Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити! Или доброй ночи? Да какая разница, когда город горит! Ваш Сущий Мик в эфире, и я не могу молчать! Вчерашний вечер вошёл в историю. Наш местный фейерверк, Взрывник, устроил не шоу — а цифровую казнь. Пока гладиаторы дрались на арене, он вывернул наизнанку всю подноготную «Золотого часа». Их грязь, убийства, сделки — всё это поплыло по нашим экранам под аплодисменты! И город ответил. О, как ответил! Городской центр. Офис «Золотого часа» — теперь просто пепелище. Наши источники в «Яги» шепчут, что там уже успели выпустить меморандум: «Золотой Час» — независимая структура, мы ни при чём, всё сжечь, контакты удалить. Скорость реакции — выше скорости звука. Наверное, это новая корпоративная добродетель. Санто-Доминго. Рабочие устроили «переговоры» с руководством, узнав о подставных несчастных случаях. Уэстбрук. Чей-то лимузин прокатился по витрине бутика, чей хозяин был в списках клиентов. Это музыка! Симфония гнева! Наш взрывной чумба стал больше, чем легендой. Он стал знаменем. Тёмным, яростным, народным героем. Его лицо — на новых граффити. Его имя — на устах у всех. Грейте попкорн. Легенда ходит по нашим улицам. Оставайтесь на связи! И помните: если вокруг тихо — значит, Взрывник просто перезаряжается. *** Уотсон. Заброшенная фабрика «Циклон». 06:00 Сознание вернулось к Изуку не вспышкой, а приливом — медленным, вязким, как отработанное машинное масло. Он не открывал глаза, а прорвался сквозь липкую плёнку кошмара наяву. Первым, что он ощутил, был холод. Шершавый, влажный бетон впивался в щёку. Боль пришла следом — не вспышка, а глухой гул, идущий из самого нутра. Сверлящая, будто каждый нерв выдрали, прошили новыми, чужими сигналами и вставили на место, перепутав все подключения. Тупая ломота в костях спорила с фантомным зудом под кожей на спине — там, где теперь, он знал, зияли новые, вживлённые нейро-каналы Мэй. Он лежал в луже чего-то холодного и липкого — коктейль из пота, вытекшего хладагента и, возможно, его собственной, изменившей состава крови. Воздух был едким коктейлем из паров паяльной кислоты, приторной сладости нейро-блокады и отчётливого, тошнотворного запаха палёного кремния и плоти — его плоти. Внутренний взгляд заливали обрывки системного сбоя. Искажённые линзы гигантских очков Мэй. Всепоглощающий холод, вгрызающийся в позвоночник. Оглушительный визг — то ли пила по кости, то ли его старый, верный чип, с треском отключаемый новой, чужеродной архитектурой. Он попытался пошевелить рукой. Импульс из мозга заблудился в новых, неотлаженных нейро-каналах. Тело ответило с задержкой — не мурашками, а статическим разрядом под кожей и беспомощным подёргиванием пальцев. Его пальцы, когда-то порхавшие над клавиатурой с точностью метронома, теперь скользили по бетону, излучая дрожащую, незнакомую мощь. «Чтобы быть с тобой... наравне...» — этот файл, запущенный при старте новой ОС, отдавался эхом в перепрошитых нейронных сетях. Цель. Единственная причина, по которой он согласился на это добровольное членовредительство. С третьей попытки, сорвав горло беззвучным стоном, ему удалось зажать комлинк. Экран мерцал, заливаясь цифровыми помехами. Он не мог набрать ни слова. В памяти, как в системе с повреждённой памятью, всплыл единственный стабильный скрипт — функция «красный уровень». Контакты: «Взрывник», «Призрак». Его сетевая семья. Его последний якорь в реальности. Он нажал. Один раз. Импульс ушёл в эфир. Комлинк выскользнул из пальцев, упав с финальным, обрывающим связь стуком. Изуку закрыл глаза. По его щеке ползло что-то горячее и солёное. Слеза. Аналоговая, биологическая. Выходящая за рамки новой системы. Значит, ядро, то самое «Я» Изуку, не было стёрто. Оно было здесь, заблокированное болью и чужим кодом, но — живое. Апгрейд завершён. Система перезагружена. Теперь предстояло заново собрать себя из обновлённого, пугающе мощного и чуждого железа. Уотсон. Маленький Китай. Квартира Бакуго. 06:15 Воздух в однокомнатной квартире был густым и спёртым, пах гарью, металлом и немытой кружкой, забытой на подоконнике. На столе, заваленном деталями от оружия, мерцали экраны импровизированной командной стойки, которую Киришима кое-как развернул, следуя бормотанию полубессознательного Нейто. Резкий, монотонный пик разорвал тишину. Не обычный звонок, а вой сирены — сигнал «красного уровня». В углу комнаты, на матрасе, Нейто вздрогнул, словно от удара током. Его тело свела судорога, глаза закатились, уставившись в потолок, но видя лишь горящие сервера «Цербера». — Нет... Всё горит... — его голос был хриплым шепотом, полным цифрового ужаса. Первым среагировал Киришима. В два прыжка он оказался рядом с Нейто, прижимая его плечи к матрасу. — Нейто! Дыши! Это не атака! С дивана, как из катапульты, поднялся Бакуго. Сон испарился без следа, выжженный чистым адреналином. Его взгляд, метнувшись к экрану, на котором горел маячок Изуку, на секунду застыл. Затем резко перевёлся на корчащегося Нейто. Два крика о помощи. Один — тихий и цифровой. Другой — громкий и физический. И решить нужно было сейчас же. Решение пришло молнией. Он не мог бросить Деку. Но он не мог и оставить Призрака в таком состоянии — тот бы либо сжёг свой нейроинтерфейс, либо, очнувшись в пустой квартире, полез бы в сеть и добил себя. Нужно было обездвижить угрозу. Сейчас же. Он рванул к столу, выдернул из ящика авто-инъектор с мутной фиолетовой жидкостью и, оттолкнув Киришиму, всадил его Нейто в шею. — Спи. Твоя смена окончена. Тело Нейто резко обмякло, голова беспомощно откинулась. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, ровными гудками тревоги с экрана и тяжёлым дыханием Бакуго. Киришима, всё ещё стоя на коленях, смотрел то на Бакуго, то на бесчувственного Призрака. В его глазах читалось понимание. Жестоко, но необходимо. — Фабрика? — его голос прозвучал тихо, но твёрдо, возвращая Бакуго к главной цели. Тот резко кивнул, уже натягивая куртку. Он не ждал ответа, развернулся и шагнул к выходу. Его тень на секунду легла на бледное лицо Нейто. — И не вздумай сдохнуть тут один, — бросил он через плечо, уже хватая со стола ключи от «Арчера». Киришима метнулся за ним. Дверь захлопнулась, оставив в комнате лишь мерцание экранов да ровное дыхание человека, которого они были вынуждены оставить, чтобы спасти другого. Улицы Найт-Сити. 06:30 Первые полминуты в салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора. Первым не выдержал Киришима. — Эй, а что ты ему, вообще, вколол? Он... очнётся? Бакуго, не сводя глаз с дороги, хмыкнул. — Хуй знает. Блокатор от Мины наверное или от Шинсо. Должен на пару часов «нормализовать нейронный хаос», — он произнёс это с такой убийственной иронией, что слова прозвучали как ругательство. — Как впаривали, так и работает. Он резко вырулил на пустой проспект. — А теперь заткнись и смотри в оба. Рассвет в Найт-Сити был не светом, а процессом окисления — серым, ядовито-оранжевым, разъедающим остатки ночи. «Арчер» с пронзительным визгом шин резко затормозил на перекрёстке. На глухой бетонной стене, испещрённой следами пуль, красовалось трёхметровое граффити — его собственное лицо, искажённое яростью, выведенное баллончиком с фосфоресцирующей краской, которая тускло светилась в полумраке. Подпись: «ОНИ БОЯТСЯ ОГНЯ». — Блять, — выдохнул Бакуго, впиваясь в стену взглядом, будто пытаясь спалить её силой мысли. — Теперь я ещё и уличный поп-идол для отбросов. Идиоты. Еще и нарисовали мой левый имплант криво. Совсем рукой не владеют, как последние лузеры с тремором. Киришима, сидевший на пассажирском сиденье, склонил голову набок, с видом искусствоведа на свалке, внимательно изучил граффити. — А мне нравится, — заявил он с притворной серьёзностью. — Хорошие... э-э-э.… скулы. Брутальные. Очень... выразительные. Особенно вот эта канавка ярости между бровей. Прямо передаёт твой утренний настрой. Бакуго бросил на него взгляд, полный такого немого вопроса: «в каком же дерьмовом районе ты родился, если это твой эталон эстетики?», что Киришима не удержался и рассмеялся, его алый шипованный имплант на брови подрагивал. — Что? Я же говорю, как есть! Ты теперь — публичное достояние, типа памятника. Должен следить за имиджем. Может, стоит попрактиковать оскал для фанатов? Более... фотогеничный. — Я сейчас тебе улыбнусь так, что у тебя собственный чип остынет от ужаса, — прошипел Бакуго, снова трогаясь с места с таким рывком, что Киришиму вдавило в сиденье. Они проехали ещё пару кварталов. На боку ржавого мусоровоза кто-то вывел неоново-зелёным: «ВЗРЫВНИК — ГРОМООТВОД ДЛЯ ЛЖИ». — О, смотри! — ткнул пальцем Киришима. — Уличная поэзия. Прямо как в тех брошюрах, что я.… э.… точно не изучал. Ты вдохновляешь людей, Бакуго. На творчество и массовые беспорядки. — Я вдохновляю их на вандализм и коллективный психоз, — проворчал Бакуго, резко объезжая горящую урну. — И хватит нести эту хуйню. — А что? По-моему, круто, — Киришима с искренним, неподдельным интересом разглядывал очередное граффити. — Раньше на стенах были только реклама и угрозы. А теперь — твоё лицо. Настоящее. Не придуманное корпами. Это же... честно. Он обернулся к Бакуго, и в его глазах горел тот самый огонь, который сводил Бакуго с ума своей неуместной искренностью. — Они не вандалы. Они... свидетельствуют. — Ты неисправимый идиот. Они малюют какого-то уличного отброса на заборе. — Самый харизматичный отброс в городе, — без тени насмешки парировал Киришима. В салоне снова повисла пауза, но на этот раз менее напряжённая. Бакуго смотрел на дорогу, но уголок его рта дёрнулся в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было гримасой ярости. Словно кто-то внутри него попытался скрипнуть ржавой дверью и застопорился. — А тебе-то что с этого всего? — спросил он наконец, голос всё ещё хриплый, но без прежней колючести. — Ты тащишься по всей этой... — он мотнул головой в сторону граффити, — ...психоделической хрени, что они на меня навесили, как грязный неоновый ярлык? Киришима перестал ухмыляться. Его взгляд стал пристальным, тёплым и в то же время неуловимо грустным, как шрам, который почти не болит, но всегда напоминает. — Я «тащусь», — он намеренно использовал его же грубый сленг, — от того, что я вижу за этой шумихой. Не картонного героя со стены, а того, кто сейчас ведёт машину, стиснув руль до хруста пластика, потому что его друг в дерьме. Он откинулся на сиденье, и его голос стал тише, приглушённым рёвом двигателя. — Хотя... парень со стены тоже ничего. Горячий, я бы сказал. В прямом и переносном смысле. Я был бы не против с ним потусоваться. Бакуго на секунду отвёл взгляд от дороги, метнув в его сторону обжигающе-оценивающий взгляд — целую тираду про сплавленный чип в черепной коробке, упакованную в одно молчаливое мгновение. Он тут же вернул взгляд на дорогу, сжав руль чуть сильнее, слыша, как собственное сердце вдруг сделало пару лишних, громких ударов. — У тебя, случаем, система охлаждения в черепушке не засорилась? — пробурчал он, делая вид, что полностью поглощён объездом выбоины. — Явный перегрев. От всех этих... просроченных брошюр. — Возможно, — парировал Киришима, и в его голосе снова зазвучал знакомый, пафосный тон, но теперь с новым, игривым оттенком. — Но кто будет виноват, а? Кто постоянно заставляет всё вокруг нагреваться до состояния плазмы одним только своим ядовитым присутствием? Он сказал это с такой театральной торжественностью, что Бакуго не удержался и коротко, хрипло фыркнул. Звук, похожий на выхлоп перегруженного двигателя. Не смех, но его опасный предвестник. — Заткнись, — сказал он беззлобно, почти машинально. — И следи за дорогой. А то врежемся, и твои последние слова будут каким-то идиотским подкатом. — О, не беспокойся, — Киришима снова ухмыльнулся, широко и беззаботно. — У меня припасено ещё штук пять. На худой конец. Бакуго покачал головой, но больше ничего не сказал. Он просто прибавил скорость, и «Арчер» с рёвом понёсся вперёд, оставляя за собой не только город, который их боготворил, но и странное, тёплое, смущающее до онемения в кончиках пальцев понимание, что их странные отношения зашли на новую, ещё более непроходимую территорию. — Пять подкатов, а? — неожиданно нарушил молчание Бакуго, всё ещё глядя вперёд. — И все такой же высококалорийной пробы, как этот? — Эксклюзивная коллекция, ручной работы, — с гордостью ответил Киришима, развалившись на сиденье. — Только для самых стойких. Некоторые даже рифмуются. Хочешь, прочту один? Начинается со слов «Твои пиро-импланты — как звёзды в ночи...» — ЗАТКНИСЬ! — Бакуго рявкнул так, что стекло задрожало, но в его интонации слышалась скорее атакующая паника, чем ярость. — Я сейчас сверну, и мы поедем прямиком к Шинсо. Пусть он тебе мозги перепрошьёт. Бесплатно. За мой счёт. — Не надо к Шинсо, — Киришима сделал преувеличенно-грустное лицо. — Он прописывает скучные нейроблокаторы. А они напрочь убивают чувство прекрасного. И романтику. — Романтику? — Бакуго фыркнул, резко объезжая разбитый холодильник. — Ты называешь