Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити! Ваш любимый город никогда не спит — он только перезагружается! И пока Уотсон зализывает раны после вчерашнего светопреставления в доках, Уэстбрук подсчитывает убытки от несанкционированного перформанса с участием корпоративных дронов и одного очень темпераментного пиротехника. Да-да, речь о той самой эпичной погоне, что превратила портовые краны в декорации для апокалипсиса! Наш местный фейерверк, он же Взрывник, вновь доказал: его любовь к ярким жестам сравнима разве что с любовью корпораций к тотальной слежке. Говорят, после вчерашнего в Санто-Доминго спрос на огнетушители вырос на 300%! А тем временем в Северном промрайоне творятся настоящие чудеса: очевидцы сообщают о двух безумцах, танцующих под треск коротких замыканий и рёв сирен. Возможно, это новый вид уличного искусства? Или просто ещё один способ сжечь пару нейронных контуров ради пяти минут настоящего чувства? С вами был Сущий Мик. Цените каждый момент в этом городе — особенно те, что не стираются из памяти службами безопасности. Оставайтесь на связи! И помните: если вокруг слишком тихо — значит, вы просто не в том районе. *** Уотсон. Маленький Китай. Квартира Изуку. 08:17 Тишину в его берлоге нарушал лишь навязчивый, едва слышный гул — звук, который издавал сам Изуку. Его нейроинтерфейс, работающий на пределе, отзывался в физическом мире тонким вибрационным полем, ощутимым, как статическое электричество перед бурей, заставляя мелкую пыль на столе плясать нервным джигом. Он сидел в центре своего «алтаря», окружённый мерцающими голограммами, которые отбрасывали на его осунувшееся лицо синеву экранного света. В центре — схема его собственного, допотопного чипа, увешанная алыми маркерами системных ошибок и термических перегрузок, похожая на рану. Рядом — всё, что ему удалось выудить о корпоративных нейроинтерфейсах «Энджи» серии «Ледяная Сфера». Чистые, элегантные, убийственно эффективные схемы, холодные и недоступные, как сама корпоративная цитадель. Он не пытался их скопировать. Это было самоубийством чистой воды. Он искал обходные пути. Мосты. Буферные зоны, которые могли бы принять чужой, ледяной ток, не сжигая его разум дотла. Внезапно одна из голограмм — пассивный мониторинг защищённых корпоративных каналов — мерцала и выдала всплеск. Не пакет данных, не сообщение. Символ. Абстрактная, геометричная фигура, состоящая из переплетённых синих и белых линий, похожая на кристалл снега или схему идеального капкана. Она возникла на долю секунды и исчезла, не оставив лога, не вызвав тревоги. Как мираж. Как царапина на стекле. Изуку замер, и в груди йокнуло, затаившись. Это был не взлом. Это был зов. Ответ на его невысказанную, исступленную просьбу. Его пальцы взметнулись над клавиатурой. Он не пытался повторить символ или отследить источник — это была ловушка для дилетанта. Вместо этого он начал генерировать ответный шум. Неструктурированный поток данных, хаотичный, как уличная жизнь Уотсона, но с внедрённым в него собственным, сложным паттерном — цифровой эквивалент нервного смешка. Он не отвечал на сообщение. Он отвечал на намерение. Он выходил на ту же частоту. Прошло десять минут. Двадцать. Пот, соленый и едкий, смывал с его виска фиолетовые следы порошка Мины, оставляя на коже размытые, словно синяки, разводы. Внезапно в его приватном, локальном хранилище, защищённом десятком самописных брандмауэров, материализовался файл. Маленький, почти невесомый. Не чертёж и не программа. Это была… математическая поэма. Уравнение, описывающее принцип динамического нейро-буфера. Не готовое решение, а ключ. Задача, которую нужно было решить самому. Удочка, а не рыба. Изуку издал звук, средний между смешком и стоном, сорвавшийся где-то в глубине пересохшего горла. Это было безумием. Это было гениально. Тодороки не давал ему рыбу. Он давал ему удочку, собранную из теорий и намёков, и бросал в океан, полный акул. Тишину разорвал оглушительный, многослойный скрежет — звук перегруженного процессора, встретившегося с чем-то, для чего он не был предназначен. Изуку откинулся от стола, его тело выгнулось в неестественной судороге, спина ударилась о холодный пол. Из нейропорта на виске повалил едкий дым, пахнущий палёной изоляцией, горьковатый привкус расплавленного пластика заполнил рот. Перед глазами поплыли кроваво-красные артефакты, выжигающие зрение. Он попытался применить решение, подсказанное той самой «математической поэмой». Создать виртуальный буфер, который принял бы на себя первую, самую разрушительную волну чужого кода. Но его железо было слишком слабым. Буфер схлопнулся, едва родившись, с треском отдав команду на физическое отключение, чтобы не спалить мозг окончательно. Провал. Горький, унизительный провал. Он тяжело дышал, прислонившись к холодной, шершавой стене, чувствуя, как по его виску стекает что-то горячее и липкое. Не кровь. Техническая жидкость из перегретого порта, пахнущая химической горечью. И тогда, сквозь боль и шум в ушах, он почувствовал его. Не данные. Не код. Присутствие. Холодное, отстранённое, наблюдающее. Оно висело в эфире, на той частоте, которую они вдвоём настроили. Оно ждало. Изуку заставил себя выпрямиться, мышцы кричали от напряжения. Его пальцы, дрожа, снова поползли к интерфейсу. Он не послал запрос о помощи. Не попытался объяснить провал. Вместо этого он запустил симуляцию. Маленькую, урезанную модель того, что только что произошло. Он показал Тодороки момент, где его система дала сбой. Показал слабое место. Не как просьбу, а как… отчёт. «Вот где я сломался. Я это видел. А ты?» Ответ пришёл почти мгновенно. Не готовое решение, не насмешка. Это был новый пакет данных. На этот раз — спецификации на децентрализованную систему охлаждения, используемую в серверах среднего звена «Энджи». Сложная, но не запредельная. Её можно было собрать из подручных деталей на чёрном рынке Уотсона. Она не решала проблему буфера, но отодвигала термический порог. Давала ему ещё несколько минут работы перед следующим перегревом. Временный костыль. Условие было ясно, как удар стеклом: «Реши проблему буфера. А пока… не сгори. Ты мне нужен функциональным». Изуку вытер лицо рукавом, оставив на ткани фиолетово-чёрный маслянистый след. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой боли. Это была ярость. Чистая, концентрированная ярость учёного, которому бросили вызов. Уотсон. Кабуки. Крыша над баром «Лиззис». 