Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити!   Ваш старый добрый Сущий Мик в эфире, и сегодня у меня для вас настоящий спецвыпуск!    Начнём с главной сенсации: шепчут о «зачистке» целой группы кибер-разведчиков, связанных с конгломератом «Ишигурама». Говорят, кто-то очень могущественный наглядно продемонстрировал, что значит — совать нос не в своё дело. Пять тел, ноль улик. Наши анонимные источники бубнят что-то про "оплавленные изнутри нейросхемы". Жутковато, не правда ли?   А тем временем, в фешенебельном Хейвуде... царила тьма. Буквально. Тишину района нарушил массовый и, что любопытно, точечный отказ систем освещения. Ровно на полчаса Парк Примирения погрузился во тьму, и очевидцы шепчут отнюдь не о банальном сбое, а о двух силуэтах, что растворились в самой гуще этой внезапной ночи.    Да-да, пока одни наслаждаются приватностью в темноте, другие в Санто-Доминго проводят активные кадровые перестановки. С членами банды «Шикецу» провели... скажем так, разъяснительную беседу. И знаете что? Диалог получился на редкость убедительным! Теперь у банды внезапно, но закономерно, образовалась вакансия лидера. Кто говорил, что в этом городе нет карьерного роста? Правда, условия труда... слегка экстремальные. Последнему кандидату они, увы, не подошли.   Остаёмся на волне! Помните: в Найт-Сити громче всех смеётся тот, кто уже однажды умер!   ***   Энджи Тауэр. Служебный лифт. 08:00   Лифт двигался вниз с неестественной, пугающей плавностью. Не та плавность, что рождается из совершенства механики, а та, что возникает в полном вакууме, где нет даже воздуха, чтобы передать вибрацию. Свет внутри был холодным, белым, без единого оттенка, отбрасывающим резкие, безжалостные тени.   Тодороки Шото стоял неподвижно. Его поза была безупречна, дыхание ровно, пульс — 62 удара в минуту. Идеальные показатели. Искусственные.   «Субъект Д. Проявил адаптивность уровня 9.3. Способен к нелинейным тактическим решениям под давлением. Коэффициент риска повышен. Коэффициент интереса... пересмотреть в сторону увеличения.»   Мысль возникла в его сознании чёткой, откалиброванной строкой данных. Но за ней последовал сбой — призрачное эхо. Воспоминание. Тёплая, шершавая ладонь в его руке. Шёпот: «Ничто важное не бывает рациональным».   Его собственные пальцы, спрятанные в карманах, непроизвольно сжались. Микронапряжение в трапециевидной мышце. Вероятность: 97.3%. Причина: не установлена.  Он ощутил легкое жжение в районе позвоночника — реакция имплантов на неподконтрольный мышечный сигнал. Тело предавало его, выдавая ту самую «трещину во льду».   Лифт остановился. Двери разошлись беззвучно, открыв проход не в коридор, а в обширное, тотально белое пространство. Здесь не было углов. Стены, пол и потолок плавно перетекали друг в друга, образуя идеальную сферу. Воздух был стерильным, лишённым запаха, будто сама жизнь здесь была отфильтрована как нежелательная примесь. В центре сферы, в метре от пола, парила единственная предметная сущность — кресло, больше похожее на хирургический модуль или трон.   В нём сидел человек. Нет. Силилась. Энджи Тодороки.   Его фигура была массивной, даже прикованной к креслу. Широкие плечи, мощная грудная клетка. Но кожа на лице и обнажённых руках была неестественно гладкой, будто отполированной, и испещрена тончайшей сеткой капилляров, по которым пульсировал тусклый, багровый свет. Его глаза, цвета расплавленного металла, были лишены век. Они просто горели, неподвижные, всевидящие.   Он не повернул головы. Он не нуждался в этом. Пространство сферы было его собственным телом.   — Шото, — голос был не звуком, а вибрацией, которая рождалась прямо в костях Шото, минуя уши, впитываясь в самые кости. — Ты вошёл в мою сферу с частотой дыхания на 4% выше базовой линии. Твои биометрические показатели за последние 72 часа демонстрируют статистически значимые отклонения. Я знаю о каждом твоём нейроне, сын. О каждом импульсе. Что ты пытаешься скрыть в этом шуме?   Шото сделал шаг вперёд, его ступня бесшумно коснулась матовой поверхности пола. Он чувствовал, как багровый свет отца сканирует его, будто рентгеновскими лучами, просвечивая плоть и видя холодную сталь имплантов под ней.   — Я занимался калибровкой перспективного актива, — ответил он, и его собственный голос прозвучал чуждо в этой гробовой тишине. — Процесс требует погружения.   — «Погружения», — повторил Энджи, и вибрация этого слова отозвалась тупой болью в висках Шото. — Я наблюдал за твоим «погружением». Ты стёр логи. Ты проигнорировал три протокола безопасности. Ты вступил в физический контакт с объектом исследования без тактической необходимости. — Багровые капилляры на руках Энджи вспыхнули ярче, и Шото почувствовал, как по его собственным имплантам пробежал ледяной импульс — автоматический ответ на повышение уровня кортизола. Его системы защиты сработали. Против отца. — Это — неэффективно. Это — риск. Система, которую я построил, не должна иметь уязвимостей. Особенно — эмоциональных. Трещина ведёт к обвалу.   Шото почувствовал, как холодок от имплантов спускается по позвоночнику, словно капли жидкого азота. Отец не спрашивал. Он констатировал. Он всегда знал.   — Объект представляет уникальную ценность, — сказал Шото, глядя в горящие, лишённые моргания глаза. — Его нейропластичность и интуитивное понимание кода превосходят все известные модели. Он может стать ключом к стабилизации «Ледяной Сферы» для операторов следующего поколения. Риск оправдан потенциалом.   — Он — трещина в твоём льду, Шото, — вибрация голоса Энджи усилилась, заполнив собой всё пространство сферы, сжимая его, как тиски. — А я не допущу разрушения своего совершеннейшего творения. Покажи мне отчёт о его последнем тесте. Полный отчёт. Без редактуры. Не принуждай меня извлекать его из тебя самого.   