это романтикой? Называешь МЕНЯ... романтикой? Ты точно вчера не падал с крыши? — А что в тебе не так? — Киришима развёл руками. — Есть характер, харизма... уникальный стиль в одежде, прямо с помойки гениев... потрясающие голографические глаза, в которых можно утонуть... и от тебя зимой можно греться, как от портативного реактора. Идеальный парень, я считаю. Бакуго на несколько секунд онемел, переваривая этот словесный вихрь, как удар гранаты с конфетти. — Ты... — он начал и замолчал, не в силах подобрать слов. — Ты безнадёжен, как ремонт в этом городе. Ты хуже, чем я думал. Хуже, чем корпоративные гончие, хуже, чем этот ебучий вечный смог. — Спасибо! — сияя, ответил Киришима. — Это самое трогательное и личное признание, что ты мне сегодня сказал. Бакуго только покачал головой, смирившись с неотвратимостью своего абсурдного существования рядом с этим розовым хаосом. Фабрика была уже видна впереди. Её ржавый силуэт пронзил лучи восхода, как нож. Странное осознание медленно пробивалось сквозь толщу его раздражения: этот дурацкий разговор... отвлекал. Действенно. Как удар током отвлекает от сердечного приступа. От страха за Деку. От давящей славы. От всего. И в этом безумии была своя, совершенно идиотская, но неоспоримая логика. — Ладно, — буркнул он, съезжая на обочину и заглушая двигатель с финальным, усталым вздохом. — Приехали. Готовься. И.… — он резко повернулся к Киришиме, его взгляд снова стал острым, как клинок, и серьёзным, как приговор. — Прибереги свои... рифмованные атаки... на потом. Если там что-то не так, нам понадобятся все твои мозги. Какие бы ебучие они ни были. — Всегда готов, капитан, — Киришима кивнул, и с его лица в один миг исчезла вся дурашливость, сменившись сосредоточенной, стальной готовностью. Но в уголках его глаз остались упрямые, весёлые искорки. — Рифмованные отчёты предоставлю по требованию. Уотсон. Заброшенная фабрика «Циклон». 06:45 «Арчер» с воем врезался в гнилой воздух промзоны, резко замерши у ржавых ворот фабрики. Дверь распахнулась, и Бакуго выпрыгнул первым, его пиро-импланты издавали угрожающее, низкочастотное потрескивание. Киришима последовал за ним, его обычная ухмылка сменена холодной, сканирующей сосредоточенностью. Они ворвались в цех, сбивая плечом тяжёлую, скрипящую дверь. Воздух ударил в лицо — едкая смесь озона, палёной пластмассы, жжёного миндаля и чего-то отдалённо напоминающего клубничный йогурт. Их взгляды метнулись по помещению: Изуку лежал на матрасе, сдвинутом с хирургического кресла, заваленный грубыми серыми одеялами. Лицо было мертвенно-бледным, но грудь равномерно поднималась в глубоком, искусственном сне. От виска по щеке тянулся свежий, аккуратный шов. Мей сидела за своим столом, не глядя на них, и с помощью пинцета вставляла крошечный кристалл в гнездо на пластине, испещрённой живыми, пульсирующими нейросенсорами. — Группа поддержки, — её голос прозвучал ровно, без отрыва от работы. — Вы опоздали. Основная фаза инвазивной калибровки завершена. Ассистентов не нанимаю, можете не предлагать. Бакуго проигнорировал её, сделав шаг к Изуку. — Деку! — его оклик был резким. — Не рекомендую его будить, — сказала Мэй, наконец подняв на них взгляд. Её глаза за стёклами очков были яркими и гипнотически сосредоточенными. — Идёт постоперационная стабилизация. Его нервная система сейчас перестраивает саму свою архитектуру. Если вы сейчас его встряхнёте, это будет равносильно удару кувалдой по серверу во время перепрошивки. — Он в коме? — прошипел Бакуго. — Кома — это клиническая смерть для нейропластичности, — парировала она, откладывая пинцет и беря сканер. — Его мозг не спит. Он компилируется. Я сейчас наблюдаю, как его лимбическая система учится обрабатывать сигналы от новых проводников. Данные восхитительные. — Она показала сканером на монитор, где разноцветные линии сплетались в причудливый, постоянно меняющийся узор. Киришима осторожно приблизился к матрасу. — Он будет в порядке? — спросил он. Мэй повернулась к нему, её взгляд стал оценивающим. — Будет. При условии, что вы предоставите ему необходимый цикл перезагрузки. Ему нужно сорок восемь часов. Минимум. — Что? — Бакуго взорвался. — Двое суток он будет тут валяться? — Он будет не «валяться», — её голос стал ледяным. — Он будет проходить стресс-тест в контролируемой среде. Я мониторю каждую его синаптическую связь, температуру проводников, стабильность нейро-интерфейса. Если я замечу малейший признак отторжения или когнитивного диссонанса, мне придётся вносить коррективы. Инвазивно. Вы хотите забрать его сейчас, в состоянии «сырого» прототипа. Его личность — это не данные, это работающее ПО. Я обновила «железо». Теперь ему нужно время, чтобы ОС загрузилась и привыкла к новым драйверам. Прервёте процесс — получите «синий экран» на месте вашего друга. Она скрестила руки на груди, её поза была непоколебимой. Безумие в её глазах сменилось холодной, неоспоримой компетентностью. Внезапно Бакуго резко шагнул к её столу, с силой упёршись руками в столешницу. Стол задрожал, зазвенев деталями. — Сорок восемь часов, — его голос был низким и опасным. — Но я смотрю на него и не вижу новой системы. Я вижу его, лежащего без сознания. Так что давай, тварь, расскажи. Какую цену ты с него взяла? Какие данные? Какой долг? Говори, пока я не решил проверить твою собственную устойчивость к физическому воздействию. Мэй медленно повернула голову, и в её взгляде не было ни страха, ни гнева. Лишь холодное, почти скучающее любопытство, будто она изучала редкий, но примитивный вирус. — Цена? — она повторила, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Он заплатил доступом. Прямым, нефильтрованным потоком сырых сенсорных данных. Каждый скачок напряжения, каждый намёк на чужеродный код. — Она мотнула головой в сторону Изуку. — Этот долг он уже отдал. А твой... твой долг — сохранить в нём то, ради чего он всё это затеял. И для этого ему нужны эти сорок восемь часов. Сжечь мою лабораторию — значит сжечь и его шанс. Выбор за тобой, «спаситель». Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как свинцовые пары. Бакуго стоял, вжав кулаки в столешницу так, что дрожали приборы. Каждая клетка его тела требовала действия — взрыва, разрушения... Но её слова были безошибочны. Они замерли в тишине, ставшей полем боя. Два взгляда скрестились: раскалённая сталь против ледяной бездны. Он пытался сломать её волю одним лишь давлением, выжечь ту пропасть, в которую она смотрела. Она же не сопротивлялась. Она — принимала. Её зрачки были неподвижны, будто стеклянные линзы, просто фиксирующие его ярость во всех её проявлениях. И в этой тишине, длившейся, возможно, всего три секунды, Бакуго почувствовал это. Не звук, а вибрацию — едва уловимый, высокочастотный писк, исходящий от её очков. На стеклянных линзах пробежала радужная рябь, словно капля воды на раскалённой сковороде. Ничего не изменилось в её позе, в её лице. Но он понял. Пока он пытался давить на неё, она его сканировала. Собирала данные. Термограмму его лица, микро дёргание век, спектральный анализ голоса — всю ту бурю, что он из себя представлял в этот момент. Она поставила перед ним зеркало, в котором его ярость выглядела не защитой, а самым страшным предательством. И пока он смотрелся в это зеркало, она спокойно сканировала его отражение. Взгляд его снова упал на Изуку. На бледное, но живое лицо. Логика, холодная и неумолимая, как сталь, медленно перевешивала ярость. Словно выдергивая зуб, он оттолкнулся от стола. — Ладно, — это прозвучало не как согласие, а как приговор самому себе. — Сорок восемь часов. Он развернулся и тяжелыми шагами направился к выходу. Уже в дверном проёме его остановил ровный голос: — Взрывник. Бакуго обернулся. Мэй наблюдала за ним поверх очков. — Пока ты здесь... Обрати внимание на терморегуляцию в левом предплечье. Заметный перегрев, когда смотришь на своего красного товарища. Скачки кортизола... — она сделала театральную паузу, — ...опа, а также окситоцина и дофамина. Мешают концентрации, да? Особенно когда нужно принимать взвешенные решения... вроде того, чтобы не сжечь мой лабораторный модуль. Она произнесла это так же спокойно, как если бы констатировала перегрев процессора. Но в последней фразе прозвучало тонкое, опасное предупреждение. Прежде чем он успел найти ответ, Мэй уже отвернулась к мониторам. Диагноз поставлен. Рекомендация выдана. Угроза замаскирована под медицинское заключение. Бакуго застыл на мгновение, ощущая, как по спине бегут мурашки. Она видела. Не угадала — увидела. По его лицу пробежала судорога — не просто злости, а животного, беспомощного унижения. Она влезла в него своими датчиками, как в механизм, и тыкала пальцем в самые постыдные, самые личные сбои. Он был для неё не человеком, а бракованной деталью, которая ещё и неправильно греется. Он резко вышел, захлопнув дверь с оглушительным стуком. Он шёл к «Арчеру», не видя ничего перед собой. В ушах стоял ровный гул — не городского шума, а его собственной ярости, смешанной с унижением. Эти слова жгли его изнутри, как капли кислоты. Она не просто заметила. Она измерила. С её холодной, механической точностью она вскрыла его и нашла там то, в чём он сам боялся себе признаться. — Бакуго? — осторожный голос Киришимы прозвучал у его плеча. Бакуго вздрогнул и резко обернулся, отскакивая на шаг. Его левый имплант, будто в подтверждение слов Мэй, издал яростное шипение. — Что? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Киришима замер, его ухмылка на мгновение сползла с лица, сменившись лёгким удивлением. Он медленно поднял руки в успокаивающем жесте. — Ничего. Просто... всё в порядке? Она там чего такого сказала? Ты выглядишь так, будто готов спалить пол-Уотсона. — Всё нормально! — выпалил Бакуго, отворачиваясь и с силой дёргая ручку двери «Арчера». — Эта психопатка просто несёт свой бред! У неё в голове одни провода и хлам! Он ввалился на водительское место, с такой силой захлопнув дверь, что вся машина содрогнулась. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, словно пытаясь вырваться наружу и доказать свою невиновность. Он чувствовал на себе взгляд Киришимы — тёплый, вопрошающий, невыносимый. — Понятно, — тихо сказал Киришима, устраиваясь на пассажирском сиденье. Он больше не настаивал, но его молчаливое присутствие было теперь пыткой. Бакуго резко завёл двигатель, и «Арчер» с визгом сорвался с места. Он мчался по пустынным улицам, не видя дороги, пытаясь заглушить внутренний хаос рёвом мотора и воем ветра в стекло. Но слова Мэй звучали чётче любого шума, отпечатавшись в мозгу, как клеймо: Опа, а также окситоцина и дофамина. Они были повсюду — в ритме его сердца, в покалывании кожи на затылке, в предательском тепле, разливающемся по груди, когда краем глаза он видел, как уличный свет играет на алом импланте Киришимы. Всё было гораздо хуже, чем он думал. Врагом оказался не кто-то извне. Враг сидел в его же черепе, в его крови, в его собственных, вышедших из-под контроля гормонах. И этот враг смотрел на него с пассажирского сиденья с глупой, ни капли не помогающей ухмылкой. Энджи Тауэр. Персональные апартаменты Тодороки. 07:10 Свет в апартаментах был приглушённым, идеально подобранным для минимального раздражения оптических нейронов. Тодороки стоял перед панорамным окном, но видел не просыпающийся город. Его взгляд был обращён внутрь — на данные, что непрерывным потоком текли по краю его зрения. На периферии сознания он отмечал отчеты о беспорядках. Карта города была усыпана алыми метками — горящие корпоративные лимузины в Уэстбруке, штурм офисов «Золотого часа», стихийные забастовки в Санто-Доминго. Город лихорадило. И все это — следствие одного единственного действия. Того самого, что он наблюдал в прямом эфире. Взрывник. Коэффициент разрушения: 97.8%. Социальная энтропия: возросла на 42%. Цифры были впечатляющими. Чистый, почти художественный хаос. Но это был шум. Фон. Предсказуемая реакция системы на вброс разрушительного кода. Но был и другой поток данных. Гораздо более тонкий. Приватный. Он вызвал голографический интерфейс, отфильтровав городской хаос. В воздухе материализовалась трёхмерная схема — карта Найт-Сити. На ней пульсировала одна-единственная метка. Маячок, чей сигнал был настолько слабым, что его бы не уловила ни одна корпоративная сеть. Но он уловил. Потому что это был его код. Стабилизирующий паттерн, который он когда-то вживил в систему Изуку. Сигнал исходил с заброшенной фабрики «Циклон». Тодороки не шевелился. Его лицо оставалось бесстрастной маской. Но его кибернетический глаз, холодный и точный, сузился на доли миллиметра. Пока город горел, его самый интересный актив предпринял собственный, тихий шаг. Модернизация? В разгар хаоса? Зачем? Логика подсказывала: чтобы сравняться. Чтобы дотянуться. Мысль вызвала короткий, теплый разряд в груди — тот самый сбой, который Энджи так и не смог полностью устранить. Его собственный внутренний датчик зафиксировал микроскопический скачок температуры и учащение пульса на 0.8%. Он снова активировал интерфейс. Отчёт о беспорядках сменился другой схемой — структурой «Энджи». Алым контуром был выделен один сегмент. Проект «Феникс». Личная инициатива Энджи Тодороки. Приоритет: абсолютный. Уровень доступа: невозможен. И тут, на самой границе его восприятия, всплыл крошечный лог. Не попытка взлома, а след от автоматической проверки целостности данных «Феникса». Лог был пуст, за исключением одного-единственного файла метаданных. Его имя было случайной последовательностью. Но его цифровая подпись...