10:17 Нейто выплюнул остаток энергетика на заляпанный граффити бетон. Жидкость была мерзкой, отдавала дешёвым синтетическим вишнёвым сиропом и тоской, но вгрызалась в нейроны, заставляя их трещать и вытягиваться в струнку. Его «Тихий наблюдатель» — паутина из самописных скриптов, опутавшая цифровое пространство квартиры Изуку, — работал, но ловил лишь обрывки. Не сами сообщения, а их… эхо. Всплески зашифрованного трафика в строго определённые моменты, совпадающие с пиками нагрузки на систему Изуку, словно кто-то дирижировал его перегревом. — Он не просто с ним говорит, — пробормотал Нейто, его пальцы выписывали в воздухе ядовито-фиолетовые узоры, визуализируя данные в виде ледяного, идеального клубка, в который впивался рваный, алый щуп. — Он его тестирует. Ледяной ублюдок даёт ему задания. Задачи на выживание. Смотрит, как наш малыш прыгает выше головы и рвёт жилы, лишь бы дотянуться. Он видел, как по данным Изуку проходила волна перегрева — та самая, что пахнет палёной изоляцией, — а затем, будто по волшебству, возникал странный, стабилизирующий паттерн. Словно кто-то со стороны, с холодным любопытством, вбросил в его систему кусок кода-костыля. Не решение, не исцеление. Подушку, чтобы падать было не так больно, и можно было подняться для следующего раунда. — Ах ты ж сука, — Нейто медленно улыбнулся, но в улыбке не было ни капли веселья, лишь оскал. — Ты его калибруешь. Настраиваешь под себя. Как дорогой, но пока сырой инструмент. Его комлинк завибрировал, разрывая тишину тактом тревоги. ОЧАКО: Призрак, ты где? К нам тут «гости» снова наведались. Не корпы, но… пахнут деньгами и наглостью. Интересуются нашим общим другом-взрывником. Говорят, хотели бы заказать «шоу». Нейто почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок — не страх, а предвкушение дерьмового шторма. Он посмотрел вниз, за парапет. Возле входа в «Лиззис», в стороне от неонового потока, стояли двое. Дорогие, но неброские костюмы, сшитые по индивидуальным меркам, чтобы скрыть бронепластины. Их позы были расслабленными, но Нейто, привыкший читать язык тел, уловил в них ту самую вышколенную плавность, что выдавала корпоративных гончих высшего эшелона. Не грубые солдаты. Переговорщики. Пиарщики. Те, кто превращает людей в бренды, а потом в расходный материал. Они пришли не устранять. Они пришли нанимать. Покупать ярость Бакуго, чтобы упаковать её в стерильную обёртку и продать с экранов. ПРИЗРАК: не прогоняй. Скажи, что передашь предложение по назначению. Я спущусь через несколько минут. Хочу посмотреть им в глаза без голограммы. Он снова перевёл взгляд на данные Изуку. Мальчик снова был в работе, утонув в цифровом океане. Его показатели стабилизировались, пульс был ровным, яростно-сосредоточенным. «Ты там строишь мост к своему ледяному кошмару, Деку, — мысленно обратился к нему Нейто, с наслаждением раздавливая окурок каблуком и направляясь к лестнице. — А тем временем кто-то другой уже строит для Бакуго сцену. И продаёт билеты». Спускаясь по тёмной, липкой от чего-то лестнице, он отправил второе сообщение. ПРИЗРАК: Каччан. Отложи свои игрушки. Готовь свой взрывной характер, похоже, тебе предлагают главную роль в голливудском блокбастере. Без твоего, блять, согласия. Собираемся у Очако. Будет… познавательно. Уотсон. Кабуки. Бар «Лиззис». 11:25 Очако, негромко цокая длинными ногтями цвета хромовой стали по столешнице, наблюдала за двумя «гостями» с барной стойки. Её взгляд был спокоен, но в глубине зрачков, словно за прозрачным льдом, мерцали отточенные лезвия. Воздух вокруг неё был холодным пятном в липкой, наполненной музыкой атмосфере бара. Нейто спустился с лестницы с видом человека, который только что проснулся после хорошей, кайфовой партии в брейнданс. Его улыбка была томной, походка — расслабленной, почти вальяжной. Но его единственный человеческий глаз, бледно-серый, как пепел, скользнул по гостям, мгновенно сняв мерки и составив досье: дорогие импланты в зрачках для анализа микровыражений, усиленный каркас под тканью костюма, едва уловимый, но тошнотворно-стерильный шлейф корпоративного ароматизатора в воздухе — запах денег и бесчеловечности. — Ну, здравствуйте, — протянул он, развалившись на стуле рядом с ними так, будто был тут своим последние сто лет. — И чего же такого драгоценного принесло вас в нашу скромную обитель? Один из гостей, тот, что постарше, с гладким, как полированный камень, лицом, вежливо улыбнулся. Улыбка была идеальной, отрепетированной и абсолютно пустой. — Мы ищем взаимовыгодное сотрудничество. Ваш… коллега, известный как Взрывник, демонстрирует уникальный, нестандартный набор навыков. Мы готовы предложить щедрое вознаграждение за демонстрацию этих навыков в определённых, контролируемых условиях. — Контролируемых условиях, — безразлично повторил Нейто, играя пустым стаканом, в котором тут же, ниоткуда, возникло мутное, фиолетовое свечение. — То есть вам нужно, чтобы он что-то красиво, смачно и желательно в кадр взорвал. А вы потом покажете запись и скажете: «Смотрите, какие у нас крутые наёмники». Или, может, «смотрите, какие опасные террористы орудуют в городе, дайте нам больше полномочий и бюджет». Какая именно версия вам, анонимным благодетелям, ближе? Улыбка на лице гостя не дрогнула, но в воздухе повисло лёгкое, острое напряжение, будто запахло озоном перед грозой. — Мы не обсуждаем мотивы. Мы обсуждаем оплату, — голос оставался ровным, но в нём появилась стальная прожилка. — А я, внезапно, обсуждаю мотивы, — голос Нейто внезапно потерял всю свою томность и стал тихим, острым, как игла, вонзающаяся в барабанную перепонку. Он не смотрел на гостя, а рассматривал свой стакан, но его левая рука лежала на колене, пальцы ритмично отбивали сложный, невидимый код на внутренней стороне бедра. По едва заметному изменению в гуле барного оборудования — чуть более высокому, нервному тону вентиляции, короткому, болезненному мерцанию неона над стойкой — Очако поняла: он уже активировал локальные системы глушения и наблюдения, опустив на бар невидимый, но прочный купол. — Видите ли, у меня аллергия. На то, когда меня используют. И особенно — на то, когда пытаются использовать моих. Вы же не хотите, чтобы у меня начался приступ? Он медленно поднял взгляд. Его бледно-серый глаз был абсолютно пустым, как экран мёртвого терминала. — Вот что я вам предложу. Вы уходите. Забываете дорогу в этот бар. И тогда, возможно, я не стану выяснять, кто ваш настоящий работодатель, и не отправлю ему, а заодно и его главному конкуренту, полный отчёт. Со всеми биометрическими данными, сканами сетчатки и отпечатками голоса, которые я с вас считал за последние три минуты. — Он наклонился ближе, его шёпот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к удушающему броску. — Я знаю, что у вас в левом кармане лежит чип с вашими настоящими идентификаторами. И что ваш водитель в чёрном седане на углу страдает диабетом и вот-вот получит уведомление о критическом сбое в его инсулиновой помпе. Уходите. Пока можете. Пока я играю в джентльмена. Лицо гостя побелело, как мел. Его натренированное, корпоративное спокойствие дало глубокую трещину. Младший наёмник, сидевший рядом, инстинктивно потянулся к скрытой кобуре под пиджаком, но, встретив ледяной, предупреждающий взгляд Очако (она уже держала под стойкой что-то, отчего воздух вокруг её пальцев слегка дрожал), мгновенно замер, убрав руку, будто обжёгшись. — Вы… вы не понимаете, с кем связываетесь, — попытался парировать старший, но в его голосе прозвучала фальшь, выдавшая панику. Он инстинктивно отступил на полшага, его идеально отутюженный костюм вдруг показался ему тесным саваном. — О, я понимаю. Прекрасно понимаю, — Нейто ткнул себя пальцем в грудь, и на его лице расплылась ядовитая, восторженная ухмылка. — Вы — посредник. Шестерёнка. А я — тот, кто знает, как выдернуть одну шестерёнку, чтобы сломалась вся красивая, дорогая машина. И мне это, должен признаться, доставляет невероятное, чистое удовольствие. В этот момент дверь в бар с глухим, но весомым стуком распахнулась. На пороге стоял Бакуго. Он вошёл тихо. Слишком тихо. Его движения были