Это был ультиматум. И за ним стояла угроза, которую Шото знал с детства: если он — система, вышедшая из-под контроля, его перезагрузят. Выжгут всё лишнее. Снова. Его разум, отточенный для анализа и стратегии, проработал варианты за микросекунды. Прямой отказ — неприемлем. Правда — смертельна для Изуку. Оставался один путь — мистификация. Игра ва-банк на том, что отец, видящий всё, всё же не может видеть намерений.   — Хорошо, — сказал Шото, его лицо осталось абсолютно бесстрастным, маска, выточенная годами тренировок. — Я предоставлю данные.   Он мысленным импульсом активировал интерфейс. Но вместо настоящего отчёта он начал конструировать новый. Гениальную подделку. Он взял за основу реальные данные теста, но вырезал всё, что могло выдать истинный масштаб способностей Изуку и глубину их контакта. Вместо гениального использования атаки как щита — оставил лишь сухую запись о «стабильном удержании невидимости в течение 46 секунд». Вместо их встречи в парке — встроил сгенерированные логи ложных маршрутов и стандартных диагностических процедур. Каждый байт был тщательно выверен, чтобы убаюкать бдительность всевидящего бога в кресле.   Он отправил пакет данных. Файл поплыл по воздуху к Энджи и растворился в области его восприятия.   Наступила тишина, столь же полная, как в открытом космосе. Багровые линии на лице Энджи пульсировали ровно, считывая информацию. Шото чувствовал, как его собственные импланты отслеживают малейшие изменения в энергополе сферы, пытаясь предугадать вердикт.   — Достаточно, — наконец прозвучало, и вибрация была чуть менее интенсивной, но не менее безжалостной. — Твоя ложь... элегантна. Но твои биометрические аномалии в период, не охваченный этим... творением, требуют объяснения. Я инициирую процедуру глубокого сканирования. Мы проверим стабильность твоих нейроимплантов. До последнего синапса.   Ледяные щупальца системы отца уже протягивались к его сознанию, и Шото почувствовал первый, знакомый укол в основании черепа — предвестник боли, которая очищает и калечит. Он купил время для Изуку, но теперь цена возросла. Ему предстояло пройти проверку, скрывая самые глубокие, самые опасные сбои — те, что происходили не в логических схемах, а в запертой темнице того, что когда-то было его душой.   — Как прикажете, — ответил Шото, чувствуя, как холодная игла диагностического протокола вонзается в его нейросеть.     Уотсон. Норт-Оук. «Silver Pixel». 11:20 Пыль висела в воздухе неподвижными столбами, пронзёнными редкими лучами света, что пробивались через щиты в разбитой крыше кинотеатра. В бывшем проекционном зале. На столе, раскинувшись на матрасе, заваленном обрывками кабелей лежал Изуку. Он чувствовал, как по его нервам будто бы бегут статические разряды после грозы. Не приятное покалывание, а болезненное жжение, будто каждый нервный путь был выжжен кислотой. Его тело было истощено, разум — перегружен, но внутри пылал чистый, ясный огонь.  «Ты великолепен». Эти два символа, снежинка и искра, горели в его памяти ярче любого голографического экрана, что когда-то висел в этом зале. Это было признание равного. И это меняло всё. Он заставил себя сесть, игнорируя протест мышц и тупую боль в виске. Пальцы дрожали, едва касаясь клавиатуры, стоявшей на разобранном кинопроекторе. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыло не цифровое пространство, а парк. Тёмная аллея. Холодные пальцы Шото на его запястье. Прямое подключение. Без фильтров, без буферов. Это было похоже на то, как если бы тебя бросили в ядро звезды. Не данные текли по каналу — текло само ощущение Шото. Ледяной, выверенный до атома контроль, за которым скрывалась… пустота. Искусственно созданная пустота, где когда-то должны были быть эмоции. Изуку почувствовал не просто код, а саму архитектуру этого разума — бесчисленные протоколы подавления, сдерживающие плотины, возведённые вокруг того, что когда-то было человеческим. И тогда, в самый пик перегрузки, он уловил это. Не сбой. Не ошибку. Намерение. Твёрдое, безжалостное, но абсолютно ясное намерение Шото — получить данные любой ценой. Увидеть истину. Это не было любопытством. Это была одержимость, зеркальная его собственной. Но вместе с этим намерением пришло и нечто другое. В самый момент, когда его собственный интерфейс уже трещал по швам, готовый сгореть, по каналу прошёл чужеродный, идеально откалиброванный импульс. Не данные. Не код. Стабилизирующий паттерн. Крошечная программа-костыль, которая не лечила последствия подключения, но создала временный буфер, не давший его нейронам полностью сгореть. Теперь он чувствовал этот паттерн в своей нейросети как инородное тело — идеально круглый, холодный участок, вокруг которого его собственные мысли текли неестественно, как вода вокруг скалы. Это было похоже на то, как если бы Шото, требуя правды, одновременно подставил ему своё плечо, не давая упасть. Тодороки знал, что его система не выдержит. И всё равно пошёл на контакт. Но не позволил ему сгореть. Изуку кашлянул, и на его ладони остались мелкие капли с металлическим привкусом. Его дешёвый нейроинтерфейс плавился, пытаясь обработать не только raw-данные, но и сам цифровой след Шото — холодный, совершенный и абсолютно чуждый. Но стабилизатор работал, не давая повреждениям стать критическими. Шото дал ему и испытание, и шанс его пережить. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы. Воспоминание о их рукопожатии над водой вызвало новую волну жара. Это был не просто тактильный контакт. Это было соединение. И Шото, безупречная машина, дрогнул. Его пальцы сжали его ладонь с силой, в которой было нечто большее, чем просто исследовательский интерес.  