Его цифровая подпись содержала фрагмент устаревшего, нигде более не используемого кода. Личного идентификатора, который два десятилетия назад был присвоен Кей Тодороки. Лог самоуничтожился через 0.3 секунды. Но этого хватило. В груди Шото, в том самом месте, где когда-то существовало что-то, что он научился игнорировать, ёкнуло. Глухой, забытый удар по броне, которую он считал непробиваемой. Почему её идентификатор... здесь? Он действовал мгновенно, пока след ещё был свеж в кэше. Мгновенный, точечный зонд. Не взлом — диагностический импульс, встроенный в служебный трафик. Ответ пришёл не ошибкой, а.… изменением. Файл метаданных на его глазах переписал сам себя, его сигнатура растворилась в хаосе случайных чисел, а затем исчезла, вытолкнутая из потока данных мягким, но неумолимым импульсом, словно система отряхнула пылинку. Защита не блокировала. Она эволюционировала. Адаптировалась. Это был не файрвол. Это был иммунитет. Он отключил интерфейс. В стерильной тишине апартаментов впервые за долгие годы повисло не решение, а осознание провала. Его методы были бесполезны. Логика, точность, сила — всё, что составляло его суть, наткнулось на совершенный, живой барьер. И тогда, в этой тишине, родилась новая, еретическая мысль. Его взгляд снова метнулся к карте, к пульсирующей метке на «Циклоне». Уотсон. Маленький Китай. Квартира Бакуго. 07:45 Дверь в квартиру влетела в раму с таким грохотом, что со стола упала кружка с остывшим кофе. Бакуго ввалился внутрь, сметая с пути стопку старых голодисков. Он швырнул куртку в угол, где та накрыла дымящийся паяльник, вызвав шипение и едкий запах гари. — Блять! — его рык был грубым, вырвавшимся из самой глотки. На полу, прислонившись к стене, сидел Нейто. В его руках был разобранный биометрический сенсор, к которому он припаивал провода, ведущие к старой неоновой вывеске, некогда светившейся словом «ПИЗДЕЦ». Его движения были точными, но замедленными, будто он пробивался сквозь плотную воду. Взгляд был остекленевшим, но сосредоточенным — он целиком ушёл в пайку, как в якорь, не позволяющий его сознанию снова уплыть в цифровой ад. — По твоему лицу вижу... — голос Нейто был тихим и немного расфокусированным, но язвительная ниточка в нём уже пробивалась, — ...что наша любимая рипер-шизофреничка не предложила вам чаю с печеньками. Но если ты здесь, а не взрываешь её лабораторию... Значит, Деку хотя бы жив? — Жив, — Бакуго выдохнул слово, будто плюнул. — Приковала его к столу на двое суток. Говорит, теперь он её пациент. — Он швырнул в стену зарядное устройство. Пластик разлетелся с сухим хрустом. — «Перепрошивка», блять. «Новая операционная система». В дверном проёме возник Киришима. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по Бакуго, по сидящему на полу Нейто, по разгрому. Затем он молча переступил порог, аккуратно закрыл дверь, убрал прожжённую куртку с паяльника и прислонился к косяку, сложив руки на груди. Его молчаливое присутствие было густым, как смог. Нейто наконец оторвал взгляд от платы. Он медленно, будто скрипучий механизм, повертел головой, разминая затекшую шею. На его лице мелькнула редкая, но искренняя тень облегчения. — Слава ебучим богам кибернетики. Значит, не похоронили. — Он бросил взгляд на Киришиму, затем снова на Бакуго. — А тебя наша милая Мэй чем обрадовала? Подарочным сертификатом на психоанализ? Она ведь обожает копаться в чужих головах. Прям как я... — Он постучал паяльником по сенсору, и неоновая вывеска коротко, ядовито мигнула красным. — ...в этих схемах. — Она бредит каким-то дерьмом, — прошипел Бакуго. Он отвернулся, но его взгляд на мгновение зацепился за Киришиму, стоящую у двери. И снова — этот предательский укол в виске, воспоминание о словах «окситоцин» и «дофамин». Его пиро-импланты ответили коротким, ядовитым шипением. — Про «гормональные аномалии». — О! — Нейто коротко и беззвучно усмехнулся, и в его стеклянных глазах на секунду вспыхнуло что-то острое и узнающее. — Значит, и тебя достала! Добро пожаловать в клуб, солнышко. Я думал, она только мне может воткнуть скальпель в мозг через одно лишь слово. — Он потянулся к мультиметру, и его пальцы слегка дрожали. — Эта... она не просто видит тебя насквозь. Она достаёт твои потаённые страхи и тыкает в них пальцем, словно в кнопку «включить». Без спроса. Без анестезии. Весьма настойчиво. — Настойчиво? — Бакуго фыркнул, с силой проводя рукой по лицу. Ярость в нём всё ещё клокотала, но теперь к ней добавилось гнетущее чувство, что его самого только что вскрыли и показали ему же его же нутро. — Она — ходячее нарушение всех правил ебанного приличия! — Зато какая эффективность, — Нейто снова уткнулся в свою плату, его голос стал тише, почти монотонным, будто он зачитывал инструкцию по выживанию. — Один сеанс — и все твои тараканы построены в шеренгу и отмаршировали парадом. Так, — он прикоснулся щупами к контактам, и вывеска «ПИЗДЕЦ» снова мигнула, на этот раз тревожным оранжевым, — а я тут, кстати, пытаюсь собрать сигнализацию, которая будет визжать, когда у тебя скачет кортизол. Для твоего же блага. И для моего спокойствия. И Киришима, зайка, не трогай синие провода на той штуке. Они злые. Уотсон. Заброшенная фабрика «Циклон». 