замедленными, осторожными, будто каждое мышечное волокно отзывалось болью. Лицо было бледным, под глазами — густые тени. Пиро-импланты на его предплечьях не шипели и не полыхали, а лишь издавали тихое, недовольное потрескивание, словно тлеющие угли после большого пожара. Корпоративные гости, воспользовавшись моментом, уже поднялись. Их вышколенная плавность куда-то испарилась, сменившись спасительной поспешностью. — Мы… мы, кажется, не договорились, — пробормотал старший, и почти бегом, стараясь не поворачиваться спиной, ринулся к выходу, его напарник — следом, наступая на пятки. Бакуго молча прошел к стойке, с трудом опустился на табурет. Взгляд его был расфокусированным, направленным куда-то сквозь стены, будто он всё ещё видел отголоски вчерашних неоновых всполохов. Голова гудела мерзким похмельем — не от выпивки, а от перегруза, когда нейроны отказывались выстраиваться в привычные яростные цепочки. Нейто с интересом изучал его. — Ну, здравствуй, наше солнышко, — протянул он. — Что-то ты сегодня на редкость задумчивый. — он прищурился, заметив, как Бакуго инстинктивно касается пальцами шеи, чуть ниже линии челюсти, где остался едва заметный след от инъектора, — тебя посетило какое-то… особое озарение? Бакуго не ответил. Он лишь сжал стакан, который Очако молча поставила перед ним, и сделал долгий, медленный глоток. Его пальцы слегка дрожали, но не от слабости — скорее, от остаточного напряжения, будто всё его тело всё ещё помнило какой-то иной, более интенсивный ритм. — Видишь, — Нейто многозначительно кивнул Очако, — а ты говорила, у него только два режима: «послать» и «уничтожить». А тут, гляди, целый внутренний ландшафт. Наш Каччан внезапно ушёл в рефлексию. Очако, потягиваясь, скептически хмыкнула. — По-моему, он просто перебрал вчера вашего с Миной фирменного дерьма. — О, не будь так жестока к его хобби! И у нас, на минуточку, первоклассное дерьмо! — Нейто воздел руки, будто призывая небеса в свидетели. — Это же чистейшей воды искусство! Кстати, о карьере… — его тон стал чуть более деловым, хотя ухмылка никуда не делась, — те самые ребята в костюмах, что только что сбежали… Они оставили нам кое-какое «резюме». И самое пахнущее надувательством… Нейто оборвал себя на полуслове, заметив, что его слова разбиваются о каменную стену. Бакуго не смотрел на него. Его взгляд был прикован к мутной фиолетовой жидкости в стакане, но видел он явно не её. Он видел алые шипы на фоне горящего трансформатора, слышал собственный хриплый шёпот. И ощущал на своей спине вес чужого доверия, которое не просил, но теперь почему-то должен был нести. — …Каччан? Я тут корпоративный заговор раскрываю, ради тебя, а ты в отрыв ушёл? Бакуго медленно поднял на него взгляд. Глаза были пустыми. Он не слышал ни слова про «корпоративных собачек». Единственное, что отозвалось в нём глухим эхом — это понимание, что в этом городе нашёлся кто-то ещё более ебанутый, чем он сам. И этот кто-то смотрел на него не как на угрозу или инструмент, а как на… сигнал. В этот момент связь Нейто с пассивным сканером, всё ещё настроенным на каналы Изуку, выдала на его внутренний интерфейс беззвучную, но оглушительную тревогу. Не всплеск данных, а сигнал «тихой тревоги» — предупреждение, которое Деку запрограммировал на случай внешнего, целевого вторжения. Нейто мгновенно прервался, его томная маска рухнула, взгляд стал остекленевшим и отсутствующим, ушедшим в цифровые глубины. — Дерьмо. Деку. На его след наступили. Не на жилище. На его цифровой след. Он резким жестом вывел на общий голографический экран над столом схему. Это была карта сети, и на ней к цифровому убежищу Изуку, словно ядовитые щупальца, протягивались несколько шифрованных, почти невидимых соединений. Не грубый взлом, не таран — аккуратные, методичные, смертоносные зонды. — Это не корпоративные гончие, — анализировал Нейто, его пальцы летали по интерфейсу, отслеживая векторы. — Слишком… элегантно. Слишком терпеливо. Это не солдаты. Это хирурги. Спецы по кибербезопасности. Конкуренты «Энджи»? Или кто-то, кто вышел на Деку через его связь с Тодороки? — Нам нужно вмешаться? — встревоженно спросила Очако, её пальцы уже сжимали импровизированное оружие под стойкой. — Бесполезно, — холодно отрезал Нейто, не отрываясь от данных. — Они не в его квартире. Они в сети. И Деку сам справится, если… — он резко замолчал, увидев новый, доселе невиданный паттерн, ворвавшийся в эфир. В сеть Изуку влился новый, совершенно иной поток данных. Холодный, безупречно структурированный, невероятно мощный. Он не атаковал зонды. Он их… растворил. Без следа. Без взрыва. Без единой ошибки. Просто стёр, как ластик стирает карандашный набросок, не оставив и пылинки. — Ох… — Нейто медленно выдохнул, и на его лице появилось что-то среднее между ужасом и почтительным восхищением. — А вот это уже было по-настоящему элегантно. Ледяной принц… Он только что накрыл Деку своим личным щитом. Очако присвистнула, её бровь уползла ещё выше. Бакуго, уже собравшийся рвануть с места, замер и медленно, с глухим стуком, опустился обратно на стул. Его пальцы с такой силой впились в край стола, что пластик затрещал. Внутри него бушевала знакомая буря — слепая ярость, требовавшая действия, взрыва, любого способа вломиться в ситуацию и всех разнести. Но на этот раз её перекрывало другое, новое и оттого вдвойне противное чувство — леденящее, кристально ясное понимание. Тодороки не просто защитил Изуку. Он провёл черту. Чёткую, невидимую и абсолютную. «Моё», — сказал этот жест. И самое ублюдское было в том, что часть Бакуго, та, что отвечала за холодный расчёт, с облегчением признавала: против угроз такого уровня его пиро-импланты были бесполезны. Они могли взрывать стены, но не могли взломать корпоративный щит, возведённый вокруг его же друга. Друг. Чёрт. Именно поэтому в самой гуще этой внутренней схватки таилась ещё одна, почти предательская мысль: Деку не сдохнет. Не сегодня. И почему-то эта мысль приносила странное, тихое утешение, от которого ему хотелось взорвать собственное отражение. Он поднял взгляд на Нейто. Пристальный, тяжёлый, без единой искры привычной ярости. В нём читалась редкая, уставшая просьба человека, который только что осознал границы своей силы. — Знаешь что, Призрак? — его голос прозвучал неожиданно ровно, и от этого стал лишь опаснее. — Хватит с меня чужих драм. Мне и своих, блять, хватает с избытком. — Он мотнул головой в сторону закопчённого окна. — Если Деку понадобится помощь, он скажет. А пока… поглядывай за ним. Чтобы наш «благодетель» не забыл, где проходит грань между наблюдением и владением. Он резко поднялся, с силой натягивая свою потрёпанную куртку. На его лице застыла странная гримаса — смесь глубочайшего раздражения и мрачного, почти клинического любопытства. Воспоминание о вчерашнем вечере жгло сильнее любого перегрева: дрожащие пальцы, застывший взгляд, солёная слеза… — А я должен кое-что проверить, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. — Смотри-ка, — прошептал Нейто Очако. — Наш буйный реактор наконец-то начал процесс холодного синтеза. Интересно, что из этого получится. — Заткнись, — беззлобно буркнул Бакуго, исчезая в дверном проёме. На этот раз в его голосе не было злости — лишь плоская, стальная решимость докопаться до сути. — Какой-то он… — задумчиво протянула Очако, наблюдая, как его силуэт растворяется в неоновом мареве. — Да, — согласился Нейто, с наслаждением откидываясь на спинку стула. — Но, когда наш Каччан становится странным, обычно кто-то сильно об этом жалеет. Киберпространство. Анонимный канал. 