. Внезапно Изуку слабо пошевелил губами. Шепот был едва слышен, но обжигающе ясным: — …Он… смотрел… чувствовал… меня… Нейто фыркнул, но в его смешке прозвучала тревога. — Слушай, Шинсо, а нельзя ему что-то посерьезнее поставить? Чтобы выдерживало такие… нагрузки? Рипер медленно покачал головой, его золотой зрачок сфокусировался на дымящихся портах Изуку. — Можно. Но это будет больно, дорого… И скорее всего не я. — Он сделал паузу. — Могу попробовать что-то узнать. Тишина повисла тяжелым свинцом. — Спасибо, — махнул рукой Нейто. — А пока будем возить его к тебе на починку. Сколько на этот раз? — Четыреста пятьдесят, — Шинсо уже повернулся к своему терминалу. — И заберите его, как только сможет ходить. У меня нет места для романтиков-самоубийц. Нейто достал кредитный чип, бросив последний взгляд на Изуку. Тот лежал с закрытыми глазами, но на его лице застыло выражение странного, болезненного блаженства. Он был сломан, перегружен, на грани — но счастлив. — Слушай, а что, если это не баг, а фича? — начал он, его глаза загорелись знакомым озорным огоньком. — Может, это его новая форма брейнданса? Подключается к ледяному серверу через французский интерфейс… О! А можно записать лог его нейроактивности? Я бы продал это как «Исповедь кибернетического нимфомантика»! Голографическое издание… Шинсо, не оборачиваясь, протянул руку и нажал на скрытую панель на стене. С шипением из потолка выдвинулся механический манипулятор, который грубо схватил Нейто за воротник и оттащил его вместе со стулом на два метра назад. — Эй! — возмутился Нейто, пытаясь высвободиться. — Я же просто предлагаю монетизировать его страдания! Это по-капиталистически! — Ты мешаешь, — ровно ответил Шинсо, продолжая стерилизовать инструменты. — И распространяешь идиотизм. Он заразен. — О, а я и не знал, что ты так заботишься о моем психическом здоровье! — Нейто сделал преувеличенно трогательное лицо. — Может, пропишешь и мне что-нибудь? Чтобы я меньше раздражал? Какую-нибудь сыворотку правды… или, наоборот, лжи? А то я сегодня чувствую себя уж слишком честным! Шинсо наконец повернулся. В его разноцветных глазах читалась абсолютная, кристальная пустота. — Я могу прописать тебе инъекцию в гортань, — сказал он совершенно бесстрастно. — Навсегда. Нейто на секунду замер, затем рассмеялся, но слегка отодвинулся. — Ладно, ладно, понял. Никакого бизнеса на чужой любви. — Он снова посмотрел на Изуку, и его ухмылка смягчилась. — Но, если честно… он же сгорит в конце концов, да? Шинсо последовал за его взглядом. — Вероятность — 78%, — ответил он так же ровно. — Если не перестанет лезть в системы, которые сильнее его. — А если не перестанет? — Тогда он станет интересным случаем для вскрытия. Уэстбрук, Норт-Оук. «Silver pixel» 14:30 Бакуго методично чистил свой дробовик, разложив детали на старой кинобобине. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным — так он успокаивал внутреннюю бурю. Но сегодня даже это не помогало. Воздух в подвале был густым от статики, исходящей от его пиро-имплантов, и пах остывшим металлом и порохом. Его пальцы, обычно такие точные, едва заметно подрагивали, смахивая невидимую пыль с патронника. Внезапно его комлинк завибрировал, заставив мелкие детали на бобине звякнуть в такт. Бакуго зажмурился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — предвестники ярости. Через три секунды — снова. Назойливо, как стук капели по металлической крыше. АЛАЯ СКАЛА: Твои импланты… они же не просто для боя, да? Я видел, как ты ими управляешь. Это почти как танец. Он с силой, почти срывая резьбу, вкрутил ствол в цевье, костяшки пальцев побелели. В этот момент замигал экстренный канал — Нейто. Бакуго почувствовал, как в груди похолодело. ПРИЗРАК: Каччан. Деку перегрузился. Клиника Шинсо. Забери через час. Бакуго замер, и дробовик в его руке внезапно показался бесполезной игрушкой. «Перегрузился». Одно слово, а в голове тут же вспыхнули образы: выжженные нейроны, стеклянный взгляд, неконтролируемая дрожь киберпсихоза. Опять. АЛАЯ СКАЛА: Эй, ты когда-нибудь задумывался, что за твоей яростью что-то есть? Что-то… настоящее. Он с коротким рыком швырнул комлинк об стену. Устройство отскочило, треснуло по углу, но продолжило мерцать, упрямо демонстрируя новый рисунок — на этот раз не карикатуру, а быстрый, но детальный скетч. Бакуго, откинувшийся на спинку стула в баре «Лиззис», смотрящий куда-то в сторону с привычной гримасой раздражения, но в глазах художник уловил и передал нечто большее — усталую сосредоточенность. — Этот долбаный псих… — его рык низко раскатился по пустому залу, отразившись от ржавых стен. Пиро-импланты на предплечьях вспыхнули алым, опалив воздух едким запахом озона. — этот шизанутый ублюдок… Он представил Изуку — бледного, дёргающегося на столе у Шинсо. Снова. Из-за своего ебаного ледяного принца. Из-за своей одержимости, которая с каждым разом грозила сжечь его окончательно, оставив лишь кучку пепла и расплавленного пластика. АЛАЯ СКАЛА: Ладно, вижу, не до разговоров. Но если понадобится тихий и надёжный щит… я рядом. Бакуго с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя и навязчивые сообщения, и тревожные мысли. В его голове столкнулись и смешались две реальности: его друг, возможно, умирающий в стерильном подвале рипера, и этот… этот назойливый, неугомонный идиот, который, черт побери, видел слишком много. Он молча поднял комлинк, ощущая, как от ярости дрожат кончики пальцев. Набрал сообщение Нейто. ВЗРЫВНИК: Жив? Ответ пришёл мгновенно, и Бакуго неосознанно выдохнул, лишь сейчас заметив, что задержал дыхание. ПРИЗРАК: да, Шинсо подлатал. Говорит, перебор с эмоциями. Представляешь? У ДЕКУ. ПЕРЕБОР С ЭМОЦИЯМИ. Бакуго фыркнул, и звук вышел резким, почти болезненным. Ирония ситуации была гуще и ядовитее смога над Уотсоном. Изуку сгорал заживо от чувств к ледяному ублюдку, а его самого преследовал кто-то, кто пытался заглянуть за его собственную огненную завесу. АЛАЯ СКАЛА: Держись там. Что бы ни случилось. Бакуго яростно ткнул в экран, печатая ответ. Казалось, стекло вот-вот треснет под давлением его пальца. ВЗРЫВНИК: Отвали. — Сука! — прошипел он, с силой распахивая дверь и выходя на ночную улицу. Он грубо закурил, делая первую затяжку такой глубокой, что в лёгких запершило. Дым горьким шлейфом смешивался с паром от его раскалённых имплантов. — Все долбаные идиоты этого города… Уотсон. Маленький Китай. У клиники Рипера. 15:37 Бакуго прислонился к борту своего «Арчера», затягиваясь дешёвой синтетической сигаретой. Пар от его остывающих имплантов смешивался с дымом в холодном воздухе, образуя бледное, тревожное облако. Из-за дверей клиники доносились приглушённые голоса — Шинсо, должно быть, заканчивал свои манипуляции. Перебор с эмоциями. Мысль отдавалась в нем глухим, горьким эхом. Он снова затянулся, пытаясь сжечь никотином это абсурдное понятие, применимое к Изуку. Он только собрался сделать очередную затяжку, как с визгом тормозов из соседнего переулка вынеслась пара машин. Первая — подбитый седан с дымящимся капотом. Вторая — чёрный внедорожник с тонировкой «под пустоту». Из окон торчали стволы. — В жопу, — буркнул Бакуго, не двигаясь с места, лишь оценивающе сузив глаза. Свинцовый ливень пронёсся по улице, не задевая его. Пули с визгом отскакивали от стен, рикошетили от мусорных баков с оглушительным лязгом. Седан резко занесло, он врезался в стену и замер, испуская предсмертный хрип двигателя. Двери внедорожника распахнулись, оттуда высыпали люди в тактической броне без опознавательных знаков. Корпоративные гончие. Чьи-то — не его проблема. Он спокойно докурил, наблюдая, как они грубо вытаскивают из седана какого-то перепуганного типа в помятом костюме. Деловые разборки. Скучно. Его пальцы привычно потянулись за новой сигаретой. Внезапно его взгляд