Сбой, — просигналил бы его внутренний логический процессор.  Прорыв, — лихорадочно поправил его Изуку. И сейчас, сидя в полумраке заброшенного кинотеатра, он понимал — он был прав. Рациональность Шото дала трещину. И через эту трещину проглядывало нечто, от чего сердце Изуку билось чаще, а разум лихорадочно искал новые возможности. Он посмотрел на свой дымящийся нейропорт, тускло мерцавший в луче света. Этот кусок уотсоновского хлама отныне был помечен. На него легла тень системы Тодороки, и сколько бы он её ни чинил, она никогда не будет прежней. Она будет постоянно напоминать ему о пропасти. Мысль созрела быстро, яростно и окончательно. Ему нужна новая система. Не корпоративная поделка с задней дверью и шпионским софтом. Нечто уникальное. Его система. Собранная с нуля, способная выдержать это всё. Он запустил поиск по самым тёмным, зашифрованным каналам, используя остатки мощности проектора для вывода данных на запылённую стену. Не по запросу «рипер», а по конкретным слухам, обрывкам данных, намёкам. Он искал не врача, а инженера. Творца. Того, кто работает не с плотью, а с самой сутью кибернетики. Легенду, которая, если верить шёпоту, могла собрать чип из ничего и заставить его петь. Шептались, что её системы не просто вживлялись — они приживались, как органы, начиная дышать и пульсировать в такт владельцу. Другие говорили, что после её имплантов люди начинали видеть сны, наполненные образами не своих воспоминаний, а её, будто она вплетала частицу своего сознания в каждый чип. Имя нашлось быстрее, чем он ожидал. Оно всплыло в заброшенном чате на заблокированном российском сервере, в разговоре двух анонимных риперов, обсуждавших «невозможный ремонт». «Это могла сделать только Мэй» — написал один. «Ха-Ха. Если найдёшь её. Удачи» — ответил второй. Мэй. Не «Мастер». Просто Мэй. Говорили, она работала где-то на стыке Санто-Доминго и Уотсона, в старых промышленных кварталах, куда даже корпоративные гончие боялись совать нос. Говорили, она не просто вживляла железо — она вплетала его в биологию, создавая не гибриды, а нечто новое. Симбиоз. Её системы были живыми, в прямом смысле этого слова. Цена? Никто не знал точно. Одни говорили — она вырезала самые яркие нейронные связи и консервировала их в маленьких ампулах, которые потом расставляла на полке, как трофеи. Другие — что её «плата» была чипом-контрактом, вшиваемым в лимбическую систему, который однажды активируется и заставит выполнить её приказ, не оставляя выбора. Третьи шептались, что она берёт не память, а способность её формировать, оставляя клиента с ощущением вечной потери чего-то самого важного, что только что случилось, но уже безнадёжно стёрлось. Изуку медленно улыбнулся, стирая кровь с губ, и его улыбка отразилась в мёртвом экране проектора. Он не просто искал способ выжить. Он искал способ стать равным Шото. А для этого ему нужна была не просто новая система. Ему нужна была Мэй.     Уотсон. Промзона. Заброшенный транспортный тоннель. 13:20   Изуку шёл, почти не видя дороги перед собой. Глаза застилала пелена статики, в висках отдавалось ровное, навязчивое жжение. Каждый шаг отзывался эхом в перегруженных нейронах. Влажный воздух тоннеля пах ржавчиной и химическими отходами, а с потолка капала мутная жидкость, отдаваясь тиканьем в такт его пульсу.   Внезапно из тени ниши послышался знакомый, растянутый голос.   — Ну и маршрут ты выбрал, малыш. Романтично. Особенно эта струйка крови из носа.   Изуку вздрогнул и обернулся. В полумраке стоял Нейто. На его лице играла привычная ухмылка, но глаза были лишены насмешки.   — Нейто, — выдохнул Изуку.   — Присматриваю за вложениями, — Нейто лениво оттолкнулся от стены. — Особенно когда они рыщут по дымным уголкам сети в поисках сказочной риперши. Мэй, Деку? — Его голос стал тише и острее. — Это не рипер. Это кузнец, который ковал клинки для архангелов. Ты уверен, что готов держать такую?   Изуку замер. Он посмотрел на Нейто — не умоляюще, не просяще, а с такой ясной, безоговорочной решимостью, что тому стало не по себе. Затем его взгляд скользнул в сторону, вглубь тоннеля, куда он направлялся, и снова вернулся к Нейто. Молчаливый вопрос, тяжелее любого слова.   Нейто замер. Его ухмылка сползла с лица, сменившись редкой, неприкрытой серьезностью. Он наблюдал за его биометрией с того самого момента, как датчики в «Сильвер Пикселе» зафиксировали дикий всплеск нейроактивности, а затем — стремительное падение, словно система Изуку едва не отключилась. И тогда же поползли запросы по самым тёмным чатам. Нейто знал — его друг не просто влип. Он целенаправленно полез в мясорубку. И выражение его лица сейчас это лишь подтверждало.   — Блять, — тихо, почти с нежностью, выругался Нейто. — Блять, Деку. Ты же знаешь, я не люблю прогулки. Особенно к тем, кто торгует душами.   Изуку не ответил. Он просто стоял и ждал. Его молчание было громче любого крика.   Нейто тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и с театральным стоном сделал шаг вперёд, поравнявшись с Изуку.   — Ладно. Похуй. Но если мы оба сгорим в каком-нибудь подвале из-за твоего больного воображения, я буду тебя преследовать и на том свете. — Он ткнул пальцем в грудь Изуку. — И если эта твоя риперша решит использовать твой позвоночник в качестве антенны, я первым принесу ей припой. С кислотным флюсом! А теперь веди, о великий искатель приключений. И постарайся не истекать мозгом на ходу.   Уголки губ Изуку дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но являлось безмерной благодарностью. Он кивнул и снова двинулся вперёд, его шаг стал чуть увереннее. Теперь он был не один.   