11:03 Боль была отступающей волной, оставляя после себя не звон, а цифровой шум — белый гул статики в синапсах и призрачное эхо чужого, ледяного присутствия, вмёрзшего в эфир. Изуку лежал на холодном, липком от пота полу, вслушиваясь в стук собственного сердца, пытаясь отличить его от ритмичного, нечеловеческого пульса, что всё ещё витал в воздухе, словно след от пролетающего кристалла. Он не спрашивал «почему». Вместо этого его разум, острый и яростный, анализировал как. Как Тодороки смог найти его так быстро, не оставив цифрового отпечатка? Как он растворил атаку, даже не взломав систему, а просто… переписав её правила на несколько секунд? Это был не взлом. Это было проявление абсолютной, почти божественной власти над самой тканью цифровой реальности. Изуку заставил себя сесть. Его пальцы дрожали, но не от страха, а от переизбытка информации, от унизительного восторга, смешавшихся в коктейль острее любого нейро-стимулятора. Данные о «математической поэме» и системе охлаждения всё ещё пылали перед ним. Но теперь к ним добавился новый, невидимый слой — память о том, как его собственный код был на мгновение поглощён, переварен и выплюнут обратно чем-то бесконечно более сложным. Он не послал благодарность. Вместо этого он запустил новый процесс. Он взял принцип динамического буфера, данный ему Тодороки, и применил его к собственному алгоритму шифрования. Он не улучшал его. Он деформировал. Сделал его гибким, изменчивым, парадоксальным. Он создал не стену, а хаотичный водоворот, который должен был поглощать и рассеивать внешнее воздействие, а не блокировать его. Это был ответ. Не «спасибо», а «смотри, что я понял». Он отправил этот клубящийся, нестабильный код в эфир, на ту же частоту. Не как готовое решение, а как вопрос. Прошло несколько минут. Его система, всё ещё хрупкая, трещала по швам, пытаясь поддерживать этот аномальный, живой паттерн. Ответ пришёл. Не код. Не данные. Это была… симуляция. Голографическая проекция его собственной нервной системы, спроецированная прямо на сетчатку с разрешением, от которого заходилось хрупкое железо. Он видел свои синапсы, трепещущие огоньки в темноте. И видел, как по ним, словно цепной вирус, расползается его же новый, деформированный алгоритм. Симуляция показывала два исхода. Первый — полный, необратимый отказ через 3.4 секунды. Второй… стабилизация. Но для этого требовалось внести одну, микроскопическую поправку. Это было не исправление ошибки. Это был урок. «Ты на правильном пути, — говорила эта безмолвная симуляция, — но ты поторопился. Ты рвёшься вперёд, не закрепив тылы. Я показываю тебе последствия. Выбор за тобой.» Изуку задохнулся. Это было невыносимо интимно. Тодороки не просто видел его код. Он видел саму структуру его мышления, архитектуру его одержимости. И он корректировал её с хирургической, безжалостной точностью. Он не внёс поправку сразу. Сначала он проанализировал её. Понял, почему она работает. Понял фундаментальную, детскую ошибку в своей логике, слепое пятно, которое не видел из-за собственного темперамента. И только тогда, с чувством горького, но чистого триумфа, позволил изменению встроиться в его систему. Алгоритм стабилизировался. В ответ в его скрытом хранилище материализовался новый файл. Маленький, как зёрнышко. Это были не чертежи и не уравнения. Это были координаты. Временные координаты доступа к одному из низкоуровневых серверов «Энджи», используемому для тестирования пропускной способности. Сервер был неважным, почти пустым. Но доступ был открыт на окно в 47 секунд. Условие было прозрачным, как лёд. «Покажи мне, на что способен твой новый буфер. Пройди незамеченным. Останься на 30 секунд. Возьми то, что найдёшь. Если тебя поймают… твоя проблема». Это был не тест на взлом. Это был тест на невидимость. На способность стать призраком в самом сердце системы, которую Тодороки считал своей. Изуку медленно выдохнул. Его губы растянулись в узкой, лишённой веселья улыбке. Адреналин, горький и знакомый, ударил в кровь. — Хорошо, Шото, — прошептал он в пустоту. — Покажу. Киберпространство. Периферийный сервер «Энджи». 11:30 Сорок семь секунд. Недостаточно, чтобы что-то украсть. Достаточно, чтобы умереть. Изуку не был призраком. Он был тенью, скользящей между лучами прожекторов, между тактами служебных запросов. Его новый, гибкий буфер дрожал под напором фоновых протоколов безопасности, поглощая и перенаправляя миллионы микрозапросов в секунду. Это было похоже на попытку пробежать по канату над пропастью во время урагана, чувствуя, как волокна троса рвутся одно за другим. Он не искал данные. Он слушал. Его сознание, раскинувшееся как паутина, улавливало эхо системы — ритм автоматических отчётов, паттерны служебного трафика, само дыхание машины. Он искал не слабость. Он искал ритм, чтобы под него подстроиться, стать его частью. …22… 23… 24… Пот, солёный и едкий, заливал ему глаза, смешиваясь с дымом от перегретого порта. Он чувствовал, как его собственное, допотопное железо трещит по швам, вопя о перегрузке. Буфер работал на пределе, но держался. Поправка, данная Тодороки, была гениальной — она превратила его хаотичный водоворот в элегантный вихрь, который не блокировал сканирование, а плавно обтекал его, как вода обтекает камень. …35… 36… 37… Он был на грани. Ещё несколько секунд — и его сигнатура начнёт «плыть», выдавая его присутствие. Он приготовился к отступлению, к позорному бегству. И тут его «паутина» дрогнула. Не от системы «Энджи». Извне. Чужая, осторожная, ядовитая нить зондирования коснулась его цифровой тени. Та самая, что атаковала его ранее. Конкуренты. Они не отступили. Они ждали, как стервятники. Изуку замер. Он мог отступить сейчас, чисто, выполнив минимум. Или… Мысль была безумием. Чистейшей, самоубийственной, великолепной хуйнёй. Он не стал отступать. Вместо этого он сделал единственное, что могло спасти его и выполнить условие Тодороки. Он не стал атаковать чужой зонд. Он приоткрыл свой буфер. Всего на микросекунду. И пропустил этот чужой, враждебный сигнал прямиком в защищённый, чувствительный сегмент сервера «Энджи». Это было подобно тому, чтобы подставить ногу надзирателю, толкая его в другого охранника. Система «Энджи» среагировала мгновенно. Тревога. Но не на него. На внешнего нарушителя. Автоматические протоколы, холодные и безжалостные, бросились выявлять, изолировать и давить чужой сигнал, создавая идеальный шум, идеальное прикрытие, цифровой хаос, в котором его собственная, крошечная тень стала совершенно невидимой. …44… 45… 46… Изуку не стал ждать. Он рухнул в себя, разорвав соединение с такой силой, что его физически отбросило от стола. Спина ударилась о стену, выбивая воздух из лёгких. В ушах стоял оглушительный звон, из нейропорта сочилась тёплая, маслянистая жидкость, пахнущая горелым кремнием. Но он это сделал. Он пробыл там 46 секунд. И он не просто остался незамеченным. Он использовал атаку врага как таран, как инструмент для своего побега. Он не убежал. Он исчез, оставив за собой лишь чужие следы. Он лежал на холодном полу, тяжело дыша, и смеялся. Тихим, срывающимся, истеричным смехом, в котором была и боль, и отчаяние, и пьянящее чувство победы. Это было великолепно. Это было искусство. Энджи Тауэр. Кабинет Тодороки. 