упал на одну из фигур в броне. Тот стоял чуть в стороне, его шлем был повёрнут в сторону Бакуго. Неподвижно. Слишком долго. Не просто наблюдение — прицельное сканирование. Бакуго медленно выдохнул дым, ощущая, как по спине пробегают знакомые мурашки. Его пиро-импланты на предплечьях отозвались тихим, предупреждающим потрескиванием, словно змея перед ударом. Он почувствовал знакомое щемящее чувство в затылке — то самое, что всегда возникало за секунду до того, как всё летело к чёрту. «Не сейчас, — пронеслось в голове с почти молитвенной яростью. — Только не сейчас.» Но один из бойцов уже отделился от группы и сделал чёткий, отработанный шаг в его сторону. Рука в бронированной перчатке легла на кобуру. Бакуго бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком с таким чувством, будто давил саму ситуацию. — Ну конечно, — прошипел он. — Блять, ну, конечно. — Эй, ты! — голос из-под шлема прозвучал механически, искажённый вокодером, лишённый всякой человечности. — Не двигаться! Идентифицируй себя! Бакуго медленно, бросая вызов, повернул к нему голову. Его пиро-импланты зашипели громче, выпуская струйки едкого дыма, который смешался с запахом страха и пороха. Внезапно из вентиляционной решётки на стене рядом с ним с шипением вырвалось облачко розового пара. Оно было почти незаметным, но Бакуго тут же почувствовал знакомый едкий запах — «Дымовая завеса Пинки», модификация «Слезоточивый перец с нотками паники». — Иди нахуй, — ответил он просто, без особой злобы, делая шаг от дымки. Констатация факта. Остальные бойцы, швырнув пленного в багажник, развернулись. Теперь всё их внимание, холодное и прицельное, было приковано к Бакуго. Пятеро против одного. Неплохие шансы. Для них. — Руки за голову! — скомандовал тот же голос, и стволы поднялись в его сторону. — Сейчас же! Дверь клиники позади Бакуго скрипнула. На пороге появился Нейто, тащивший на плече бледного, но приходящего в себя Изуку. Он замер на секунду, его кибернетический глаз мгновенно считал ситуацию, и на лице промелькнула гримаса досады. Из того же вентиляционного отверстия с легким щелчком вылетела крошечная капсула. Она разбилась о асфальт перед ведущим бойцом, и пространство перед ним мгновенно покрылось скользкой, переливающейся плёнкой. «Масло для пола Пинки — теперь с эффектом нестабильного магнитного поля!» Боец поскользнулся, его ноги уехали вперёд, и он с глухим стуком брони о асфальт грузно рухнул на спину. — О, — произнёс Нейто с притворной, натянутой лёгкостью, пока его пальцы уже лихорадочно искали в кармане гранату-«шумовку». — Вечеринка? А меня предупредить забыли? Бойцы корпоративных гончих мгновенно перестроились, оценивая новую угрозу. Этого было достаточно. Бакуго рванулся вперёд. Не от них. К своему арчеру. Его рука с шипением врезалась в скрытый отсек на двери, вырывая оттуда массивную шумовую пушку. Первый выстрел оглушительной волной ударил по улице, заставляя бойцов инстинктивно пригнуться и схватиться за уши. Стекло в окнах близлежащих домов задрожало. Этого и нужно было добиться. — Садись! — проревел Бакуго, распахивая дверь арчера и заталкивая туда Изуку, которого Нейто уже подхватил под мышки. Пули зацокали по броне. Бакуго развернулся, его пиро-импланты полыхнули ослепительной вспышкой. Не для убийства — для ослепления. Едкое облако дыма окутало улицу. — Всё, поехали, долбаные ублюдки! — крикнул он, влетая в кабину и с силой захлопывая дверь. В этот момент на крыше соседнего здания мелькнуло знакомое розовое зарево. Оттуда с лёгким свистом спикировал небольшой дрон-«лепесток» и врезался прямо в двигатель внедорожника. Раздался хлопок, и из-под капота повалил густой розовый дым. «Подарочек от Пинки — чтобы не путали газ и тормоз!» Арчер с рёвом рванул с места, сминая мусорные баки и уходя в ближайший переулок, оставляя позади корпоративных гончих, беспомощно стреляющих в дым. Из вентиляционной решётки донёсся довольный женский смешок, и Бакуго на секунду представил, как Мина где-то там, в своей лавке, ставит галочку в отчёте «оказание услуг по усилению хаоса». Уотсон. Кабуки. 15:50 — БЛЯТЬ! Внезапно в заднее стекло с оглушительным треском врезалась пуля, оставив паутину трещин. В зеркале заднего вида чётко вырисовались два чёрных внедорожника, несущихся за ними. — А вот и догонялки! — почти обрадовался Нейто, его пальцы уже летали по голографическому интерфейсу. — без опознавательных. Как думаешь это твой ледяной дружок постарался? Не в восторге от свидания остался, как жаль. Бакуго рычанием, больше похожим на скрежет шестеренок, ответил на очередную очередь, прострочившую по крыше. Он резко вывернул руль, закладывая крутой вираж в узкий проулок. Шины визжали в унисон, сдирая краску и куски штукатурки со стен, заполняя салон едкой пылью. — Призрак, глуши их навигацию! — проревел он, одновременно уворачиваясь от выезжающего грузовика с прицепом, едва не снесшего им бок. — Уже работаю! — Нейто с наслаждением ввел финальный код, и на его лице мелькнула хищная ухмылка. — Но они явно не только по GPS нас ищут! Один из внедорожников, не справившись с поворотом, врезался в стену с глухим ударом, из-под капота вырвалось пламя. Но второй, более юркий, продолжил погоню, поливая их свинцом. Пули цокали по броне Арчера, оставляя вмятины. — Держись! — Бакуго резко затормозил, пропуская внедорожник вперед на полкорпуса, и тут же с силой ударил его в бок. Металл заскрежетал, стекло с водительской стороны осыпалось осколками. — Деку, ты хоть можешь стрелять? С заднего сиденья раздался слабый щелчок — Изуку, с лицом, мокрым от холодного пота, с трудом дотянулся до разъёма в стене и подключил свой нейроинтерфейс к системам автомобиля. По его виску поползла алая ниточка крови из перегруженного порта. — Могу… — его голос был хриплым, пропахшим дымом и болью, но твёрдым, как сталь. — Запускаю… дроны-защиты. С шипением из скрытых отсеков Арчера вылетело несколько небольших дронов, похожих на стаю стальных стрекоз. Они устремились к внедорожнику, осыпая его ливнем импульсных зарядов. Стекло машины-преследователя мгновенно потемнело, покрылось паутиной, а сама она начала вилять, теряя управление. — Ещё! — скомандовал Бакуго, давя на газ и прижимая врага к стене. Изуку, стиснув зубы до хруста, послал вторую волну. На этот раз дроны, пожертвовав собой, врезались прямо в решётку радиатора и двигатель преследователя. Раздался оглушительный, сдавленный взрыв, и внедорожник, охваченный пламенем и клубами чёрного дыма, вынесло на тротуар, где он и замер, как догорающий факел. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь приглушённым рёвом мотора Арчера и тяжёлым, свистящим дыханием Изуку. — Вот… — он откинулся на сиденье, вытирая пот со лба дрожащей рукой. — Теперь… можно поговорить. Бакуго мрачно смотрел на дорогу, его пальцы все еще с такой силой впились в руль, что кожа на них побелела. — Нет, блядь, нельзя. — его голос прозвучал плоским, усталым ударом. — Потому что за нами уже летят корпоративные дроны. — Он коротко ткнул пальцем в лобовое стекло, где вдалеке, перекрывая дорогу, выстраивался полицейский кордон, а в небе над ним нависали несколько угрожающих точек. — Впереди кордон. Уотсон. Нортсайд. Доки. 16:10 Арчер с визгом шин вынесся на причальную линию, разбросав пустые контейнеры, которые с грохотом покатились по бетону. Впереди мерцала чёрная, маслянистая вода залива, сзади — уже слышался нарастающий, словно рой разъяренных ос, гул дронов и пронзительный вой сирен. — В тупик, гений? — язвительно бросил Нейто, вжимаясь в кресло и цепляясь за поручень так, что его костяшки побелели. — Заткнись! — Бакуго резко вывернул руль, направляя машину в узкий, залитый грязными тенями проход между двумя складами. — Есть, блять, идеи? С заднего сиденья донёсся лишь слабый, захлёбывающийся