06:45 Сознание вернулось к Изуку не вспышкой, а волной — медленной, тяжёлой, выносящей его на берег реальности. Боль была повсюду, но теперь она была другого качества — не разрывающая, а... системная. Фоновый гул пере конфигурирующихся нейронов, будто кто-то переставлял серверные стойки в его черепной коробке, не выключая питание. Он открыл глаза. Потолок цеха плыл в мареве, но не размытом, а состоящем из миллионов чётких пикселей — он видел текстуру ржавчины, границы каждого отслоившегося участка краски. Он попытался пошевелить пальцами. Сигнал от мозга дошёл с задержкой, и пальцы отозвались не онемением, а тактильной перегрузкой — словно кожа стала сенсорной панелью, считывающей давление, температуру и материал с невыносимой точностью. — А, ОС загрузилась, — раздался голос Мэй. Она сидела, не глядя на него, и вживляла крошечный кристалл в основу будущего импланта. — Не дёргайся. Сенсорные фильтры калибруются. Сейчас тебе кажется, что шорох куртки — это скрежет разрывающейся плоти. Это пройдёт. Научишься фильтровать. Изуку медленно повернул голову. Его зрение считывало информацию, как сканер: Расстояние до объекта: 3.4 метра. Приблизительный состав сплава в её инструменте: титан с примесью меди. Температура паяльника: 447°C. Данные накладывались на картинку, мелькали на периферии. Он зажмурился. — Что... что вы со мной сделали? — его голос прозвучал хрипло, но чётко. Не бред. Страх, но уже аналитический. — Апгрейд, — Мэй наконец посмотрела на него. Её глаза за стёклами очков видели не его лицо, а данные. — Твоя нервная система теперь обрабатывает информацию на 380% эффективнее. Пропускная способность нейро-интерфейса увеличена в 5 раз. Поздравляю, ты только что перешёл с допотопного железа на кастомную архитектуру. Он попытался сесть. Мышцы спины ответили не болью, а идеально рассчитанной последовательностью сокращений, будто его телом управлял чужой, безупречный алгоритм. Он посмотрел на свои руки. Это были его руки. Но теперь он чувствовал ток крови по капиллярам, микроскопические вибрации от работы оборудования в соседнем цехе. Они были инструментами. Совершенными, точными, отчуждёнными. — Я не чувствую... себя, — прошептал он, и в его голосе прозвучал ужас не перед болью, а перед потерей. — Естественно, — фыркнула Мэй, снова погружаясь в пайку. — Я вырезала твой старый, глючный чип. Тот, что трещал по швам при каждом серьёзном взломе. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Теперь у тебя система, которая не расплавится, когда с тобой в следующий раз решат поиграть в нейро-шахматы. Но софту нужно время, чтобы адаптироваться к новому железу. Личность — это данные. А твои данные сейчас мигрируют. Она подошла и, не спрашивая, ткнула ему в висок сканером. Поток сырых данных побежал по экрану. — Видишь? Остаточные фрагменты старой системы стираются. Новая нейросеть стабилизируется. Всё в рамках прогноза. — Она сунула ему в руку стакан с мутной, переливающейся жидкостью. — Пей. Электролитный коктейль. И забудь на пару дней о Тодороки. Твои новые синапсы сейчас как оголённые провода. Мысли о нём вызовут короткое замыкание. В прямом смысле. Изуку взял стакан. Его пальцы сомкнулись вокруг стекла с такой точностью, что он мог измерить его толщину и коэффициент упругости. Он сделал глоток и почувствовал, как жидкость проходит по пищеводу — не просто как ощущение, а как набор данных: температура, вязкость, химический состав. Он был жив. Он был мощнее. Но та одержимость, что когда-то горела в нём зелёным пламенем, теперь казалась отдалённым, скомпилированным файлом. Ему предстояло заново собрать себя — уже не уотсоновского баг-хантера, а кого-то нового. Энджи Тауэр. Служебный лифт. 12:30 Лифт двигался вниз с пугающей плавностью, словно падая в бездну. Тишина внутри была абсолютной, но её разрывал не звук, а навязчивый ритм провала. Воспоминание о том, как файл «Феникса» самоуничтожился у него на глазах, вытолкнув его зонд, как пылинку. «Иммунитет», — эхом отозвалось в его памяти. Тодороки стоял неподвижно, его поза — образец безупречного контроля. Дыхание ровное, пульс — 62 удара в минуту. Идеальные показатели. Искусственные. Переменная «Феникс»: Защита — абсолютна. Стандартные методы — неприменимы. Переменная «Изуку»: Состояние — нестабильное, архитектура — неизвестна. Единственная гипотеза. Последняя гипотеза. Переменная «Отец»: Бдительность — 92.7%. Единственный путь — обман. Двери разошлись беззвучно. Ловушка. Испытание. Отец ждал. Всегда ждал. Сегодня Шото входил в кабинет не как наследник, а как еретик, несущий в себе единственную, запретную мысль: чтобы победить систему отца, ему придётся использовать не логику, а её полную противоположность. Он вошёл. Воздух был холодным и лишённым запаха. Энджи Тодороки всё так же восседал в своём кресле-троне, багровые линии на его коже пульсировали в такт работе системы. В тени у стены, за пределами прямого света мониторов, стоял Кейго. Безупречный костюм, планшет в руках, лицо — маска. Часть интерьера. Шото скользнул по нему взглядом — и забыл. Кейго всегда был там. Кейго был везде. — Шото, — голос прозвучал в костях. — Твои биометрические показатели опять демонстрируют аномалии. Объясни. — Побочный эффект от глубокого погружения в архитектуру хаоса, — Шото парировал, его голос — ровный стальной диск. — Взрывник был тактическим активом. Его «Золотой час» вскрыл не только слабости конкурентов, но и... новые принципы построения нейросетей. — Он лгал, вплетая в ложь крупицы правды. Правды, которую сам не до конца понимал. — Я разработал протокол «Хаос-теория». Он использует непредсказуемые паттерны для создания «цифровых антител», способных проникать через любую статичную защиту. Он проецировал схему. Не идеальную «Ледяную Сферу», а нечто рыхлое, изменчивое, смертельно опасное в своей непредсказуемости. Он предлагал отцу вирус. И прикрывался для этого именем Бакуго. Энджи изучал данные. Его горящие глаза искали изъян в этом безумии. — Абсурд, — прозвучал вердикт. Вибрация слова отозвалась болью в висках Шото. — Но... если ты сможешь это оседлать... Ты получишь ресурсы. Под твою личную ответственность. Шото кивнул. Первый барьер взят. Доступ получен. Цель: Проект «Феникс». Средство: Гипотеза «Изуку». Вероятность успеха: 18.9%. Неприемлемо. Единственный вариант. Он развернулся и вышел. Его шаги были бесшумны, но внутри всё кричало. Он только что продал отцу идею, в которую не верил сам. Он поставил всё на зелёноволосого хаос, который, возможно, уже и не был тем, кого он знал. Это был не расчет. Это была молитва, обращённая к единственному божеству, которое он признавал — к слепой, непредсказуемой вероятности. А в кабинете Энджи Тодороки медленно повернул кресло к панорамному окну. На его лице, освещённом багровым светом имплантов, не было ни гнева, ни разочарования. Только лёгкая, почти незаметная улыбка, холодная, как космический вакуум. В стерильной тишине прозвучал странный звук — тихий, сухой, безрадостный смех. — «Хаос-теория», — произнёс он, и в голосе сквозила не насмешка, а своеобразная, леденящая гордость. — Наконец-то, сын. Наконец-то ты начал учиться лгать. Пусть и так... неуклюже. Он провёл рукой по интерфейсу, вызвав запись их разговора, и остановил её на моменте, когда Шото