11:33 Тодороки наблюдал. Его кибернетический глаз видел не просто поток данных. Он видел танец — хореографию кода, рождённую из единственного намёка. Он видел, как алгоритм Изуку, этот хаотичный вирус, эволюционировал в реальном времени, подстраиваясь, изгибаясь, учась. Он видел микроволну паники, когда появился внешний зонд, мгновенное замирание цифрового зверька, почуявшего другого хищника. И он видел то самое, гениальное, абсолютно безумное решение — не отступать, не атаковать, а использовать атаку как живой щит, подставив врага под удар системы. Уголок его рта дрогнул почти неуловимо. Это было нечто большее, чем он ожидал. Больше, чем расчёт. Это была интуиция. Озарение. То, что нельзя запрограммировать. В его груди, где обычно царила лишь тишина откалиброванных систем, что-то ёкнуло — короткий, тёплый разряд, похожий на сбой, но лишённый привычного оттенка угрозы. Ощущение было настолько чуждым, что его кибернетический глаз автоматически запустил диагностику, не найдя никаких неисправностей. Он не стал сохранять логи. Одной мыслью он стёр их дотла. Следы присутствия Изуку, следы внешней атаки. Всё. Он оставил лишь одну запись в своём личном, зашифрованном отчёте, доступном лишь ему. «Субъект Д. Проявил адаптивность уровня 9.3. Способен к нелинейным тактическим решениям под давлением. Коэффициент риска повышен. Коэффициент интереса… пересмотреть в сторону увеличения.» Рука сама потянулась к интерфейсу, и он отправил один-единственный, нарочито незашифрованный пакет на частный канал Изуку. В нём не было ни кода, ни координат. Только два символа, глиф, напоминающий снежинку, падающую на вспыхнувшую искру. Это не была похвала. Это было признание. «Ты великолепен». А потом его палец повис над кнопкой, которая запускала протокол отслеживания источника той самой, внешней атаки. Кто-то осмелился вмешаться в его эксперимент. Это недопустимо. Гнев был холодным и точным, привычным инструментом. Но, прежде чем нажать, он на мгновение задержался, позволив себе роскошь отвлечься. Его взгляд упал на боковой монитор, где в режиме реального времени отображались биометрические показатели Изуку — учащённый пульс, скачок кортизола, признаки лёгкого нейрошока. И вместо того, чтобы просто отметить это как «предсказуемые последствия перегрузки», он на долю секунды ощутил это — словно эхо далёкого удара по стеклу, которое вот-вот треснет. Небольшая складка легла между его бровей. Беспокойство. Бесполезное, иррациональное, человеческое. Он резко отвёл взгляд, подавляя этот сбой. Но семя было посажено. Его гетерохромные глаза сузились. Игра с Изуку была захватывающей. Но теперь предстояла другая, более приземлённая работа. Охота. И он знал, что его зелёноволосый «эксперимент», сам того не ведая, только что подкинул ему первую зацепку. И по какой-то причине мысль о том, чтобы раздавить тех, кто посмел атаковать Изуку, вызывала в нём куда более яркую реакцию, чем стандартные протоколы безопасности. Санто-Доминго. Набережная Арройо. 19:40 Бакуго шёл, вжимая каждый шаг в грязный асфальт с таким видом, будто собирался разнести в пыль не только кирпичи, но и сам фундамент этого прогнившего города. Его руки были глубоко засунуты в карманы потертой куртки, плечи — напряжены тетивой, а взгляд, скрытый за зеркальными очками-щитками, метался по толпе, выискивая хоть один повод для взрыва. Рядом с ним, стараясь попасть в его размашистый шаг, семенил Киришима. Он всё так же сиял, как неоновая вывеска, но теперь его внимание было приковано не к мерцающим голограммам, а к угрюмому профилю спутника. — Эй, Бакуго, а почему ты вообще стал… тем, кем стал? — спросил он неожиданно, его голос пробился сквозь гул толпы и рев моторов. — Я не про взрывы, тут всё ясно. А вообще. В Найт-Сити каждый выживает как может. Крадёт, предаёт, лижет ботинки корпорациям. Но ты… ты не просто выживаешь. Ты будто нарочно лезешь на рожон, суёшь своё ебучее лицо всем под нос. Почему? Бакуго фыркнул, выдыхая струйку едкого дыма от дешёвой сигареты, но на этот раз ответил, не останавливаясь и не оборачиваясь. — Потому что все вокруг — стадо. Дрожат, подчиняются, прячутся за чужими спинами и чужими правилами. Меня просто тошнит от этой слабости. От этого страха. Лучше сгореть, чем стать как они. — Ага, — Киришима кивнул, и в его голосе прозвучала не насмешка, а спокойное, кристальное понимание, от которого Бакуго внутри всё сжалось. — То есть ты своим… э-э-э.… громким поведением как бы проверяешь всех на прочность? Своеобразный тест на вшивость. Кто сбежит, испугавшись твоего пламени, а кто останется и выдержит жар? Бакуго на секунду замедлил шаг, бросив на него искоса удивлённый, почти настороженный взгляд из-за тёмных стекол. — Ты что, психолог, блять, самодельный? Начитался дешёвых книжек по мотивации? — Нет! — засмеялся Киришима, и его смех был на удивление искренним. — Просто интересно. Мысли вслух. Вот взять твоих друзей, Нейто и Изуку. Они же не сбежали. Даже когда ты, наверное, пытался их в клочья разорвать. Значит, они… настоящие? Прошли твой тест. — Они не друзья, — тут же рявкнул Бакуго, резко поворачивая голову вперёд. — Это… прилипчивые засранцы. Назойливые, как вирус. Которых я ещё не взорвал просто по своей, блять, немыслимой доброте. — Но терпишь, — тут же, не сбавляя темпа, парировал Киришима, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Значит, ценишь. Иначе бы уже давно от них избавился, размазал по стенке. Ты же не из тех, кто кого-то терпит просто так. У тебя на всё есть причина. Даже если ты её вслух не произносишь. Бакуго снова сжал кулаки в карманах, и на этот раз не от чистой злости, а от странного, щемящего ощущения, что этот шипастый, навязчивый идиот видит его насквозь, как будто читает его собственный, никому не известный исходный код. — Кстати, а куда мы, собственно, идём? — наконец спросил Киришима, оглядывая рынок Санто-Доминго. — Ты позвал, я пришёл. Но деталей, как всегда, ноль. — Дело есть, — коротко бросил Бакуго, с силой отшвыривая окурок под ноги прохожего дрона. — Надо кое-кого проверить. На прочность. Они свернули в тупиковый переулок, заваленный разбитыми поддонами и проржавевшим барахлом. Воздух гудел от работы вентиляционных систем соседнего цеха. Бакуго резко остановился, прислонился к облупленной стене, его поза кричала о расслабленности, которую никто не видел. — Чего ждём? — тихо спросил Киришима, инстинктивно оценивая округу. Его кибернетический глаз издал мягкий щелчок, сканируя тепловые сигнатуры в грудах мусора. — Гостей, — безразлично бросил Бакуго, выпуская кольцо едкого дыма от дешёвой синтетической сигареты. — Должны вот-вот подойти. Через пару минут из-за угла, разрезая влажную пелену смога, действительно вывалились трое. Типичные кибер-головорезы с района — сборная солянка из устаревших имплантов. Один — с массивными гидравлическими кулаками-молотами, от которых исходил тихий шипящий звук. Второй — с дешёвым оптическим сенсором вместо левого глаза, линза которого заедала и подрагивала. Третий щёлкал самодельными