стон. Изуку, бледный как полотно, снова погружался в нейронный хаос, его пальцы беспомощно дёргались на коленях, вычерчивая невидимые схемы. — Ох, тебе она не понравится. — Нейто, не отрываясь, напряженно вводил данные на своём интерфейсе, его пальцы мелькали с неестественной, почти пугающей скоростью. В этот момент комлинк Бакуго на центральной консоли назойливо вспыхнул кроваво-красным — сигнал тревоги, перехваченный и перенаправленный. АЛАЯ СКАЛА: Эй! У меня тут детектор стрельбы сработал. Я на складе 4, вижу твой заход. Нужна помощь, да? Бакуго с таким свирепым рычанием ударил по консоли, что та на мгновение погасла, искря. — НЕТ! — проревел он в ответ, одним пальцем тыкая сообщение, словно пригвождая его. — ОТВАЛИ! Он тут же переключился на тактический дисплей, где три вражеских метки уже почти накрывали их. — Призрак, где блядь выход? — Ищу! — Нейто вёл три параллельных взлома — системы освещения порта, полицейских каналов и, что самое сложное, внутренней сети безопасности «Фуюми». — Прямо, потом налево! Там служебный выезд! Должен быть! Арчер рванул вперёд, как раз когда первые дроны, похожие на стальных скатов, влетели в проход. Пули забарабанили по корме, оставляя свежие вмятины. — Левая башня! — крикнул Нейто. — Кажется, это… Охренеть. Из-за угла склада, следуя указаниям Нейто, выкатился массивный автономный погрузчик. Он проехал прямо перед носом у дронов, загородив проход своим манипулятором, а затем, не останавливаясь, развернулся и с оглушительным грохотом врезался в опорную колонну. Конструкция затрещала, и часть стены рухнула, подняв облако пыли и полностью заблокировав путь преследователям обломками и искрящейся арматурой. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими криками и завыванием сирен, доносящимся с другой стороны завала. Бакуго, тяжело дыша, смотрел на груду обломков, затем медленно, почти неверующе, перевёл взгляд на Нейто. — Это… он? Нейто, слабо ухмыляясь, показал ему экран. На карте порта яркой точкой горел склад 4, а в чате светилось новое сообщение. АЛАЯ СКАЛА: Проход закрыл. Вас не видно. Я отвлекаю, уходите. И тут же из-за стен склада, где находился Киришима, донёсся оглушительный взрыв, а тактический дисплей показал, как три вражеских метки резко развернулись и устремились к новому источнику хаоса. Бакуго несколько секунд молча смотрел на сообщение, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнуло что-то сложное — не просто раздражение, а признание безрассудной эффективности. Потом он резко рванул рычаг передач. — Сидел бы, чёрт побери, дома! — это прозвучало сдавленно и почти как признание. Арчер вырвался на свободу, оставляя позади хаос, который помог устроить самый настойчивый поклонник Бакуго. Нортсайд. Промзона. Недалеко от Грузового отсека. 16:40 Арчер мчался по пустынным промзонам, оставляя позади нелегальный рынок и длинный шлейф дыма, ярости и вопросов без ответов. В салоне пахло гарью, потом и слабым, едким запахом перегретой электроники, исходившим от Изуку. — Куда, блять, теперь? — Бакуго бросил взгляд на Нейто, его пальцы все еще с такой силой сжимали руль, что, казалось, вот-вот проплавят кожу. — Весь район кишит копами и корпами, как тараканы после дождя. — Дай подумать… — Нейто пролистывал карту, его пальцы выписывали в воздухе сложные, светящиеся узоры, сливавшиеся в паутину возможных маршрутов. — Все безопасные дома под колпаком. Клиника Шинсо тоже светится. Похоже, наш «выход в свет» получил шикарную медийную поддержку. С заднего сиденья донёсся слабый, хриплый голос, будто сквозь слой ваты: — Склад… в Пустошах… У Рокки-Ридж… Оба обернулись. Изуку сидел, прислонившись к окну, его лицо было пепельно-серым от усталости, но в запавших глазах упрямо горели знакомые зелёные огоньки, словно два одиноких маяка в тумане его измождения. — Старый склад химреактивов, — прошептал он, делая паузу, чтобы перевести дух. — Заброшен. Нет камер, нет датчиков. Я… подготовил его. На всякий случай. Бакуго и Нейто переглянулись. «На всякий случай» у Изуку обычно означало «я три месяца назад предвидел этот сценарий, пробрался туда, заложил оружие, взрывчатку, аптечку, генератор и, возможно, кофемашину, пока вы спали». — Валяй, — коротко кивнул Бакуго, уже разворачивая машину в указанном направлении. Сомнений не было — если Деку говорил, что там безопасно, значит, так оно и есть. Пустоши. Рокки Ридж. Заброшенный склад. 17:20 Место и вправду было идеальным — мёртвая зона среди ржавых труб и развалин, где даже ветер свистел по-особенному, завывая в проржавевших дырах. «Арчер» въехал в огромный ангар, пахнущий пылью и старой смазкой, и Бакуго с коротким, сдавленным выдохом заглушил двигатель. Тишина. Настоящая, оглушительная, после часового ада сирен и выстрелов. Нейто тут же, почти не глядя, принялся расставлять портативные глушители — его пальцы двигались на автомате, пока сам он осматривал ангар быстрым, сканирующим взглядом. Бакуго грубо, но без настоящей злобы вытащил Изуку из машины. Тот обмякшим грузом повис на его плече, и Бакуго на мгновение ощутил, насколько тот легче и хрупче, чем кажется. Он усадил его на прочный ящик с амуницией. — Ну что, псих? — Бакуго скрестил руки на груди. — Рассказывай. Изуку медленно поднял на него взгляд. По его лицу пробежала судорога — смесь боли, стыда и.… торжества. — Мы… поговорили, — выдохнул Изуку. — Нашли… общий язык. — Через поцелуй? — язвительно уточнил Нейто, не отрываясь от настройки оборудования, но его уши явно были нацелены на их разговор. — О, прости, я забыл. «Тактильный нейро-интерфейс для меметического заражения». — Это был канал! — голос Изуку сорвался на высокой ноте. — Прямое нейро-подключение! Я чувствовал… всё. Его холод. Его контроль. Он схватился за голову, его тело снова затряслось от переизбытка чувств. — Ладно, с твоей личной жизнью всё ясно, — Бакуго мрачно посмотрел на него, отбрасывая тему Тодороки как отработанный ступень ракеты. — Теперь про сегодня. Кто эти ублюдки? Я просто стоял и курил, блять, когда они налетели. С какого хуя они вообще обратили на меня внимание? — Возможно, они вышли на мой след, — тихо сказал Изуку. — После приёма… — Подожди, — Нейто внезапно оживился, его взгляд приковался к экрану коммуникатора. — Кажется, я нашёл причину их внезапного интереса. У нас тут кажется назрел небольшой… медийный кризис. На экране его коммуникатора крутили запись с камер наблюдения — размытые, подрагивающие кадры их побега из доков, снятые с большого расстояния. Но самое интересное было внизу — бегущая строка: «НАЁМНИКИ ИЛИ ТЕРРОРИСТЫ? ГРУППИРОВКА «ВЗРЫВНИКА» УСТРАИВАЕТ КРОВАВУЮ ПОГОНЮ В ДОКAX» И фотография. Чёткая, сделанная с дрона. Лицо Бакуго, искаженное не яростью, а чистой, безраздельной концентрацией, в момент, когда он стрелял из шумовой пушки. Половина лица была освещена заревом пожара, половина — в тенях. Выглядело это… эпично. — Блядь, — тихо, почти бесстрастно выругался Бакуго. — Отлично. Просто заебись. — Подожди, это ещё не всё, — Нейто переключил канал. — Смотри, главный хит. Трансляция Сущего Мика. Его довольное, худощявое лицо заполнило экран. »…а тем временем наша местная знаменитость — тот самый Взрывник — продолжает радовать нас чем-то новым! На этот раз — настоящий перформанс в доках с участием корпоративных сил! Смотрим и восхищаемся смелостью и… оригинальностью наших городских самородков!» — Легенда, — присвистнул Нейто. — Сам того не желая. Ты просто… сияешь, Каччан. Прямо с экрана. Бакуго смотрел на своё лицо на экране, и привычная ярость в нём медленно, как лава, сменялась чем-то другим — ледяным, безмолвным, тотальным бешенством. Он медленно повернулся к Изуку, который съехал с ящика и лежал на полу, беспомощный и бледный, но все еще с этой чертовой искрой в глазах. — То есть… — Бакуго медленно, с усилием протёр лицо