Нейто шёл рядом, ворча себе под нос о «списанных с баланса нейронах» и «идиотах, которые тащат тебя за собой в ад», но его глаза постоянно сканировали округу, а пальцы время от времени касались скрытых карманов с инструментами. Он шёл, потому что это был Изуку. И потому что в этом долбаном городе иногда, совсем редко, нужно было идти за кем-то, кто видел цель, даже если эта цель вела в самое пекло.     Уотсон. Промзона. Заброшенная фабрика «Циклон». 13:45   Они стояли перед ржавыми воротами, которые висели на одной петле. За ними зияла тьма, пахнущая остывшим металлом и чем-то ещё — кислым, химическим.   — Просто прелесть, — проворчал Нейто, зажигая фонарь. — Определённо, тут живёт душевный рипер.   Изуку вошёл внутрь. Его взгляд скользил по стенам, а повреждённый нейроинтерфейс ловил слабый цифровой шум — словно чьё-то дыхание.   — Здесь, — прошептал он.   Пространство цеха было огромным. В центре, под клубком труб, стоял стол, заваленный странными аппаратами, паяльным оборудованием и частями кибернетики. Над ним склонилась девушка в промасленной робе, её ярко-розовые волосы торчали в разные стороны, как будто она постоянно дотрагивалась до них наэлектризованными пальцами. На её лице красовались огромные, нелепые очки с множеством линз и встроенных диодов, которые то и дело мерцали разными цветами. Она что-то паяла, её пальцы двигались с неестественной, почти роботизированной скоростью.   — Не мешай! — резко и громко бросила она, не оборачиваясь. — Почти... почти... ДА! Получилось!   Она выпрямилась, держа в руках дымящийся чип, и наконец повернулась к ним. Её глаза за огромными стёклами очков были неестественно широко раскрыты, с безумным, лихорадочным блеском. На её лице застыла гримаса восторга, смешанного с раздражением.   — А вы кто? — выпалила она, почти не переводя дыхания, оглядывая их с ног до головы. — Если пришли за стандартным хламом — вам в клинику к унылому шаману.   — Мы ищем Мэй, — тихо сказал Изуку.   Девушка фыркнула, отбрасывая прядь розовых волос со лба.   — Ну нашли! Чего уставились? — Она порхающими, резкими движениями подошла ближе. — О, а что это у тебя? — Она внезапно ткнула пальцем прямо в дымящийся нейропорт Изуку, не обращая внимания на его вздрог. — Перегрузка по гамма-каналу! Искривление сигнала! И.… ой-ой-ой, чужеродный стабилизатор. Корпоративный. Мощный. — Она пристально уставилась на Изуку через свои многослойные линзы, и её безумный взгляд стал ещё интенсивнее. — С тобой игрались. Серьёзно игрались. Интересно-интересно-интересно!   — Мне нужна новая система, — сказал Изуку. — Та, что выдержит...   — Выдержит следующую игру с твоим корпоративным другом, да-да, поняла! — перебила его Мэй, уже лихорадочно копаясь в ящике с инструментами, так что несколько деталей упало на пол со звоном. — Скучно! Все одно и то же: «сделайте меня посильнее, я буду драться/любить/спасать мир». — Она вытащила какой-то сложный сканер, похожий на паука с щупальцами, и навела его на Изуку. — Но погоди... Твои нейронные пути... Они же перепаяны! Кем-то, кто не брезгует грубыми методами. Сам себя чинил? Идиот! Гениальный идиот!   Она выключила сканер и уставилась на Изуку в упор, её огромные глаза за стёклами казались ещё больше.   — Ладно. Может, ты и не совсем скучный. Мои системы — они живые. Не как этот корпоративный хлам. — Она с отвращением кивнула на его нейропорт. — Им нужно... вживаться. Симбиоз. Но! — Она резко подняла палец, чуть не задев им свой очки. — Цена!   — Я заплачу...   — Молчи! — отрезала она, почти крикнув на Нейто. — Не деньгами! Деньги — для скучных! Мне нужно... — Она прищурилась, и одна из линз в её очках щёлкнула, увеличивая её глаз. — Данные! Настоящие, живые данные! Ты контактировал с чем-то... мощным, чужим. — Она явно намекала на Тодороки. — Я возьму полный дамп твоих сенсорных ощущений от этого контакта. Всё! Каждый импульс, каждый скачок напряжения, каждый намёк на чужой код! Всё, что осталось в твоей нервной системе после него.   Изуку замер. Отдать все данные о Шото?   — Это... — начал Нейто.   — Ты опять говоришь! — рявкнула Мэй, не глядя на него. — Решай, Зелёный! — она снова ткнула пальцем в Изуку, на этот раз в грудь. — Отдашь свои самые ценные данные — получишь систему, которая будет расти вместе с тобой. Нет — иди отсюда и не мешай мне работать! У меня тут сплавы новые плавятся!   Изуку посмотрел на её горящие безумием глаза, на её дрожащие от возбуждения пальцы. Она была хаотичной, грубой, непредсказуемой. И пугающей.   — Погоди... — его голос прозвучал хрипло. — Зачем... зачем тебе именно эти данные?   Мэй закатила глаза так драматично, что это было видно даже через её гигантские очки.   — Очевидно же! — она размахивала паяльником, как дирижёрской палочкой. — Чтобы изучить! Чтобы понять! Этот «ледяной» паттерн... он идеален в своей архитектуре! И одновременно ущербен! Как живой лёд! Мне нужно увидеть, как он взаимодействует с живой, грязной, хаотичной нервной системой! Это же уникальный эксперимент!   — То есть ты хочешь использовать меня как... лабораторную крысу? — прошептал Изуку.   — Нет! — она возмущённо топнула ногой. — Крысы скучные! Ты... ты инкубатор! Ты выносил в себе этот чужеродный код, и теперь я хочу извлечь его и посмотреть, что с ним стало! Может, он мутировал! Может, он... ожил!   Изуку сомневался. Отдать ей всё — значит отдать часть Шото. Часть их связи. Рисковать тем, что она сделает с этими знаниями.   — Не знаю... — он отступил на шаг.   — Она абсолютно чокнутая, Деку, — тихо, но чётко произнёс Нейто, не сводя глаз с Мэй. — В смысле, клинически. Я бы по шкале от одного до десяти присвоил ей твёрдую «пятёрку» по шкале «взорвёт ли она нас к чёрту из чистого любопытства».   