лезвиями, выдвигающимися из костяшек пальцев, с характерным скрежетом не смазанной стали. — Наконец-то, — Бакуго оттолкнулся от стены с широкой, хищной ухмылкой. Пиро-импланты на его предплечьях издали тихое, угрожающее потрескивание, и в воздухе запахло озоном. — А я уж думал, вы по пути на свалку запчастей сдали. — Ты Бакуго? — просипел молотобоец, его голос был искажён дешёвым голосовым модулятором. — Слышал, ты тут кой-кого ищешь. У нас для тебя предложение. — О, как, блять, мило, — голос Бакуго прозвучал сладко, ядовито. Он медленно прошёлся перед ними, изучая их, как бракованный товар на чёрном рынке. — Только я предложения обычно принимаю от тех, кто может их подкрепить. А вы… — он презрительно фыркнул, — выглядите как три провалившихся эксперимента по клонированию мусорного бака. Ваш босс, тот самый Йо из «Шикецу», что ли, стесняется показаться? Один из киберов, помоложе, дёрнулся. Его лезвие нервно выдвинулось на полную длину. Бакуго ухмыльнулся ещё шире. Фиксер был прав — банда полезла на старые точки, пытаясь отжать долги. — Заткнись, псина! — рявкнул молотобоец, и его гидравлика громко взвыла, готовясь к удару. — Ты сейчас получишь своё предложение. В виде свинца! Бакуго рассмеялся, открыто и вызывающе. Неоновая вывеска где-то сверху отбросила на его лицо багровые блики. — Так давай, блять, давай же! — Он повернулся к ним спиной, демонстративно беззаботный. — Только поживее, а то мой имплант остывает! Это было последней каплей. Молотобоец с рёвом занёс свою увесистую кибер-руку, чтобы ударить его по затылку. И тут всё произошло быстрее, чем моргнёт кибернетический глаз. Киришима, до этого стоявший в тени как безмолвная статуя, сдвинулся с места. Не рывком, а одним плавным, невероятно быстрым и точным движением. Он не блокировал удар. Он встроился в него. Его собственная, усиленная рука со скоростью выдёрнутого клинка захватила запястье молотобойца, пальцы впились в стыки гидравлики. Раздался не хруст кости, а оглушительный КР-Р-РАК! и шипение разорвавшегося трубопровода. Молотобоец застыл с искажённой гримасой боли, его рука беспомощно повисла, из разорванного шланга брызнула маслянистая жидкость. Прежде чем двое других опомнились, Киришима был уже между ними. Короткий, жёсткий удар ребром ладони в горло — один закашлялся, хватаясь за шею, его оптический сенсор замигал аварийным красным. Молниеносный подсев с одновременным захватом руки второго — и тот с грохотом рухнул на асфальт, придавленный собственным весом, его лезвия, заскребя по бетону, беспомощно убрались назад. Всё заняло меньше трёх секунд. Без лишнего шума. Без вспышки. Чистая, отточенная эффективность. В переулке воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрипом оглушённого кибера, шипением лопнувшей гидравлики и тяжёлым дыханием обездвиженного молотобойца. Бакуго медленно повернулся. Его ухмылка не исчезла, но в глазах, поверх привычного раздражения, вспыхнуло нечто новое — острое, заинтересованное удивление. Он смерил Киришиму долгим, оценивающим взглядом, заметив, как тот стоит в той же безупречной стойке, его алый шипованный имплант едва заметно вибрировал в такт ускоренному пульсу. — Ну что ж, — протянул он наконец, его голос снова обрёл привычные ядовитые нотки, но в них проскальзывало нескрываемое одобрение. — Похоже, ты не только языком чесать горазд. Чистая работа. Без этого ебучего пафоса. — О, я понял, — уголки губ Киришимы дрогнули в чём-то, что лишь отдалённо напоминало улыбку. Глубокий, шумный вздох вырвался из его груди, и его кибер-глаз на мгновение сфокусировался на своём собственном, слегка дрожащем кулаке. В его обычно ясных глазах на секунду промелькнула тень, будто он увидел что-то давно знакомое и… утомительное. — На прочность ты проверяешь меня? — Всё проверяю, — Бакуго хмыкнул, подходя к поверженным. — И их, и тебя. Двух зайцев одним выстрелом. Экономия, блять. Он с силой пнул ногой лежащего бандита, заставив того застонать. — Ну что, мусор? Говори, где ваш босс прячется. А то мой новый напарник, — он кивнул в сторону Киришимы, — только разогрелся. Дальше будет больнее. Говори, где Йо, — Бакуго присел на корточки перед молотобойцем, его ухмылка стала опасной. — Или хочешь, чтобы я лично проверил прочность твоей кибер-челюсти? Молотобоец, всё ещё корчась от боли в сломанной руке, попытался плюнуть в него. Бакуго легко уклонился. — Ну что ж… — Он размял пальцы, и пиро-импланты на его предплечьях угрожающе зашипели. — Подожди, — мягко сказал Киришима, опускаясь рядом. Его голос был спокоен, но в нём появилась стальная нотка, которую Бакуго раньше не слышал. — Давай я. Он посмотрел бандиту прямо в глаза, и его улыбка внезапно исчезла, сменившись ледяной серьёзностью. Его кибернетический зрачок сузился до тонкой, светящейся щели. — Видишь ли, у моего друга, как оказалось, есть одно правило, — тихо начал он, и его слова повисли в воздухе странной, нездоровой тишиной, нарушаемой лишь назойливым гулом города. — Он считает, что людей нужно проверять на прочность. А у меня… своя философия. Киришима наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом, полным какой-то неестественной, выверенной жестокости: — Я считаю, что человека нужно поместить в такие условия, где он сам захочет стать лучше. Где каждый его недостаток, каждое предательство, каждая ложь будут медленно… перемалывать его изнутри. Пока не останется только чистая, голая правда. Бандит замер, его дешёвый оптический сенсор застыл, не в силах отвести взгляд. Даже Бакуго нахмурился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это звучало слишком… методично. Слишком продуманно для того пафосного идиота, которого он знал. — Так что давай не будем доводить до этого, — Киришима снова улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. — Просто скажи, где Йо. — Он… он на складе! — выдохнул бандит, дрожа всем телом. — На старом складе в промышленной зоне! Там сейчас их штаб! Ключ… сканирование сетчатки… левый глаз! — Отлично, — Киришима мягко хлопнул бандита по неповреждённому плечу, и тот вздрогнул, словно от удара. — Видишь, как всё просто, когда говоришь правду? Он повернулся к Бакуго, и вся прежняя мрачная серьезность исчезла, словно её и не было. Его лицо снова озарила беззаботная ухмылка, а шипованный имплант перестал вибрировать. — Ну что, капитан? Выдвигаемся на склад? — Он игриво подмигнул. — Обещаю, в следующий раз буду скромнее. Немного. Бакуго молча смотрел на него, его острый взгляд пытался пронзить этот внезапно вернувшийся фасад. В воздухе все еще витал призрак тех странных, методичных слов. Он видел, как дрожал бандит. Видел, как преобразился Киришима. Это не была игра. По крайней мере, не вся. — Ты… интересный тип, — наконец процедил Бакуго, его голос был низким и на удивление лишенным насмешки. Он развернулся и пошел к выходу из переулка, его пиро-импланты издали короткое, шипящее потрескивание. — Ладно, поехали. Покажешь, на что еще способна твоя… философия. Он не стал оглядываться, но кожей спины чувствовал, как Киришима, легко вскочив на ноги, следует за ним. И в этот раз Бакуго не просто терпел его присутствие. Он с интересом ждал, что же произойдет дальше. Энджи Тауэр. Персональные апартаменты Тодороки. 