ладонью, чувствуя, как его пиро-импланты начинают тихо потрескивать, реагируя на осознание. — Эта вся ебнутая погоня с перестрелками… они гонялись не за тобой, ботаник. И не за нами. Они гонялись за… сюжетом. За моим ебучим лицом в их ебучих новостях? Он резко выпрямился, и его глаза загорелись новым, холодным огнём. — Айзава. Этот уставший, как весь этот город, ублюдок торгует информацией, как мясом. Он должен знать, кто платит за такой… пиар. — Думаешь, он в курсе? — Нейто поднял бровь. Бакуго мрачно кивнул. Всё сходилось. Слишком идеально, слишком громко, слишком вовремя. Его слава была не побочным продуктом, а самой что ни на есть целью. — Ладно, — он размял плечи, и по его спине пробежала знакомая волна готовности к бою. — Значит, так. Я поговорю с этим засранцем. Вытрясу из него, кому так приспичило сделать из меня звезду эфира. — А мы? — спросил Нейто, уже предвкушая хаос. — Ты, — Он бросил взгляд на Изуку, который, кажется, уже начал засыпать на холодном бетоне, укрытый лишь собственной усталостью. — Присмотри за ним. Приведи его в чувство. Чтобы к моему возвращению он мог хоть что-то внятное сказать, а не лепетать про «нейро-подключения». — Постараюсь, — Нейто ухмыльнулся, но улыбка не добралась до его глаз, в которых горел тот же холодный огонь, что и у Бакуго. — И, Каччан… Насчёт той помощи в доках… Твой поклонник оказался на удивление полезным. Может, и правда, стоит его поблагодарить? Бакуго лишь угрюмо хмыкнул. — Это мы ещё посмотрим. Сначала разберёмся с этим дерьмом. Он развернулся и направился к выходу из ангара, его тень удлинилась и исказилась в багровом свете заходящего солнца, пробивавшегося сквозь щели в ржавых стенах. Он шёл не просто на встречу. Он шёл выяснять, кто решил сделать его лицо товаром. Уэстбрук. Энджи Тауэр. Персональные апартаменты Тодороки. 18:10 Тодороки стоял перед панорамным окном, его профиль чётко вырисовывался на фоне закатного неба, окрашенного в ядовито-оранжевые тона смога. В руке он держал прозрачный планшет, на котором бегущей строкой шли новостные сводки. »…группировка «Взрывника»… погоня в доках… корпоративные силы…» Голос диктора был фоновым шумом, не стоящим внимания. Гораздо интереснее были данные, которые он изучал параллельно — логи доступа к камерам наблюдения порта, маркеры служебных дронов «Энджи», отчёты службы безопасности. Его кибернетический глаз выделил аномалию холодным синим маркером. Совпадение? Слишком уж вовремя сработали системы наблюдения, слишком оперативно прибыли «корпоративные силы». Кто-то явно манипулировал ситуацией, создавая медийный шум. Рассчитали реакцию. Подставили под удар того, кто… кто стал для него неожиданной переменной. Мысль была холодной, отстранённой. Но под ней шевельнулось что-то острое, колючее. Не гнев. Скорее… раздражение. Неэффективность. Кто-то посмел вмешаться в его эксперимент. В его данные. Он коснулся пальцем планшета, увеличив фотографию Бакуго — искажённое яростью лицо, дымящиеся импланты. «Взрывник». Сообщник. Переменная №2. Его сделали громоотводом. Примитивно, но эффективно. Затем он переключился на другую вкладку. Медицинские показатели, перехваченные из клиники Шинсо. Сводка биометрии Изуку за последние 12 часов. Нейротрансмиттерный шторм. Перегрев. Критическая нагрузка на интерфейс. Последствия контакта. Тодороки поставил планшет на столик из чёрного стекла. Его отражение в нём было бесстрастным. Но в памяти всплыл тот самый момент в пентхаусе — не данные, а ощущение. Тепло. Хаос. Щемящая прядь зелёных волос, прилипшая ко лбу Изуку. Он снова, как навязчивый сбой, увидел его глаза — не через сканер, а в упор, наполненные не одержимостью баг-хантера, а чем-то безрассудно человеческим. Он подошёл к скрытому интерфейсу, вызвав голографическую клавиатуру. Пальцы побежали по клавишам беззвучно, отдавая команды с привычной скоростью, но с едва уловимым давлением. Всем отделам безопасности. Прекратить любые несанкционированные активности в отношении лиц, связанных с инцидентом в доках. Немедленно. Службе анализа угроз. Выявить источник утечки данных о моём перемещении после приёма Йаги. Приоритет — максимальный. Явная причастность третьей стороны. Личный запрос в архив «Энджи». Всё, что есть по группировке «Взрывника». Всё. Особый интерес — оперативные возможности и уязвимости. Он откинулся назад, снова глядя на город. Где-то там, в ядовитом свечении Уотсона, был Изуку. Сломанный, перегруженный, но… живой. Настоящий. Это было… неудобно. Не вписывалось в параметры эксперимента. Нарушало чистоту данных. Но вместе с неудобством пришло и другое чувство — смутное, нелогичное, не укладывающееся ни в один протокол. Он не мог дать ему точное определение. Это было похоже на… нежелание терять уникальный образец. Но образец чего? Не только технологий. Всплеск на графике температуры в 0.3 градуса снова прочертился в его памяти, и Шото с лёгким раздражением осознал, что его собственный пульс участился. Всего на 4 удара в минуту. В пределах нормы. Статистическая погрешность. Или нет. Он не собирался его спасать. Это было бы иррационально. Он собирался наблюдать. Устранить помехи. Обеспечить сохранность объекта изучения. Это было гораздо интереснее. И единственная причина, по которой он это делал, заключалась в чисто научном интересе к аномалии, которую представлял собой Изуку Мидория. Только в этом. И ни в чём другом. Уотсон. Кабуки. Бар «Посмертие». 23:11 В дальнем углу, в VIP боксе, сидел человек, завернутый в потрёпанное чёрное пальто, несмотря на духоту в помещении. На шее болтался нескладный серый шарф-петля. Лицо мужчины, покрытое легкой щетиной, выражало одно — глубочайшую, всепоглощающую усталость. Тёмные мешки под глазами казались постоянными спутниками, а взгляд был тяжёлым и приглушённым, будто он видел в жизни всё, что можно, и это ему наскучило. Перед ним стоял нетронутый стакан с чёрным вязким напитком. Бакуго без приглашения ворвался в вип бокс, грубо оттолкнув плечом заслонившего путь охранника, и тяжело рухнул на противоположный потертый диван. Сиденье жалобно скрипнуло, приняв его вес. — Слышал, ты в курсе всей этой движухи, — начал Бакуго без предисловий, его пиро-импланты под курткой издали тихое, угрожающее потрескивание. — Хочу детали. Стиратель медленно, нехотя перевёл на него свой тяжёлый, затуманенный взгляд. Казалось, одно только это действие потребовало от него невероятных усилий, как поднятие гири. — Каждый день десятки людей «в курсе», — его голос был низким, хриплым и невыразительным, как скрип ржавой двери на заброшенном складе. — И каждый день происходят десятки «движух». Будь конкретнее, парень. Моё время не бесплатно, даже если выглядит именно так. — Не гони пургу, — Бакуго прищурился, его пальцы сжались в кулаки. — Ты тут как старый дикобраз — всё слышишь, всё впитываешь. Кто решил сделать из меня главного героя вечерних новостей? Кто заказал этот ебнутый блокбастер в доках? Стиратель тяжело вздохнул, словно Бакуго попросил его вручную перекопать всё кладбище машин. — Я тебя не подставлял, если ты клонишь к этому, — его голос звучал устало, но с каменной, неизменной твёрдостью. — Мне претит твоя слава. Мне, если честно, претит всё. — Он сделал маленький глоток из стакана и поморщился, будто пил уксус. — Но раз уж ты вломился сюда с допросом… Он положил свои большие, исхудалые руки на стол, и Бакуго заметил тонкие шрамы на его костяшках. — Ты привлекаешь внимание не потому, что кто-то тебя «раскручивает». Ты привлекаешь его потому, что ты — вспышка магния в тёмной комнате. В этом городе, где все носят по три маски и шепчут даже в туалете, ты орёшь. И взрываешь. Для многих это… глоток чистого, нефильтрованного кислорода в этой всеобщей вонючей дымке. Бакуго фыркнул, отводя взгляд, но Стиратель продолжил с той же утомлённой, безжалостной