Мэй услышала это. Её лицо внезапно просияло.   — Пять из десяти? Это оскорбление! — она повернулась к Нейто. — Я как минимум восемь с плюсом! У меня тут вчера плазменный резак с автономным питанием чуть пол-цеха не спалил, потому что я проверяла, можно ли его перезарядить через эмоциональный всплеск! Почти получилось!   Нейто просто молча посмотрел на Изуку, его взгляд говорил: «Я же предупреждал. Беги. Пока не поздно».   Изуку смотрел на Мэй — на её безумные глаза, на её дрожащие от возбуждения пальцы. Она была опасной. Непредсказуемой. Но она была гением. И она не врала. Ей действительно были нужны не деньги, не власть. Ей нужны были знания. Так же, как и ему.   Он глубоко вздохнул, чувствуя, как трещит его старый чип, как ноет каждый нерв. Он видел перед собой не просто рипера. Он видел дверь. Дверь в новый мир, где он сможет дышать не сгорая заживо.   — Да, — выдохнул он, голос был хриплым, но твёрдым. — Я согласен. Бери данные.   Мэй, уже протянувшая руку, чтобы схватить его и потащить к креслу, вдруг замерла. Её пальцы остановились в сантиметре от его руки. Вся её лихорадочная энергия куда-то ушла, сменившись внезапной, леденящей неподвижностью. Огромные глаза за стёклами очков сузились, изучая его с новой, неприятной интенсивностью.   — Стоп, — её голос потерял визгливый восторг и стал тише, но от этого лишь острее. Он был похож на жужжание высокочастотного сканера. — Ты соглашаешься. Слишком быстро. Почти... автоматически.   Она медленно обошла его, словно рассматривая редкий, но бракованный экземпляр.   — Мой симбионт... он не просто железо, которое вшивают в плоть, — заговорила она, и в её тоне появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего лекцию. — Он — семя. Ему нужна плодородная почва. А не выжженная земля. — Она резко остановилась перед ним, ткнув пальцем ему в грудь, прямо в солнечное сплетение. — Ты сейчас — не почва. Ты — пепелище. Ты горишь изнутри. Отчаянием. Страхом потери. Это грязный, нестабильный катализатор!   Изуку попытался что-то сказать, но Мэй говорила поверх него, её слова сыпались, как искры от болгарки.   — Я вижу протоколы твоего старого чипа! Они не просто перегружены — они заражены этим ледяным паттерном! Он уже встроился в тебя, как вирус! И ты думаешь, что просто заменив железо, ты это исправишь? НЕТ! — она почти крикнула ему в лицо. — Если я вживлю свой симбионт в такую... биохимическую бурю, он либо отторгнется, сжигая тебе остатки мозга, либо... — она наклонилась так близко, что он увидел своё искажённое отражение в каждой её линзе, — ...мутирует. Впитает твой страх. Твою одержимость. И прорастёт чем-то непредсказуемым. Возможно, тем, что сожрёт тебя самого. Мне не нужен ещё один киберпсих в коллекции! У меня их уже три в морозилке!   Она отшатнулась, снова засунула руки в карманы робы и фыркнула, смотря на него с внезапным разочарованием.   — Ты не готов, Зелёный. Не технически — морально. Ты не хочешь стать сильнее. Ты хочешь перестать болеть. Это слабость. А слабость — это брак. — Она презрительно махнула рукой. — Иди отсюда. Вылези из этой ямы сам. Найди точку равновесия. Не ту, где ты просто не падаешь, а ту, где ты стоишь на своих двоих, потому что хочешь стоять, а не потому, что боишься упасть. Тогда возвращайся. И мы поговорим о данных. А пока... — её взгляд скользнул к бледному, застывшему Нейто, — ...займись своим призраком. У него, кажется, своих демонов хватает.   Она сделала несколько быстрых шагов к нему, её огромные очки увеличивали её глаза, делая взгляд невыносимым.   — Ты всё время молчишь. Шутишь. Прячешься за словами. — Она наклонилась ближе, почти уткнувшись лицом в его. — Интересно... что прячется под ними?   Нейто сохранял маску безразличия, но его пальцы незаметно сжались.   — Милая, у меня спрятано много интересного, но показ стоит дополн—   — Тишина. — Её голос был негромким, но он прорезался, как лезвие. Она, не мигая смотрела на него, её зрачки быстро двигались, будто считывая невидимые данные. — Я вижу... шрамы. Не на коже. На... паттернах. В твоём нейро-отпечатке. — Она прищурилась. — Кто-то... стёр тебя. Выжег целые куски. Оставил только... функционал. Эхо.   Нейто застыл. Его ухмылка исчезла, лицо стало пустым, как чистый лист.   — О чём ты, чокнутая? — его голос прозвучал чужим, плоским.   — Не я чокнутая. А тот, кто это сделал. — Она наклонилась ещё ближе и прошептала так, что слышал только он: — Они ведь кричали, да? Твои... настоящие воспоминания. Пока их выжигали. А ты слушал. Потому что тебя заставили.   Нейто отшатнулся, будто получив удар. Его единственный человеческий глаз расширился, в нём на секунду вспыхнула голая, животная паника — та, что он закопал так глубоко, что, казалось, забыл о её существовании. Он смотрел на Мэй, не в силах вымолвить ни слова, его тело напряглось, готовое к бегству или к атаке.   Мэй выпрямилась, удовлетворённо кивнув.   — Вот. Теперь ты настоящий. Ненадолго, но всё же. — Она повернулась к Изуку. — Видишь? У всех есть цена. Твоя — данные. Его... тишина. — Она развернулась и пошла обратно к своему столу. — Решайтесь. Оба. А теперь валите.   Она снова склонилась над своими приборами, напевая, словно ничего не произошло. Словно по сигналу, чары рассеялись. Давление, которое она создавала, исчезло, оставив после себя оглушительную тишину, нарушаемую лишь её бессвязным бормотанием и гулом старого оборудования.   Изуку медленно повернулся к Нейто. Тот всё ещё стоял, застывший, его взгляд был устремлён в пустоту. Маска безразличия не просто треснула — она осыпалась, обнажив то, что Изуку никогда раньше не видел. Он видел Нейто злым, язвительным, весёлым, даже испуганным. Но никогда — стёртым.   — Нейто... — тихо позвал он.   Этот шёпот, казалось, вывел Призрака из ступора. Он медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. В его единственном глазу не было ни паники, ни ярости. Только усталость. Глухая, всепоглощающая усталость, как у человека, который только что вспомнил, что он вообще то мёртв.   — Выходим, — проскрежетал Нейто, и его голос был чужим, лишённым каких-либо интонаций. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к выходу, его плечи были неестественно напряжены.   Изуку бросил последний взгляд на Мэй, которая, казалось, уже полностью забыла об их существовании, увлечённая пайкой какого-то сложного контура. Затем он последовал за Нейто.   Они вышли из фабрики в тусклый свет промзоны. Воздух после цеха казался свежим, несмотря на смог, но он не принёс облегчения. Нейто шёл в нескольких шагах впереди, не оборачиваясь, его силуэт казался меньше и хрупче. Он достал из кармана потёртый металлический цилиндр — ингалятор. Его руки дрожали, и он не мог поднести мундштук ко рту с первой попытки. Короткий, шипящий вдох — и Нейто на секунду замер, прикрыв глаза. Химическая волна сделала своё дело: дрожь в пальцах утихла, дыхание выровнялось. Он убрал ингалятор обратно в карман. Изуку молча наблюдал, чувствуя ком в горле. Он видел, как его друг, всегда такой собранный и насмешливый, сейчас рассыпался на глазах. Воздух между ними был густым и тяжёлым, будто Мэй своим вмешательством выжгла из него всю лёгкость.   — Нейто... — тихо позвал он.   Тот вздрогнул, медленно, будто сквозь воду, повернул к нему голову. Маска безразличия с трудом наползала обратно, но трещина была видна — в напряжённых уголках губ, в чуть дрогнувшем веке. Он выглядел... оголённым.   — Всё в порядке, — голос Нейто прозвучал хрипло, он нарочито выпрямился и провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь. — Просто... эта психопатка умеет бить точно в больное. Старый трюк. — Он фыркнул, но звук вышел слабым, фальшивым. — Ничего нового.   Но это была ложь. Изуку видел. Он видел, как глубоко копнула Мэй. «Они ведь кричали, да? Твои... настоящие воспоминания. Пока их выжигали.»  Что это значило? Кто мог выжигать воспоминания? Зачем? Изуку не мог этого осмыслить. Для него память, даже самая болезненная, была священна — топливом, картой, доказательством того, что он жив. Мысль о том, что кого-то можно насильно лишить этого, была чудовищной. Это было хуже смерти. Это было стирание.   — Блять, — выдохнул Нейто глубоко, почти судорожно. — Нахуй всё. Нахуй этот город и всех его долбаных обитателей.   Изуку молчал, давая ему время. Он не знал, что сказать. Какие слова могут утешить человека, у которого украли часть его самого?   — Она... — Нейто провёл рукой по лицу. — Она права. Кое в чём. — Он посмотрел на Изуку, и в его глазах была усталая, незнакомая откровенность, которую тот видел впервые. Его палец непроизвольно постучал по своему виску. — Со мной... кое-что сделали. Не взлом. Хуже.   Он замолчал, глотая воздух, словно после долгого ныряния.   — Были... люди. Группа. — он махнул рукой, отбрасывая название. — Неважно. Я.… открыл для них дверь. А там... не то, что обещали.   Его взгляд стал отсутствующим, уставился в грязный асфальт, но видел не его.   — Это был не вирус. Это было... как забвение. Оно не стирает... оно заставляет забывать. — Его голос стал тихим, почти испуганным. — Сначала фото... они просто тускнели. Потом в чатах... пустота. А в голове... в голове оставалась только дыра. Ты точно знаешь, что там должен быть человек... а там ничего. Ни имени. Ни лица. Только... чувство, что ты кого-то похоронил, но не помнишь кого.   Он резко, почти грубо, вытер лицо рукавом. — Меня... эта система выплюнула. Сломалась, но выплюнула. А их... — он с силой ткнул себя кулаком в ногу, — ...их не стало. Словно и не было. Только кого их…   Он снова потянулся к карману, где лежал ингалятор, но рука замерла на полпути. Не стал. Просто убрал.   — Зато теперь у меня суперсила, малыш. Никогда не забываю лица... потому что помню только твое. И Каччана. Живи теперь с этим. — Он оскалился в ухмылке, которая была скорее оскалом боли. — Представляешь, какая экономия на оперативной памяти? Почти как смерть, только без надоедливой процедуры умирания.   — Кто? — не удержался Изуку. — Кто мог...   Нейто резко мотнул головой, и его взгляд снова стал остекленевшим, отстранённым.   — Неважно. Не твои проблемы. Тема закрыта. Забудь. — Он оттолкнулся от стены, снова напяливая маску беззаботного циника, но теперь она сидела на нём криво, как плохо подогнанный костюм. — Теперь о тебе. Ты правда готов отдать этой шизофреничке всё, что у тебя есть по ледяному мальчику? Это же... чёрт, Деку, это как отдать ей ключи от его спальни. И от твоей тоже. Ты понимаешь уровень риска?   — Я знаю, — тихо ответил Изуку, всё ещё не в силах отделаться от образа «выжженных воспоминаний». — Но я не вижу другого пути. Мой чип — это могила. Я уже перегреваюсь от банальных задач. Мне надо переродиться.   — Переродиться, — с горькой насмешкой повторил Нейто. В его голосе не было злости — только усталость. — Звучит так пафосно. А на деле тебя просто разберут на запчасти и соберут заново по лекалам этой розововолосой бестии. — Он швырнул в сторону пустую банку, словно швырял свои собственные мысли. — Ладно. Твой выбор. Твой риск. Но если она, получив твои данные, начнёт торговать ими на чёрном рынке или, того хуже, сама захочет поиграть с твоим принцем... это будет твой кошмар. И наш общий.   — Она не захочет, — сказал Изуку с внезапной уверенностью, которая родилась из понимания её одержимости. — Ей интересен процесс. Сам факт существования таких данных. Результат... он для неё вторичен.   — Надеюсь, ты прав, — Нейто вздохнул, и в его голосе прозвучала несвойственная ему усталость. — Потому что, если нет, мы все в большой, большой жопе. И мне, знаешь ли, не хочется, чтобы мои последние, чудом уцелевшие воспоминания были о том, как мы все взорвались из-за твоей больной любви к ледяному ублюдку.   Он повернулся и пошёл по улице, его силуэт растворился в промзоновской мгле. Изуку остался стоять, глядя на уходящую спину друга и думая о цене, которую ему предстояло заплатить. Цене за то, чтобы быть рядом с тем, кто мог быть причиной его гибели. Или спасения. Теперь он понимал — в этом городе у каждого есть свои выжженные пустыни, которые лучше никогда не тревожить.       Энджи Тауэр. Диагностический отсек. Уровень -XXX. 21:00   Белое помещение. Идеально белое. Без углов, без теней, без единой соринки. Воздух был стерильным и неподвижным, словно в гробу. В центре стояло кресло, больше похожее на сложный медицинский модуль с десятками щупов, сенсоров и инъекторов.   Шото сидел в нём, его поза была безупречно прямой, руки лежали на подлокотниках. Он дышал ровно, с метрономической точностью. Вдох. Выдох. Пульс — 58 ударов в минуту. Идеальные показатели для вхождения в процедуру.   «Глубокое сканирование для проверки стабильности нейроимплантов.»   Он знал, что это значит. Это был не просто осмотр. Это была тотальная ревизия его сознания. Системы отца будут искать любые отклонения, любые несанкционированные изменения в нейронных паттернах. Любые следы загрязнения.   Энджи не присутствовал физически. Его сознание витало в самом воздухе, в работе аппаратуры, в каждом датчике, прикоснувшемся к коже сына. Шото чувствовал его холодное, всепроникающее внимание.   — Начинаем, — прозвучал голос не в ушах, а прямо в костях черепа.   Первая волна — низкочастотный импульс. Проходила по нейронам, проверяя целостность проводящих путей. Боль была терпимой, знакомой. Фоновая вибрация.   Шото сосредоточился. Он мысленно выстроил барьеры. Не чтобы скрыть что-то конкретное, а чтобы создать белый шум. Мириады ложных, но правдоподобных сигналов, которые должны были замаскировать единственное, что ему было нужно спрятать. Его.   Воспоминания о Изуку. Не данные, не логи. Ощущения. Тепло его ладони. Блеск его глаз в свете голограмм. Звук его смеха, срывающийся на высокой ноте.   — Аномалия в лимбической системе, — безразлично констатировал голос Энджи. — Всплеск в зонах, ответственных за обработку социальных связей.   — Побочный эффект от калибровки актива, — мысленно, чётко послал ответ Шото. — Требовалось глубокое эмпатическое погружение для прогнозирования его поведения.   Ложь. Идеально вплетённая в правду.   Вторая волна — точечное сканирование синапсов. Ощущение тысяч игл, входящих прямо в мозг. Его пальцы непроизвольно дёрнулись, но он тут же подавил реакцию.   «Ничто важное не бывает рациональным».   Слова Изуку всплыли из ниоткуда, яркие, чёткие. Они вызвали новый, опасный всплеск. Температура на коже повысилась на 0.4 градуса.   — Эмоциональный шум, — голос Энджи прозвучал резче. — Усиливается при доступе к определённым кластерам памяти. Помеха требует очистки.   Очистки. Шото почувствовал, как по его позвоночнику пробежал ледяной спазм. Они не просто наблюдали. Они готовились выжигать.   — Система стабильна, — мысленно настаивал он, заставляя свои показатели возвращаться к норме. — Помеха — временный артефакт.   Он снова представил себя сферой. Идеальной, гладкой, без единой трещины. Внутри которой бушевал ураган. Ураган по имени Изуку Мидория.   Третья волна была тоньше, опаснее. Она не сканировала. Она зондировала. Искала не данные, а намерения. Глубинные, подсознательные паттерны.   И она нашла. Не воспоминания. Не образы. Крошечный, но упрямый импульс сопротивления. Желание защитить. Спрятать. Сохранить то, что принадлежало только ему.   В белом помещении воцарилась тишина, более громкая, чем любой звук.   — Обнаружена нестабильность ядра, — наконец прозвучал голос Энджи. В нём не было ни гнева, ни разочарования. Лишь холодный, безличный анализ. — Протоколы подавления требуют коррекции. Начинаю калибровку.   Шото почувствовал, как по его вискам разливается ледяной огонь. Это не была боль. Это было тихое вымирание — медленное, неумолимое растворение тех самых нейронных связей, что породили его неповиновение. Его... заботу. Где-то в глубине, за баррикадами воли, что-то маленькое и тёплое беззвучно погасло.   Он сжал зубы до хруста, его ногти впились в кожу на подлокотниках. Он проигрывал. Система отца была слишком могущественна.   И тогда, в самый пик агонии, его разум, отточенный для выживания, нашёл обходной путь. Если он не может защитить чувства, он защитит данные. Он создал ментальный файл. Ложный. Искажённый. В нём Изуку был не человеком, а инструментом. Его ценность была исчерпывающе описана в сухих параметрах. Его «привлекательность» сводилась к «высокому коэффициенту нейропластичности».   Он выбросил этот файл на самый поверхность своего сознания, как приманку.   Давление ослабло. Ледяной огонь отступил. Сканирование сосредоточилось на этом ложном кластере, впитывая подготовленную ложь.   — Калибровка завершена, — прозвучал голос Энджи. — Стабильность восстановлена. Нестабильный кластер изолирован и переназначен как «Тактический актив — Зелёный».   Аппаратура отключилась. Датчики отсоединились.   Шото сидел в кресле, тяжело дыша. Он выиграл битву. Он спрятал самое важное. Но цена... он чувствовал пустоту. Ту самую, искусственную пустоту, которую когда-то в него встроили, и которую он только что позволил укрепить.   