21:00 Тодороки стоял перед панорамным окном, его взгляд был устремлён не на огни города, а на голографический отчёт, плавающий в воздухе. Отчёт был лаконичным, как приговор. ЦЕЛЬ: Группа «Кронос». Наёмные кибер-разведчики. Наняты конгломератом «Ишигурама» для сбора данных о сотруднике R&D-отдела «Энджи», шифр «Ледяной Сфера». СТАТУС: НЕЙТРАЛИЗОВАНЫ. МЕТОД: Каскадный перегрев имплантов управления вегетативными функциями. ЛЕТАЛЬНОСТЬ: 100%. Время: 3.2 секунды. Никакого кровопролития. Никакого шума. Тихий, технологичный апокалипсис для пятерых человек. Чистая, эффективная работа. Именно так, как его учили. Его палец скользнул по интерфейсу, отточенным движением набирая сообщение. Всего одну строку. ШОТО: Нарушители ликвидированы. Твоя безопасность обеспечена. Мой тебе подарок. Для дальнейшего обсуждения твоего прогресса ожидаю тебя в моих апартаментах. 21:30. Не опаздывай. Он не спрашивал. Он констатировал. И приказывал. Палец завис над кнопкой отправки на долю секунды — микроскопическая, неучтенная задержка, которую его системы даже не зафиксировали бы как аномалию. Сообщение ушло. Тодороки медленно опустил руку. В стерильной тишине апартаментов вдруг стало слышно собственное сердцебиение. Не учащенное, нет. Всего на три удара в минуту выше нормы. Статистическая погрешность. Или нет. Он провел ладонью по идеально ровной поверхности стола, пытаясь стереть странное, легкое напряжение в кончиках пальцев. Это было волнение. Он знал это, как знал название каждого химического соединения в своем организме. Но осознать это — принять, что холодный расчет по защите объекта исследования вызвал в нем этот примитивный, биологический отклик — было… неудобно. Его кибернетический глаз бесстрастно фиксировал данные, но живой, против воли, снова и снова возвращался к расплывчатому отражению в темном стекле. Ожидание. Он ждал. И эта простая, человеческая слабость казалась ему в этот момент куда более опасной, чем вся группа «Кронос», вместе взятая. Ответ пришёл почти мгновенно. Быстрый, дерзкий, как сам отправитель. ДЕКУ: ого, целых полчаса на сборы? Какая щедрость. Ладно, ясно. Только давай встретимся на моей территории. Знаешь, для равновесия. Адрес пришлю. Не бойся, я тоже не опоздаю. Может быть. Тодороки прочёл сообщение. И снова — этот сбой. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой раздражения. Это было… новое ощущение. «На его территории». Риск. Непредсказуемость. Всё, против чего его учили бороться. И всё же его пальцы уже выводили ответ, прежде чем холодная логика успела вмешаться. ТОДОРОКИ: Хорошо. Жду координаты. Хейвуд, Глен. Парк Примирения. 21:30 Изуку стоял на берегу искусственного озера, отражавшего неоновые отсветы с небоскрёбов Хейвуда. Вода была тёмной, почти чёрной, но блики на её поверхности создавали иллюзию звёздного неба под ногами. Воздух пах влажной землёй, цветущими кибер-орхидеями и далёким, приглушённым гулом города — не навязчивым рёвом, а скорее ровным, медитативным шумом. Он пришёл сюда не для скрытности. Он пришёл сюда для контраста. Когда Тодороки появился из-за ствола старого, частично кибернетизированного клёна, его безупречный костюм и холодная аура казались здесь инородным телом. Пришельцем из другого, стерильного мира. Изуку не обернулся, продолжая смотреть на воду. В его ярко-изумрудных дисплеях, заменявших глаза, мелькали отражённые огни, накладываясь на тактический анализ периметра. — Опоздал на четыре минуты, — произнёс он спокойно, голос слегка искажался хромированным дыхательным фильтром у его горла, который мерцал ровным зелёным светом. — Уверен, твой внутренний хронометр в ярости. Тодороки остановился в нескольких шагах, его взгляд скользнул по спине Изуку, по силуэту на фоне мерцающей воды. Биотехнологические импланты на левой половине его лица, похожие на узорчатый иней, пульсировали холодным голубым светом. — Ты выбрал… неожиданное место, — прозвучал его ровный голос. Его стальной кибернетический зрачок бесшумно сфокусировался на Изуку, сканируя, в то время как человеческий, бирюзовый, изучал саму картину — фигуру на фоне воды. — Мне показалось, тебе стоит увидеть, как выглядит город, когда его не подавляешь с высоты, — наконец повернулся Изуку. На нём не было маски «Эйри», лишь простой тёмный плащ. Его улыбка была мягкой, но в глазах горел тот самый вызов. — Здесь есть жизнь, которая обходится без твоих протоколов. Она просто… существует. Тодороки медленно приблизился, его туфли бесшумно утопали в мягком грунте. — «Кронос» ликвидирован, — сказал он, опуская формальности. Его гетерохромные глаза пристально изучали Изуку, выискивая реакцию. Данные бежали по левому зрачку, в то время как правый ловил малейшую перемену в выражении лица. — Знаю, — Изуку кивнул к небольшой гранитной скамье у воды. — Я отслеживал каналы «Ишигурамы». Они в панике. Элегантная работа. — Он сел, откинувшись на спинку. Дыхательный фильтр у его горла участил ритм. — Но мы не для этого здесь. Ты не для этого меня позвал. Тодороки остался стоять. Он был выше, и теперь его тень падала на Изуку. — Ты манипулируешь ситуацией. И мной. — Нет, — Изуку запрокинул голову, глядя на него снизу вверх. Его взгляд был открытым, почти беззащитным, и от этого — ещё более опасным. — Я создаю условия. Как ты и сказал. Только условия — не лабораторные. Они настоящие. — Он указал рукой на озеро, на пару лебедей-киборгов, скользящих по воде. — Здесь нет твоих систем, твоих сканеров, твоего контроля. Есть только ты, я и разговор. Испугался? Уголок губ Тодороки дрогнул. Не улыбка. Скорее — осознание ловушки, в которую он попал добровольно. Его собственный имплант на лице вспыхнул чуть ярче. — Страх — нерациональная эмоция. — А интерес? — парировал Изуку. Он поднялся и подошёл к самому краю воды, в сантиметре от мокрого песка. — Ты убил пятерых человек, чтобы защитить «актив». А теперь пришёл на свидание с этим активом в публичный парк. Как это называется в твоих протоколах, Шото? Он обернулся, и отражения неоновых огней плясали в его неестественно зеленых зрачках. — Давай назовём это… полевой проверкой гипотезы. Гипотеза: то, что происходит, между нами, не укладывается в твои термины. «Актив», «субъект», «калибровка»… — он покачал головой. — Это слишком мелко. Слишком узко. Тодороки медленно закрыл расстояние между ними. Теперь они стояли плечом к плечу, глядя на тёмную воду. Их отражения были размытыми, почти призрачными. — Что же это, по-твоему? — его голос прозвучал тише, почти задумчиво. Изуку улыбнулся, глядя на их двойников в воде. — Хм, наверное не знаю. — неоднозначно пожал плечами. — Но я готов экспериментировать, чтобы выяснить. — Он повернул голову к Тодороки. — Готов ли ты? Он не ждал ответа. Просто протянул руку, ладонью вверх. Не требовательно. Как предложение. Над озером пролетел рекламный дирижабль, заливая всё вокруг мерцающим синим светом. В этот момент лицо Тодороки было освещено не сверху, как в его башне, а сбоку, подчёркивая не идеальные линии, а напряжение в челюсти, лёгкую складку между бровей. Живую, человеческую неуверенность. Он не посмотрел на протянутую руку. Его взгляд был прикован к лицу Изуку, к этим ярко-изумрудным дисплеям, в которых читалась не одержимость баг-хантера, а что-то иное. — Ты — самый деструктивный и непредсказуемый фактор, с которым я когда-либо