прямотой: — Людям не просто «нравится» твоя ярость. Они в ней нуждаются. Твоя безбашенность, твоё плевательство на все их корпоративные правила… В Найт-Сити это — валюта. Ты стал их громоотводом, их негласным героем не потому, что ты хороший. А потому что ты — самый громкий, самый наглядный протест против всей этой… — он обвёл взглядом бар, его взгляд скользнул по фальшивым улыбкам и пустым глазам, — …тотальной, упакованной в пластик, ебнутой тупости. Он посмотрел на Бакуго своими мутными, усталыми глазами, но теперь в них читалась не просто усталость, а странная, почти отеческая ясность. — Но у каждой монеты есть обратная сторона. Твоя проблема не в славе. Твоя проблема в том, что ты не контролируешь, КТО и КАК использует твой образ. Ты дал им искру. А они теперь решают, что поджечь. Стиратель медленно, с трудом поднялся, его суставы издали тихий хруст. — Я не знаю, кто именно устроил ту погоню. Но я знаю, что в этом городе любая искренность, любая настоящая, неконтролируемая эмоция рано или позже становится товаром. Или оружием. Часто — и тем, и другим одновременно. — Он бросил на стол несколько кредитных чипов. Звонкий звук резко контрастировал с его тихим голосом. — Тебе решать, кем ты будешь дальше — чьим-то раскрученным брэндом или хозяином своего ебучего имени. Но хватит делать вид, что ты удивлён. Ты сам дал им на это все причины. И я, если ты не забыл, предупреждал тебя о таком исходе ещё тогда, когда ты только начал светиться на радарах. Он развернулся и поплелся к выходу, его пальто волочилось по липкому, грязному полу, словно крыло большой чёрной птицы. На прощание он бросил через плечо, даже не оборачиваясь: — И да… если бы я хотел тебя подставить, дружок, ты бы уже давно кормил рыб в канале, а твои импланты пошли бы на сувениры. В следующий раз, прежде чем ломиться ко мне с допросами, прояви уважение. Принеси старому дядюшке бутылку чего-нибудь крепкого. Хоть какая-то польза будет. Бакуго остался сидеть в одиночестве, в гробовой тишине бокса. Слова фиксера, тяжёлые и неумолимые, как булыжники, медленно оседали в его сознании. Он всегда считал, что его ненавидят или, на худой конец, боятся. Он к этому и стремился — быть острым лезвием, которого все избегают. А оказалось, что в этом прогнившем городе его… любят? Нет, не так. Боготворят? Тоже не то. Нуждаются в нём. Именно за то, кем он был — за его неукротимую, разрушительную искренность. И эта мысль, этот парадокс, пугал и обжигал его изнутри куда сильнее, чем любая корпоративная засада или пуля. Сдавленное рычание вырвалось из его груди. Ему нужно было заглушить этот внутренний шторм. Он грубо оттолкнулся от стола и протиснулся к стойке, отталкивая плечом пару наёмников, которые поспешно расступились, узнав его. За стойкой, в мерцающем свете неона, стояла та самая девушка-хамелеон. Её кожа медленно переливалась от багрового к синему, повторяя мерцание вывески. Сложные татуировки-схемы на её руках и шее пульсировали мягким светом. Она смотрела на Бакуго большими, неестественно яркими глазами, в которых не было ни страха, ни интереса — лишь холодное, профессиональное ожидание. — Двойная, — рыкнул Бакуго, даже не глядя в меню, упираясь руками в липкую стойку. Девушка молча повернулась к полке, её пальцы с ногтями цвета старой крови легко схватили бутылку без этикетки с мутным зеленым содержимым. Она налила густую, маслянистую жидкость в стакан, поставила его перед ним, затем, не спрашивая, налила ещё один и отодвинула в сторону. Первый стакан он опрокинул залпом, чувствуя, как обжигающая волна растекается по желудку, пытаясь потушить внутренний пожар. Пока алкоголь глушил пламя, его мозг, отточенный для тактики, анализировал обрывки информации. Он чувствовал на себе десятки взглядов — не острых, как обычно, а скорее… жадных. Обыватели, искатели приключений, неудачники — все они пялились на него с каким-то странным блеском в глазах. Шёпот катился за его спиной, как предгрозовой гул: «Смотри, это он… Взрывник… Говорят, вчера один устроил погром в доках… Я бы на его месте…» Барменша-хамелеон, не моргнув глазом, наполнила его стакан снова. В этот момент дверь в бар отворилась, впуская порцию уличного шума и смрада. На пороге, залитый неоновым светом, стояла знакомая алая фигура. Киришима замер на секунду, его взгляд метнулся по залу, выискивая кого-то в полумраке, и почти мгновенно нашел Бакуго у стойки. Волна явного, почти физически ощутимого облегчения озарила его лицо, и он быстрым шагом направился к стойке, легко лавируя между столиками. — Эй! А ты цел, — его голос прозвучал громко и радостно, перекрывая гул бара. — Я уже думал, тебя там… в общем, рад, что ты здесь. Бакуго залпом осушил второй стакан, с такой силой поставив его на стойку, что стекло жалобно хрустнуло. Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда голос остановил его. — Постой! — Киришима, уже устроившись на соседнем табурете, смотрел на него с той же глупой, но на удивление устойчивой ухмылкой. — Вижу, день выдался не сахар. Думал, может… тебе нужна компания? Или вот. Он полез во внутренний карман куртки с мерцающей голографической нашивкой и вытащил плоскую, позвякивающую упаковку. Развернул её на липкой стойке, открыв взгляду набор разноцветных нейро-капсул с логотипом запрещённого коктейля, мерцающим, как гниющая неоновая вывеска. — Ограниченная серия, — Киришима подмигнул, подталкивая одну из капсул к Бакуго. — Чипованные, с полным иммерсивным обходом. Говорят, сознание аж на орбиту выносит. Не чета этой синтетической бурде. — Он кивнул на пустой стакан Бакуго. — Хочешь, протестируем? Может, хоть так расслабишься. Бакуго медленно повернул к нему голову. Его голос прозвучал тихо, но с такой лезвийной чёткостью, что перекрыл гул бара. — Ты вообще в своём уме? Кто тебе сказал, что мне нужно, чтобы мою башку сносило на орбиту? — Он ткнул пальцем себе в висок, где пульсировали импланты. — Она у меня и так ебучий реактивный двигатель. И он не отключается. Никогда. Он резким движением смахнул одну капсулу со стойки. Она звякнула, рассыпавшись по грязному полу. — Мне не нужен твой химический хлам. И что ты вообще опять крутишься вокруг меня, как навязчивая муха? Киришима не смутился. Его ухмылка лишь стала шире, но в глазах появилась упрямая искорка. — Ну, я же не виноват, что ты такой… притягательный! — Он развёл руками, словно предлагая взглянуть на себя. — А капсулы — так, жест доброй воли. Мог бы и спасибо сказать, что я о тебе беспокоюсь. Искал тебя пол-дня. — Спасибо, — прошипел Бакуго, снова разворачиваясь к выходу. Его пиро-импланты выпустили струйку едкого дыма, заполнив пространство между ними запахом озона и раздражения. — Теперь отвали. Но Киришима лишь рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Его кибернетический глаз щёлкнул, сменив фокус с раздражённого лица Бакуго на упаковку с капсулами. Он ловко подцепил оставшуюся капсулу со стойки и направил её ко рту. — Что ж, больше дофамина для меня. Только потом не завидуй, когда я буду… Рывок Бакуго был молниеносным. Его пальцы с стальной хваткой впились в запястье Киришимы, останавливая движение за сантиметр от губ. Хруст костей под искусственной кожей прозвучал оглушительно в полупустом баре. Капсула с шипением выпала на стойку, покатившись к краю. — Ты вообще понимаешь, какой шлак они в эту дрянь пихают?! — Бакуго пригнул голову Киришимы к стойке, его дыхание стало тяжёлым и хрипящим от внезапной, яростной вспышки. — Хочешь, чтобы твои мозги превратились в цифровую кашу?! Чтобы ты кончил как какой-то бледный призрак, пуская слюни на асфальт?! Киришима попытался вырваться, но хватка была стальной. — Эй, расслабься… Ты же меня остановил. Всё в порядке. — Заткнись! — Бакуго резко отпустил его руку, отшвырнув её прочь. — Что ты вообще ко мне