упомянул Изуку. Багровые линии на его висках пульсировали ровнее, словно от удовлетворения. — Ещё в детстве ты не умел скрывать, что разбил голограмму матери. А теперь... пытаешься продать мне сказку о «цифровых антителах», прикрываясь именем уличного поджигателя. — Его губы искривились в подобии улыбки. — Но использовать его? В качестве инструмента против меня? Энджи медленно покачал головой, и безрадостный смех снова вырвался из его груди. — Вот это уже... по-моему. Жаль, ты не видишь, как трогательно выглядят твои первые робкие попытки надеть мою маску. Что ж... — Его пальцы повелительным жестом отключили голограмму. — Посмотрим, сколько продержится твой «живой ключ», прежде чем он сломается. Или... сломает тебя. Он смотрел на город, этот гигантский организм, и знал: его сын только что бросил кости. И Энджи было бесконечно интересно, каков будет результат этого жестокого и прекрасного эксперимента. Кейго вышел из кабинета на несколько секунд позже. В коридоре он остановился. Достал планшет. Быстрым, почти неуловимым движением провел пальцем по экрану. Лог системы зафиксировал: «Очистка временных файлов. 0.3 секунды». Только что стертая запись носила гриф: «Разговор с Шото. Аудио. Полная расшифровка». Палец Кейго на мгновение замер над кнопкой подтверждения. Слишком долго для простой очистки. Слишком заметно для идеального помощника. Потом он нажал. Свет от планшета на секунду выхватил его лицо снизу — резкие тени, спокойные глаза. Никакого выражения. Никакой спешки. Он убрал планшет, поправил безупречный манжет и бесшумно зашагал прочь. Через минуту система безопасности «Энджи» получила стандартный отчет: «Нарушений не зафиксировано. Все протоколы в норме». Отчет подписал Кейго. Уотсон. Маленький Китай. Квартира Бакуго. 15:13 Тишина в квартире была неестественной, выморочной, купленной ценой перегруза. Сводки постов, которые Нейто прокручивал на своем планшете, казались приглушённым гулом с похмелья всего города. — Смотри-ка, «Яги Групп» официально открещиваются от «Золотого часа», — Нейто отложил планшет, и кости его шеи хрустнули, как ломающийся код. Его пальцы, чуть подрагивая, потянулись к маленькому ингалятору с мутной красной жидкостью. Он сделал короткий, шипящий вдох, и на секунду его единственный человеческий глаз затуманился, прежде чем снова обрести фокус. — Трусливые ублюдки. Слились быстрее, чем данные в аварийном дампе. Бакуго, стоявший у окна, впиваясь взглядом в ядовитый смог, медленно обернулся. Его взгляд скользнул по ингалятору в руке Нейто, но он ничего не сказал. На его лице не было привычной ярости, только выжженная пустота, как на сгоревшем чипе. — И пусть. Надоело уже это цирковое шоу для статистов. — Согласен, — Нейто лениво, с новой, приобретённой плавностью направился к древнему, вечно подтекающему синта-чайнику. — Вчерашний перформанс был эффектным, но сейчас хочется чего-то... менее горючего. Например, найти новую берлогу.  Он бросил в чайник горсть самого дешёвого чая «Ностальжи», пахнущего пылью и упущенными возможностями. — Надо бы к дядюшке Айзаве наведаться, — продолжил Нейто, разливая мутную, цвета промзоны жидкость по трём потертым кружкам. — У старика всегда найдётся пара дырявых укрытий с сомнительной вентиляцией и без лишних глаз. Главное — подойти с правильным... настроем. Бакуго молча принял кружку. Его пальцы обхватили раскалённый фарфор, но он не чувствовал боли — лишь тупой сигнал «температура выше нормы» от тактильных сенсоров. — Настрой? — он хмыкнул, и звук вышел сиплым, как шипение остывающего радиатора. — И каким же? «Привет, старик, мы тут весь город подожгли, можно у тебя перекантоваться?» — Нет, — Нейто уселся на скрипучее кресло. — Подход должен быть иным. «Привет, старик. У нас есть эксклюзивный товар и один нестабильный гений на этапе компиляции. Предлагаем стратегическое партнёрство». Он любит... перспективные активы с высоким коэффициентом разрушения. И ненавидит, когда его послеобеденный сон прерывают идиоты. В углу комнаты Киришима, до этого молча разминавший кисти рук, сжимая и разжимая кулаки с монотонной, почти механической точностью, поднял голову. — А он надёжный? Этот Айзава? Бакуго фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко едкого дыма от перегара синтетического адреналина. — Надёжный? В этом городе надёжны только ржавчина и предательство. Он — практичный. И усталый. Усталые люди редко предают — им лень тратить на это силы. Но он не поможет просто так. Придётся ему что-то предложить. Не деньги. Зрелище. То, что заставит его уставшие нейроны снова затрещать. — То есть, мы не просим убежище, — подытожил Нейто, — мы предлагаем ему стать нашим ангелом-хранителем с правом первого просмотра на всё дерьмо, что мы собираемся устроить. Он предоставляет крышу, а мы... делимся с ним самым ценным в этом аду — острыми ощущениями и инсайдерской инфой. Он отпил ещё глоток, и в комнате снова повисла тишина, но на этот раз не звенящая, а густая, тягучая, как плохо смазанный механизм, готовый к работе. Двое циников и солдат, связанные странной связью, пили отраву под названием «чай» и строили планы, как продать часть своей будущей войны уставшему подпольному брокеру. За стенами бушевал город, но здесь, в этой комнате, было лишь холодное, предварительное вычисление рисков и выгод. Ожидание, пока их четвёртый не вернётся к ним, перепаянный и пересобранный, готовый стать живым ключом в переговорах с Айзавой. Нейто, допивая чай, отставил кружку и уставился на Киришиму. Его взгляд был не просто аналитическим, а сканирующим, словно он пытался прочитать невидимый QR-код на его лице. — Ладно, Шипастый. С боевой частью разобрались. Теперь — системные требования, — его голос был ровным, но в нём проскальзывала усталая хрипота, которую не мог заглушить даже ингалятор. — Твоя архитектура. Устойчивость к внешнему воздействию. Насколько глубоко нужно влезть в твой код, чтобы вызвать критический сбой? Киришима перестал разминать кисти. Его поза стала собранной, но не напряжённой — скорее, как у инженера, вызывающего спецификации из памяти. — Физическая боль — это шум. Данные, которые можно отфильтровать или перенаправить. Меня калибровали сохранять функциональность при переломах, ожогах второй степени и частичном повреждении периферической нервной системы. Критический порог — потеря сорока процентов крови или повреждение центрального проводящего пути. Нейто медленно кивнул, его бледные пальцы провели по краю кружки, словно считывая информацию с