сталкивался, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее изнеможение. Голубые узоры на его щеке пульсировали в такт учащённому дыханию. — Спасибо, — прошептал Изуку, и его дыхательный фильтр на мгновение сбился с ритма. — Это лучший комплимент, который я когда-либо слышал. И в тишине парка, под искусственными звёздами, их отражения в воде наконец перестали дрожать. Тодороки медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрогнули в сантиметре от ладони Изуку. — Это нерационально, — прошептал он, но его рука продолжала двигаться. — Ничто важное не бывает рациональным, — так же тихо ответил Изуку, его зрачки отслеживали мельчайшие движения Тодороки, анализируя каждый микровыражение. Их пальцы соприкоснулись. Сначала легко, почти случайно. Затем Тодороки сжал его руку с неожиданной силой, будто боялся, что её отнимут. Его кожа была прохладной, но в точке соприкосновения Изуку почувствовал странное тепло. — Твои датчики сейчас показывают аномалию, да? — спросил Изуку, не отпуская его руку. — Температура повысилась на 0.7 градуса, — механически ответил Тодороки, его кибернетический глаз мерцал, выдавая внутреннюю борьбу. — Пульс учащён на 12%. Нейротрансмиттеры… — Заткнись, — мягко прервал его Изуку. — Просто почувствуй. Они стояли так, держась за руки, как два подростка на первом свидании, в то время как вокруг них простирался огромный, безразличный город. Где-то в Уотсоне Нейто уже, наверное, связался с Шинсо, а в Энджи Тауэр системы безопасности фиксировали необъяснимое отсутствие их наследника. — Я не знаю, что я делаю, — признался Тодороки, и в его голосе прозвучала непривычная уязвимость. Его кибернетический зрачок на мгновение погас, оставив только человеческий, бирюзовый, полный смятения. — И я нет, — улыбнулся Изуку. — Но разве не в этом смысл? Открывать что-то новое? С другого берега озера донёсся смех группы подростков. Тодороки резко отпрянул, разомкнув их руки. Его лицо снова стало маской бесстрастия, но в глазах оставалась тень только что пережитого. Узоры на его лице вспыхнули тревожным, учащённым светом. — Нас могут увидеть, — его голос снова приобрёл привычную сталь. — Меня узнают. Изуку кивнул, понимая. Он не стал спорить или убеждать. Вместо этого он указал на тёмную аллею, уводящую вглубь парка, под сень старых, частично кибернетизированных деревьев. — Тогда пойдём туда, где темнее, — просто сказал он. — Нам не нужен свет, чтобы разговаривать. Тодороки на секунду замер, затем кивнул. Они двинулись по аллее, их шаги почти бесшумны. Между ними больше не было физического контакта, но напряжение — это странное, новое электричество — никуда не исчезло. Оно витало в воздухе, гуще городского смога. — А дальше, — Изуку улыбнулся, глядя на него из полумрака, — мы просто будем идти. И говорить. — Он сделал паузу, и в темноте было слышно, как его дыхание слегка сбилось. — Правда, боюсь, моя голова не выдержит такого темпа надолго. Он провёл пальцами по виску, где мерцал нейро-порт. — Мой чип и так трещит по швам каждый раз, когда ты просто смотришь на меня, — его голос звучал игриво, но под этим скрывалась горьковатая правда. — А теперь вот это… Сначала отвечаешь на поцелуй, потом заигрываешь в сети, а теперь еще и прогулки в парках. Если мы продолжим в том же духе, мой перегретый мозг скоро взорвётся к чёртовой матери. Буквально. Изуку повернулся к Тодороки, и в тусклом свете его улыбка казалась одновременно дерзкой и уязвимой. — Так что, если в один прекрасный день я внезапно отключусь у тебя на глазах — не удивляйся. Ты сам этого добивался. Хотел увидеть, на что я способен. Вот и получай — способен на короткое замыкание от простой прогулки. Он засмеялся, но смех был нервным, обрывистым. — Предупреждаю, Шото. Ты рискуешь остаться без своего самого интересного «актива», если не найдёшь способа… ох, не знаю… понизить напряжение? Тодороки замер в темноте. Слова Изуку повисли между ними, и вдруг всё это — прогулка, разговор, дерзкие намёки — перестало быть абстрактной игрой. Его кибернетический глаз с резким щелчком сфокусировался на нейро-порте Изуку, анализируя тепловую сигнатуру и вспоминая графики, о его состоянии. — Ты говоришь о системном сбое, — голос Тодороки прозвучал ровно, но в нём появилась новая, резкая нота. Не тревоги. Скорее… немедленной аналитической переоценки. — Говорю о том, что я не из тех, кто тихо сливается в углу, — парировал Изуку, всё ещё пытаясь сохранить лёгкость. — Я взорвусь эффектно. Со светом и искрами. Думаю, тебе, как учёному, это даже понравится. Наблюдать, как твой эксперимент… — Молчи. Команда прозвучала негромко, но с такой неожиданной властностью, что Изуку на секунду потерял дар речи. Тодороки закрыл расстояние между ними за два шага. В темноте аллеи его кибернетический глаз светился холодным, сфокусированным синим светом, выхватывая из мрака бледное, напряжённое лицо Изуку. Слова о взрыве, которые должны были заучить как шутка, упали и отозвались в нем леденящей пустотой. Внезапно мысль о том, что этот единственный в своем роде разум может дуть утрачен из-за такой мелочи как ВК перегрев, показалась ему… недопустимой. — Покажи мне, — потребовал Тодороки, его голос был низким и не допускающим возражений. — Пока… показать что? — Изуку попытался отступить, но спина упёрлась в шершавую кору дерева. — Твои показатели. Реальные. Сейчас. Изуку засмеялся, нервно и срывающеся. Зелёный свет у его горла замигал в такт учащённому пульсу. — Что, прямо здесь? Без твоего стерильного оборудования? Я же говорю, у меня дешёвое… — Покажи. Это было уже не обсуждение. Это был приказ. Изуку почувствовал, как по его виску пробежала знакомая, колющая боль — предвестник перегрева. Он зажмурился, и его пальцы инстинктивно впились в кору дерева. И тогда случилось нечто, чего он никак не ожидал. Пальцы Тодороки обхватили его запястье. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. Холодным, но не отталкивающим. Изуку почувствовал лёгкий, почти неощутимый щелчок — не в ухе, а где-то глубоко в нейросети. Это был не взлом. Это был… запрос на прямое подключение. Чистый, незашифрованный, исходящий от самого Тодороки. Глаза Изуку широко распахнулись от изумления, дисплеи залились потоком raw-данных. — Ты… Ты же не станешь… Здесь? Без фильтров? — Ты утверждаешь, что твоя система на грани, — Тодороки не отпускал его запястье. Его живой глаз впился в Изуку с такой интенсивностью, что тому перехватило дыхание. — Я не собираюсь полагаться на твои субъективные описания. Я собираюсь получить данные. Сам. Прямо сейчас. Он наклонился ближе, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. Голубые узоры на его лице освещали пространство между ними. — Ты хотел настоящих условий? Так вот они. Или ты боишься, что я увижу, как ты на самом деле хрупок? Это был вызов. Изуку чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Это было безумием. Подключиться здесь, в парке, к системе Тодороки без какой-либо подготовки… Его дешёвый интерфейс мог не выдержать. Но отказаться — значило признать слабость. А он не мог этого сделать. Не перед ним. «На, получай свои данные!» — мысленно выдохнул он, и его разум, яростный и безрассудный, рванулся навстречу подключению, разрешая доступ ко всему, к каждой тлеющей нейронной цепи. И мир взорвался белым шумом.