прицепился? Чего тебе надо? Чего ты добиваешься? Киришима потер запястье, но на этот раз его ухмылка потухла, сменившись неожиданно серьёзным, почти отчаянным выражением. — Потому что ты — настоящее, — ответил он, и его голос прозвучал неожиданно просто, без привычного пафоса, будто с него сняли маску. — В этом городе, полном фальшивок и постановочных драм… найти кого-то настолько настоящего — это как найти воду в пустыне. Да, она может быть солёной, она может обжигать… но она настоящая. Даже если этот «кто-то» постоянно пытается тебя взорвать. Бакуго замер на полпути к выходу. Его спина напряглась. Он обернулся, и в его глазах горели уже не просто искры ярости, а целые зарницы холодного, аналитического осознания. — Настоящее? — он фыркнул, и это прозвучало почти как выстрел. — Ты вообще представляешь, во что превращается «настоящее» в этом городе? В пепел. В обугленные схемы. В цифровой призрак, за которым охотятся коллекторы памяти. — Он сделал шаг назад к стойке, его взгляд пристально впился в Киришиму. — Ты ищешь острых ощущений? Сделай татуху на лице и пойди плюнь в сторону ближайшего корпа. Результат будет тот же, только быстрее и без иллюзий. — Один мой… знакомый, — Киришима произнес это слово с лёгкой, едва слышной паузой, и его взгляд на секунду стал пустым и далёким, — как-то сказал: «Найди того, за кого готов сгореть, иначе сгоришь просто так, как мусор в инсинераторе». — Он встретился взглядом с Бакуго, и теперь в его глазах не было ни намёка на шутку. — Я не ищу острых ощущений. Я ищу смысл. А ты… ты горишь так ярко, что, кажется, можешь этот смысл осветить. Я хочу узнать твой мир. Не тот, что показывают в новостях. Настоящий. Бакуго замер. Он долго, пристально смотрел на Киришиму, его взгляд был тяжёлым и непроницаемым, будто он взвешивал каждую черту этого навязчивого, алого ублюдка. В глазах пробегали искры — не ярости, а холодного расчёта. Ещё один сумасшедший. Но этот… выносливый. Упрямый. И, чёрт побери, на удивление проницательный. Наконец, уголок его губ дрогнул в чём-то, что можно было с натяжкой назвать ухмылкой — не доброй, но и не злой. Скорее, признающей некий абсурдный, но неоспоримый факт. — Ладно, — его голос прозвучал резко, но без прежней всесокрушающей ярости. — Нахуй всё. — Он ткнул пальцем в грудь Киришимы. — Хочешь меня узнать? Хочешь посмотреть на мой мир? Только не ной потом. Отстанешь — сдохнешь. Понял? Ухмылка Киришимы вспыхнула с новой силой, яркой и безоговорочной, будто он только что получил главный приз в жизни. — Понял! Он направился к выходу, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя, как тот самый алый силуэт отрывается от стойки и устремляется за ним. Бакуго шёл, не замедляя шага, петляя по тёмным переулкам, где неоновый свет с трудом пробивался сквозь вечный смог, создавая на асфальте лужи гниющего света. Воздух был густым и влажным, пах остывающим металлом, дешёвой жареной лапшой и едкой химической гарью — дыханием Уотсона. Он не оборачивался, но слышал за спиной тяжёлое, сбитое дыхание и звонкий, но уже менее уверенный лязг металлических подошв о неровную брусчатку. Он плетётся следом, как привязанный. И это знание, против воли, вызывало в Бакуго странное, едва заметное чувство — не раздражение, а нечто вроде мрачного удовлетворения. Кто-то был готов идти за ним в эту грязь и темень. Наконец, он резко свернул в глухую арку, заваленную разбитыми холодильниками и обрывками оптоволокна, светившимися изнутри призрачным синим ядом. Запах здесь сменился — пахло пылью, ржавчиной, словно от недавнего короткого замыкания. Достав из внутреннего кармана потрёпанный металлический чип-ключ, он на секунду замер, прислушиваясь к ночным звукам — отдалённому вою сирен, музыке из какого-то клуба, чьим-то сдавленным крикам. Его пальцы сжали чип, и по его краю пробежала тусклая, неровная голубая подсветка, отбрасывая дрожащие, похожие на призраков тени на бетонные стены. — Эй, Бакуго… мы что, пришли? — выдохнул Киришима, останавливаясь позади. Его голос звучал хрипло, с непривычной для него неуверенностью, и он слегка опирался рукой о ржавую стену, переводя дух. Взгляд его скользнул по груде мусора и облупленным стенам, безуспешно пытаясь найти хоть какой-то намёк на цель. — И что это у тебя за штука? Бакуго не удостоил его ответом. Вместо этого он провёл чипом по почти невидимой щели в стене, скрытой под слоем потрёпанных граффити. Раздался тихий, влажный щелчок, и часть бетонной кладки, пахнущая сыростью и старой плесенью, бесшумно отъехала в сторону, открывая тёмный, узкий проход. Из него пахло пылью, старыми схемами и… мёдом? Странно. Он нащупал внутри, в прохладной нише, небольшую металлическую коробку, холодную на ощупь, и достал её. — Вот это, — Бакуго повернулся, и в его руках лежала упаковка с двумя автоинъекторами, заполненными мутной, густой фиолетовой жидкостью, в которой плавали микроскопические золотистые частицы, похожие на взвесь металлической пыли. На корпусе горела надпись «Сенсорный ключ», и каждый символ пульсировал тусклым светом, словно живой, дышащий организм. — Это не для кайфа, — его голос прозвучал низко и весомо. — Это чтобы чувствовать. Обострение до самой грани боли. Краски станут ядовитыми, музыка превратится в физический удар, а запах смога будет бить в нёбо, как кислота. Каждый сигнал, каждый ебучий пиксель этого города будет бить тебя током. Прямо в мозг. До тех пор, пока ты не словишь настоящий шок или не научишься в этом плавать. С ехидной, почти хищной ухмылкой он протянул один инъектор Киришиме. Пластик был на удивление тёплым, почти живым на ощупь, и от него исходила лёгкая вибрация. — Ну что, панк, — Бакуго прищурился, его глаза сверкнули в полумраке алым отблеском. — Готов увидеть этот долбанный город по-настоящему? Или ты только языком чесать горазд?

black sun empire feat. sarah hezen — i saw you

Не дожидаясь ответа, Бакуго с силой, с коротким шипением, вогнал инъектор себе в шею, чуть ниже линии челюсти. Жидкость со свистом и лёгким жжением ушла в вену. Он резко, судорожно вдохнул, и его зрачки расширились, поглощая не просто свет, а саму суть окружающего пространства — каждый квант, каждую вибрацию. Звуки города обрушились на него не просто громкостью, а текстурой — он мог почувствовать шершавость воя сирены, увидеть её как алую, рваную спираль, и ощутить маслянистую гладкость басов из-за стены. Киришима, заглядевшийся на пульсирующий шприц, на секунду замер, но затем, с решимостью, вспыхнувшей в его глазах, резко дёрнул головой и с силой всадил иглу себе в мышцу шеи. С шипением, похожим на звук лопнувшего конденсатора, инъектор впрыснул своё содержимое. И мир… не просто взорвался. Он распался и собрался заново, ядовитый и невыносимо яркий. Неон запылал с болезненной, почти физической интенсивностью, каждый пиксель не просто светился — он кричал, впиваясь в сетчатку раскалёнными иглами. Глухой, привычный гул города обрушился на них сплошной, осязаемой стеной — вибрации асфальта от проезжающих машин отдавались в костях, далёкая музыка из баров врезалась в барабанные перепонки отдельными, режущими нотами, шепот из открытых окон на другом конце улицы звучал прямо в ухе, полный интимных подробностей. Бакуго, ощущая каждый нерв своей кожи как оголённый провод, грубо схватил Киришиму за плечо, чувствуя под пальцами не просто ткань куртки, а каждое переплетение нити, и поволок его обратно на улицу, в самый эпицентр этого сенсорного ада. — Ч-Чёрт… — просипел Киришима, его голос был искажён, словно пропущен через разрушающийся фильтр. Он инстинктивно зажмурился, но даже сквозь веки пробивалось ослепляющее мельтешение. Бакуго лишь сильнее, почти до боли, впился пальцами в его куртку, и это единственное чёткое ощущение стало якорем в бушующем море хаоса. — Открывай глаза, урод! — проревел