Он вышел из диагностического отсека. Его походка была такой же твёрдой, взгляд — таким же холодным. На языке стоял привкус пепла, а в груди, там, где час назад щемил странный, тёплый ком, теперь зияла идеально ровная, вымороженная пустота. Но внутри он носил новую, свежюю рану — саму эту пустоту. И единственным лекарством от неё было одно-единственное имя, которое он теперь должен был хранить как величайшую тайну.   Уотсон. Маленький Китай. Квартира Изуку. 23:48   Изуку лежал в темноте, прислушиваясь к гулу города за окном. Но сегодня его разум не мог найти покоя в привычном хаосе Найт-Сити. Его терзали два призрака.   Первый — холодный, безличный. Данные, которые он собрал о Мэй. Рипер-призрак, техномант, чьи работы были не просто имплантами — они были артефактами, живыми и требовательными. Цена — не деньги, а память. Самая яркая. Та, что определяет тебя. Он сжимал простыни в кулаках, представляя, каково это — потерять воспоминание о первом успешном взломе, о лихорадочном восторге, когда код наконец поддался. Или... или о тепле руки Шото в его.   Второй призрак был куда более живым и пугающим — застывшее лицо Нейто в промзоне. Тень чужой, выжженной боли, которая выглянула на мгновение и тут же спряталась за привычной маской. Мысль о насильственном лишении памяти была чудовищной. Для него память была всем — и топливом, и картой, и доказательством того, что он жив.   Он сел на кровати, запустив голограмму. Перед ним плавали два пути.   Путь первый — Мэй. Рискнуть всем, отдать часть себя, чтобы получить идеальную систему, способную выдержать Шото. Стать сильнее. Быть с ним на равных.   Путь второй — остаться с тем, что есть. Своим «уотсоновским хламом», который дымился и трещал при каждой серьёзной нагрузке. И рисковать сгореть заживо при следующем же контакте. Или за чашкой синти-кофе на завтрак.   Он знал, что по-настоящему есть только один путь. Тот, что вёл через боль и потерю. Но он не мог заставить себя сделать этот шаг. Не сейчас.   Его комлинк завибрировал. Частный канал. Тот самый.   Сердце Изуку ёкнуло. Он открыл сообщение.   Не было ни кода, ни координат. Ничего, что можно было бы анализировать. Только два символа, возникающие в темноте — снежинка, падающая на вспыхнувшую искру. Тот самый глиф.    Но на этот раз за ним следовала вторая строка. Короткая. Беспощадная в своей простоте.   ШОТО: Не ищи меня. Не выходи на связь. До особого уведомления.   Изуку застыл... Горло сжалось так, будто его обвили ледяные провода. В ушах зазвенела та самая, знакомая статика, но на этот раз — тихая и мертвая.  Это была... инструкция. Приказ, отданный сквозь стиснутые зубы. Предупреждение.   Что-то случилось. Что-то, что заставило Шото отступить. Оборвать их хрупкую, только наладившуюся связь.   Изуку медленно сжал кулак. Страх отступил, смытый новой волной — яростной, безрассудной решимостью.   Он посмотрел на координаты фабрики «Циклон», всё ещё горящие в его памяти. На имя «Мэй».   Выбора больше не было.   Энджи Тауэр. Апартаменты Тодороки. 23:50   Шото стоял у панорамного окна, его отражение было идеально статичным. Система работала безупречно. Диагностика завершена, стабильность восстановлена, угроза нейтрализована.   Ложь.   Он смотрел на тёмное пятно Уотсона и знал. Знал с ледяной, неопровержимой ясностью. Его молчание не будет услышано как предупреждение. Оно будет прочитано как слабость. Как красная тряпка.   И этот мальчик с глазами цвета ядовитого кода не будет сидеть сложа руки. Он полезет в драку, для которой не готов. Потому что не мог иначе.   И тогда в безупречно откалиброванной системе возникла аномалия. Всплеск. Не в лимбической системе, а глубже — в самых базовых протоколах оценки угроз. Не гнев. Не страх. Расчёт рисков, где переменная «Изуку» имела неприемлемо высокий коэффициент уничтожения.   Он развернулся, и его тень легла на стерильный пол. Поле боя сместилось. Теперь ему приходилось защищать свой актив не только от отца, но и от него самого. И от этой новой, неуместной переменной в собственном коде, которая настаивала на том, что самая большая угроза для актива — это его собственная защита.     Уотсон. Кабуки. Крыша над баром «Лиззис». 23:55   Нейто сидел на краю крыши, свесив ноги в пустоту. Ветер срывал с крыши клочья дыма, но он не чувствовал ни холода, ни запаха смога. Только онемение, расходящееся от груди к кончикам пальцев.   Он швырнул стакан в ночь.    Вспышка. Белый шум. На долю секунды перед внутренним взором возникает чёткая строка:   PROTOCOL: MNEMIC_WORM.  TARGETS: KENDO, KAIBAРА, KUROIRO. FINAL COMMAND: FORGET. DELETE.   И всё. Ни лиц, ни обстоятельств. Только холодная команда на стирание и три имени, которые ничего ему не говорят, кроме всепроникающего чувства вины. Ветер снова донёс до него запах смога. Он сидел на крыше, его тело дрожало мелкой дрожью. Он не помнил, кем они были. Только то, что их не стало по его вине. Он помнил ощущения и боль. Осколки стекла внизу блеснули в свете неона. Нейто медленно поднялся, его лицо снова стало маской. Но теперь он знал. Он шутил и строил из себя циника не потому, что ему было всё равно. А потому, что больше всего на свете он боялся снова кого-нибудь потерять.   Он посмотрел в сторону, где были его парень-взрывник и его одержимый гений. Его новая, хрупкая семья. Дрожь в его руках постепенно утихла, сменившись знакомым, холодным напряжением. Такое же он чувствовал, готовясь к заходу за черный заслон. Только на кону теперь была не информация, а нечто неизмеримо более хрупкое и важное.   — Ни за что, — прошептал он в ночь. «Я вас ни за что не отдам».