он, и его голос пробился сквозь шум не как звук, а как ударная волна, от которой зазвенели зубы. — Смотри! Это и есть настоящий город! Без фильтров и прочей хуйни! Чувствуешь, как он выжигает тебя изнутри?! Бакуго тащил его через неоновый кошмар, и каждый его шаг был не бегством, а вызовом, брошенным в грохочущую пасть города. Он знал этот танец наизусть — танец на лезвии сенсорного ножа. Ему, чёрт возьми, нравилось это. Нравилось, как Киришима вздрагивал от каждого резкого, как удар хлыста, звука, как щурился и отворачивался от ослепляющего, почти белого света рекламных голограмм, как его собственное дыхание сбивалось, становясь прерывистым и хриплым. — Чёрт, Бакуго, я… я чувствую, как по моей коже ползают эти огни, — пробормотал Киришима, его голос дрожал, смешиваясь с общим гулом. — Этот жар… Будто… Серебро течет по венам… — Ха! Идиот, это только начало! — Бакуго с силой, с неподдельным, диким весельем толкнул его вперёд, прямо под бешеный поток мигающей, несущей какой-то бред рекламы. — Чувствуешь этот ритм? Это не музыка! Это пульс города! Настоящий! Он бьётся, как отбойный молоток, прямо у тебя в грудной клетке! Он наблюдал, как Киришима шатается, пытаясь поймать равновесие в этом калейдоскопе ощущений, и ухмылка не сходила с его лица. Это было чище, чем любой взрыв. Это был взрыв изнутри. Но когда Киришима, ослеплённый, споткнулся о разбитый бордюр, Бакуго мгновенно, с рефлекторной скоростью, схватил его за куртку, не давая грубо рухнуть на асфальт. — Не отставай, придурок, — проворчал он, и его голос прозвучал приглушённо сквозь рёв в ушах, но хватка была твёрдой, почти защищающей. — мы дойдем до конца. Они вышли на открытую площадь, где гигантские, размытые голограммы проецировали рекламу синтетической кожи и нейроинтерфейсов нового поколения. Для Киришимы это превратилось в огненный, бесформенный водопад, каждый пиксель прожигал сетчатку, оставляя после себя фосфоресцирующие следы. Он остановился, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а пальцы судорожно сжались. — Не могу… Слишком… Я… — он закрыл лицо руками, но свет пробивался и сквозь них, заливая внутренность век кроваво-красным заревом. И тогда что-то щёлкнуло. Борьба прекратилась. Напряжение, сковывавшее его всё это время, спало с плеч тяжёлой волной. Он больше не сопротивлялся городу. Он позволил ему войти, позволил сенсорной буре смыть его, и в этой капитуляции внезапно родилось новое, странное чувство — не покой, а яростная, всепоглощающая причастность. И тут Бакуго, видя, как тот вот-вот рухнет или преодолеет порог, резко развернул его и с силой прижал спиной к холодной, шершавой стене, отгородив от прямого, бьющего в глаза потока света своим собственным телом. Внезапная тень, пахнущая озоном и чем-то неуловимо своим, бакуговским, стала единственным укрытием. — Соберись, кусок железа! — его голос прорвался сквозь вселенский шум, как якорь, вонзающийся в дно. Он был низким, густым, почти осязаемым. — Дыши. Медленно. Через раз. Через три. Считай, блять, мои пальцы. — Горячие ладони грубо обхватили лицо Киришимы, заставляя того смотреть прямо на себя. — Смотри мне в глаза! Он не отпускал его, создавая хоть какое-то подобие убежища в бушующем море ощущений, и его собственная спина принимала на себя весь ослепляющий удар города. И в этот момент, в самом эпицентре сенсорного ада, Бакуго уставился на Киришиму. Его черты, искаженные гримасой перегрузки, плавали в фиолетовом, синем и ядовито-розовом свете неоновых вывесок. Капли дождя, а может, слёзы, выжатые из глаз невыносимой яркостью, блестели на его коже, как россыпь цифровых, переливающихся алмазов. И это зрелище — это лицо, одновременно напряжённое и потерянное, направленное точно на него, освещённое безумием Найт-Сити, — было… — Красиво, — хрипло вырвалось у него, и это слово, грубое и непривычное на его языке, прозвучало как признание, как молитва, как приговор. Он сам, казалось, замер от удивления, услышав его. Его голос потерял всю привычную агрессию, став тихим, почти уязвимым, чужим. Он резко, почти грубо, наклонился, и шершавый, горячий язык провёл по мокрой, солёной от слезы щеке Киришимы. Вкус был сложным, слоистым — соль, химическая грязь синтетического дождя, металлический привкус страха и что-то ещё, тёплое и живое, что он опознал как вкус самой кожи Киришимы. Эйджиро замер, его расширенные, полные голографических отблесков зрачки дрогнули. Перегрузка ощущений, яростная, почти болезненная близость Бакуго, этот дикий, животный, ни на что не похожий жест — всё смешалось в один ослепительный, оглушительный всплеск, переполнивший его. — Кацуки… — его голос сорвался на сдавленный, беспомощный шепот, больше похожий на стон. — Заткнись, — просипел Бакуго, прижимая его лоб ко лбу так сильно, что кости чуть затрещали. Внезапная близость была шоком — грубым, безоговорочным, стирающим все границы. Весь оглушительный хаос мира, весь этот безумный город с его воем и светом — всё это схлопнулось, сжалось в одну единственную, пылающую точку. Точку, где не было ничего, кроме сбившегося дыхания, смешавшегося в одно, гула крови в висках и отражения неонового пожара в глазах друг друга. Киришима видел в этих алых глазах не ярость, а нечто новое — жгучее, неотрывное внимание, которого он так добивался, прожигало его насквозь. И тогда Киришима внезапно перестал бороться. Напряжение, сковывавшее его всё это время, спало с плеч волной, оставив после себя лишь глубокое, почти мистическое расслабление. Он просто… позволил себе чувствовать. Позволил сенсорной буре смыть его, унести, превратить в часть этого гудящего, живого организма по имени Найт-Сити. Дрожь в его теле сменилась глубокой, мощной вибрацией, идущей из самого центра — он больше не противостоял городу, он стал его частью, его ритмом, его пульсом. Бакуго заметил это мгновенно. Его цепкая, почти калечащая хватка на куртке Киришимы ослабла, превратившись из сдерживающей в нечто иное — направляющую, почти что… притягивающую. Его пальцы разжались, и вместо впившихся когтей, ладонь легла на спину Киришимы тяжело и уверенно. — Вот так лучше, — прорычал он, и в его голосе, сквозь привычную хрипоту, пробились низкие, одобряющие нотки, от которых по коже Киришимы пробежали новые мурашки. Он снова потащил его за собой, но теперь их движение стало почти танцем, странным и прекрасным в своем хаосе. Это уже не было бегством. Это было шествием. Музыка из безымянных клубов и открытых окон обволакивала их, проникала под кожу, встраивалась в ритм их шагов, становясь саундтреком их личного апокалипсиса. Неоновые вспышки сливались в сплошную, сияющую реку, по которой они плыли, а резкие, противоречивые запахи смога, синтетической еды, каких-то ароматизаторов сплелись в единый, странно опьяняющий, принадлежащий только им аромат. Они вышли на заброшенную смотровую площадку, заваленную битым стеклом, похожим на слезы гиганта, и обрывками кабелей, искрящихся на мгновенных разрядах. Отсюда, как на ладони, был виден весь город — безумное, прекрасное переплетение неоновых артерий и тёмных, дышащих провалов трущоб. Бакуго остановился, выпустил куртку Киришимы и широко расставил руки, словно пытался обнять весь этот хаос, прижать его к своей груди. Его силуэт, подсвеченный алыми и синими всполохами, казался монументом самому духу этого города. — Ну что, шипастый?! — его крик потонул в рёве города, но был полон вызова и мрачного торжества. — Ты хотел «настоящего»? Ты хотел «увидеть»? Так смотри же, блять! Вся эта вонючая, гниющая правда — вот она! Он повернулся к Киришиме, и его глаза горели тем самым огнём, который нельзя было подделать. — Ты в баре толковал про «сигнал» и «шум»? — Бакуго хрипло рассмеялся, и это был звук ломающегося металла. — Так вот он, мой ебучий сигнал! Не тот, что они по телеку показывают! Тот, что я сам из себя выжигаю! И если ты действительно его видишь… — он сделал шаг вперёд, его взгляд стал пристальным, почти болезненным, — …то значит, ты не такой уж и идиот. Киришима, всё ещё пьяный от сенсорной бури, смотрел не на город, а на Бакуго. На его резкий профиль, на безумную, лихую ухмылку, на глаза, в которых плясали отражения целого мира, и в которых он сейчас, в этот миг, видел то, что искал с самого начала — того самого настоящего человека за взрывами и яростью. В этом человеке было столько же огня и жизни, сколько во всём городе, вместе взятом, но здесь, сейчас, этот огонь горел только для него. — Да… — прошептал он, и его собственный голос прозвучал странно громко и хрипло, будто он говорил из самой глубины своей сущности. — Я вижу. Я вижу тебя. Внезапно Бакуго резко обернулся к нему. Его возбуждённое, почти экстатическое выражение лица сменилось чем-то более острым, более сосредоточенным. Взгляд стал пристальным, сканирующим, будто он пытался прочитать ответ на свой немой вопрос: «И что ты теперь с этим сделаешь?» — Слышишь? — он не сводил с Киришимы горящего, почти болезненного в своей интенсивности взгляда, вцепляясь в него будто клещами. Киришима насторожился, пытаясь выделить один звук из оглушительной какофонии. Его собственное сердцебиение заглушало всё, становясь ещё одним инструментом в этом безумном оркестре. — Слышу только город… Всё сразу. Я — часть шума. — Нет. — Бакуго шагнул к нему, сократив и без того ничтожное расстояние до нуля. Воздух между ними затрещал от статики, исходящей от их перегруженных имплантов. — Твой пульс. — Его взгляд, тяжелый и неотрывный, упал на шею Киришимы, где у сонной артерии отдавался ровный, частый, как барабанная дробь, стук. — Он бьётся в такт со всем этим. — Бакуго прижал свою собственную руку к груди, к тому же месту. — Как и мой. Киришима замер, ощущая, как собственное сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу и соединиться с этим гулом. Весь город, оглушительный бит пульса в висках и этот пронизывающий, видящий насквозь взгляд — всё слилось в один нарастающий, невыносимый резонанс, угрожающий разорвать его изнутри и собрать заново. И тогда Бакуго медленно, почти настойчиво, приложил ладонь к его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Прикосновение было шершавым, горячим, словно раскалённый металл, и таким же окончательным, как приговор. — Вот. Теперь ты в системе, — его голос прозвучал низко и густо, как настройка частоты, как подтверждение подключения. — Ты не часть шума. — Он впился взглядом в Киришиму, вкладывая в слова весь их изначальный, барный смысл. — Ты — сигнал. И в этот миг Киришима не просто понял это — он почувствовал. Не хаос, а пульсирующий, живой, всепроникающий ритм, пронизывающий всё вокруг. Ритм города, ритм этой ночи, ритм Бакуго. Он был больше, чем звук; он был самой тканью реальности, и теперь он был и его тканью тоже. Внезапно сирена пробилась сквозь шум города, резкая и навязчивая. Красные вспышки патрульного аэромобиля выхватили их из темноты, скользнув по площадке, как окровавленные пальцы. Бакуго резко отпрянул, его лицо исказила знакомая, почти что родная ярость. Магия момента рухнула, разбитая грубым вторжением внешнего мира. — Блять, — прошипел он, хватая Киришиму за запястье. — Нас запалили. Двигайся. Он уже развернулся, чтобы бежать, но Киришима на мгновение задержал его, сжав его руку в ответ. Не чтобы остановить, а как клятву. Бакуго на секунду встретился с ним взглядом, и что-то — не искра, а целая вспышка того, что только что было, — мелькнуло в его глазах, прежде чем снова уступить место привычной, защитной агрессии. — Потом, — бросил он отрывисто, и это прозвучало как обещание. — Двигай! И он рванул с места, увлекая Киришиму в лабиринт переулков, оставив за спиной нарастающий, яростный вой сирены. Бакуго резко остановился, огляделся, и его взгляд упал на уличный трансформатор, испускавший назойливый, невменяемый гул. На его лице расплылась дикая, безрассудная ухмылка, в которой было больше ликования, чем гнева. — Сиять, говорите? — он почти пропел эти слова. — Ну сейчас так, блять, посияем. Он выдернул из кармана две липкие бомбы, похожие на комки цветного пластилина. Прежде чем Киришима успел что-то сказать, Бакуго уже метнул их с точностью снайпера. Одна прилипла к трансформатору, вторая — к опоре массивной неоновой вывески. Они успели сделать лишь несколько шагов вглубь переулка, как за спиной раздался оглушительный, сдвоенный взрыв. Ослепительная вспышка белого света на мгновение превратила ночь в день, выжигая тени, за ней последовал оглушительный грохот рвущегося металла и треск тысяч бьющихся неоновых трубок, похожий на аплодисменты. Дождь из искр и осколков стекла обрушился на площадь, а сирена патруля захлебнулась, сменившись криками и благословенным хаосом. Киришима застыл, не в силах оторвать взгляда от горящих обломков. Он смотрел не на разрушения, а на Бакуго, на его профиль, освещённый заревом пожара. В его глазах не было страха или осуждения — лишь чистое, безоговорочное восхищение и та самая, только что обретённая причастность. Он был частью этого. Наркотик всё ещё цеплялся за их нейроны, окрашивая мир в кислотные, сюрреалистичные тона. Вместо того чтобы скрыться в трущобах, они, словно ведомые невидимым проводником, вернулись на другую, безлюдную и нетронутую взрывом площадь. Здесь царила призрачная, невозможная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом города-гиганта. Голографические вишни роняли светящиеся лепестки, а между их ветвями плавали огромные, переливающиеся карпы, бесшумно рассекая воздух, словно это была вода. Свет от них отбрасывал на асфальт и их лица медленные, гипнотические тени. Взрывная ярость Бакуго куда-то улетучилась, сменившись странным, непривычным, почти мирным спокойствием. Он остановился посреди этого цифрового сада, наблюдая, как светящаяся рыба проплывает сквозь грудь Киришимы, оставляя за собой шлейф искр. — Чёрт, — тихо выдохнул Киришима, заворожённо протягивая руку, чтобы коснуться призрачной чешуи. Его пальцы прошли сквозь голограмму, и он засмеялся — коротко и счастливо. — Они же не настоящие. — Зато красиво, — неожиданно мягко произнёс Бакуго. Он смотрел не на рыб, а на Киришиму — на его размытый улыбкой профиль в сиянии голограмм, на спокойствие, заменившее панику на его лице. И тут же, словно спусковой крючок, это слово — «красиво» — вернуло их обоих на ту дождевую улицу, к тому грубому, влажному прикосновению. Воздух сгустился, стал тягучим и сладким. Бакуго не отвел взгляда, и его глаза, все еще расширенные, выражали уже не просто наблюдение, а нечто более острое, более голодное. Он видел, как по шее Киришимы пробежали мурашки, как его пальцы снова, уже бессознательно, дрогнули, потянувшись к той самой щеке. Внезапно Бакуго резко выдохнул, будто с силой разрывая невидимые, но прочные нити, связывающие их в этом гипнотическом трансе. Он отошел на шаг, и раздавил упавший голографический лепесток, который с шипением погас, как последний вздох. Его лицо снова стало привычно-колючим, маской, отточенной годами выживания. Но в глазах, подсвеченных мерцанием цифровых карпов, оставалось что-то новое — не ярость, а тяжелая, обретенная решимость. Принятие. — Ладно, хватит этой хуйни, — его голос снова обрёл привычную хрипоту, но теперь в ней слышался не лай, а низкая, уставшая сталь. Он ткнул пальцем в грудь Киришимы, прямо в то место, где всего час назад чувствовал бешеный стук его сердца. — Ты в системе. Покажи, на что ты способен. Бакуго развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа, его шаги были быстрыми и чёткими. Его тень удлинилась, пересекая светящиеся узоры на асфальте, смешиваясь с ними. И только попробуй меня разочаровать.