шероховатого керамика. — Ментальное давление? Информационные атаки? — Стандартные протоколы допроса неэффективны. Можно вызвать отказ систем жизнеобеспечения, но нельзя принудить к речевому выводу. У меня есть... аппаратный блокиратор, вшитый в речевой центр. Срабатывает до потери сознания. — Хм, — Нейто постучал подушечками пальцев по столу, отбивая тихий, сложный ритм. — Значит, тебя собирали не как одноразовый штурмовой модуль. А как актив долговременного развёртывания. Броня, игнорирование помех, защита от несанкционированного доступа к данным... Элитный образец. — Он посмотрел на Киришиму с новым, холодным, но безошибочным уважением коллеги, оценивающего качество работы. — Странный выбор дезертира... сбежать из системы, где ты был идеально откалиброванным инструментом, и затеряться именно в этом ебучем аналоговом хаосе. В чём был системный сбой? Надоела безупречная эффективность? Киришима на секунду замер, его пальцы непроизвольно повторили то самое слепое, отработанное движение. — Эффективность была... пустой. Функция без цели. Я был инструментом в чужих руках. — Его голос оставался ровным, но в нём появилась тонкая, металлическая прожилка. — Здесь... я могу выбрать, во что вкладывать свою прочность. Это даёт сбой в базовых протоколах. Но он приятный. Нейто усмехнулся — коротко, беззвучно, одним уголком рта. — Значит, апгрейд через понижение характеристик. С элитного сервера — на зашумлённую уличную сеть. Из-за чувства... собственности? — Он произнёс это слово с лёгким отвращением, как будто пробуя на вкус что-то несвежее. — Из-за смысла, — поправил Киришима. В углу Бакуго резко откашлялся, и его пиро-импланты издали короткое, шипящее потрескивание. — Блять, хватит нести эту сентиментальную хуйню, — пробурчал он, но в его голосе не было привычной ярости, лишь раздражённая неловкость. — Выкладывай уже свою главную уязвимость. Ту, что не в спецификациях. Киришима перевёл взгляд на него, и его ухмылка наконец вернулась, но на этот раз она была какой-то... обезоруживающе прямой. — Уже выложил. Она сидит напротив меня и пытается сделать вид, что его не тошнит от всего этого разговора. Нейто фыркнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Принято. Добро пожаловать в систему. — Он потянулся за ингалятором. Уотсон. Маленький Китай. Квартира Бакуго. Некоторое время спустя. Воздух в квартире был густым и неподвижным, наполненным пылью, витающей в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь грязное окно. Тишину нарушало лишь мерное потрескивание старого голографического проектора, показывавшего беззвучные повторы вчерашних новостей. Картинка прыгала, иногда прошибаясь статикой — все давно уже научились это игнорировать. Бакуго стоял у окна, его плечи были расслаблены, что было для него так же неестественно, как тишина в боевой зоне. Он не пялился в горизонт, а скорее уставился в никуда, его взгляд был пустым, а пальцы лишь изредка подрагивали, будто по инерции отбивая такт несуществующего боя. С другой стороны окна, на подоконнике, сидел Киришима. Он не смотрел на новости — его взгляд был прикован к потёртому стеклу, в котором отражался профиль Бакуго. Его собственная поза была безупречно прямой, вышколенной, но в ней читалась та же странная расслабленность — как у робота, переведённого в режим ожидания. Нейто, развалясь в кресле, водил пальцем по интерфейсу своего комлинка, но не читал ничего, а просто перебирал бессмысленные данные. Он первым нарушил оцепенение, его голос прозвучал тихо и лениво, без ожидаемой язвительности. — Забавно. Два самых непробиваемых организма в Уотсоне. И оба упёрлись в одно стекло. — Он медленно перевел взгляд с Бакуго на Киришиму. — Ты либо составляешь тактический план по штурму того облака смога, либо... проверяешь свою броню на предмет бликов. Слышал, царапины на отражении снижают баллистическую стойкость. На пять, кажется, процентов. Киришима не ответил, лишь его уши слегка порозовели. Он продолжил смотреть в стекло, но теперь его взгляд был чуть более осознанным, будто он и вправду изучал что-то важное. — Я просто... оцениваю обстановку, — наконец выдавил он, голос его звучал глуховато. — Обстановку, — безразлично повторил Нейто. — Ага. Самую... сложную её часть. — Он потянулся к кружке с остывшим чаем. — Знаешь, в старых мануалах по кибербезопасности есть такой тест — «сохранение функциональности при длительном наблюдении за источником помех». Не думал пройти его в таких... полевых условиях? На этот раз Киришима медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти предупреждающее. Но Нейто лишь лениво поднял бровь, будто говоря: «Я ничего не сказал. Ты всё додумал сам». Бакуго, казалось, вообще не слышал разговора. Он лишь глубже ушёл в своё оцепенение, но его левый пиро-имплант издал короткое, едва слышное шипение, словно в ответ на невысказанное напряжение. Нейто с наслаждением потянулся, и его взгляд упал на ту самую, собранную им накануне неоновую вывеску «ПИЗДЕЦ», валявшуюся в углу. Он ленивым движением руки подключил её к ближайшей розетке. Лампа моргнула раз, другой, и наконец загорелась ровным, ядовито-желтым светом, отбрасывая на стены и лица призрачное, неспокойное свечение. Нейто с удовлетворением наблюдал за этим. — Вот. Теперь уютнее. — Он откинулся в кресле, глядя на застывшие фигуры у окна, подсвеченные неоновым заревом. — Настоящая картина домашнего очага. Тишина. Безделье. И желтый «пиздец» в углу. Жду, не дождусь, когда же Деку вернётся и внесёт в эту идиллию хоть каплю адекватности. В этот момент Бакуго, всё ещё не поворачиваясь, глухо проворчал что-то под нос, и его левый пиро-имплант издал короткое, сдавленное шипение. Лампа «ПИЗДЕЦ» тут же отозвалась — свечение дрогнуло и перешло в тревожный, пульсирующий оранжевый. Нейто с интересом наблюдал за этим, словно за экспериментом. — Ага... Чувствительность настроена верно, — пробормотал он с лёгким удовлетворением. — Наш местный барометр атмосферного давления среагировал. — Он перевёл взгляд на Киришиму. — Интересно, на какой цвет мы переключимся, когда ты, наконец, перестанешь дышать в его сторону и просто что-нибудь скажешь? На красный? Или сразу на ослепительно-белый, сигнализирующий о полном системном отказе? Он замолчал, и в комнате снова воцарилась та же ленивая, разморенная тишина, но теперь окрашенная пульсирующим красным светом и невысказанным напряжением, витающим между тремя людьми, которые не знали, что им делать с этой внезапной, несвойственной им передышкой. Бакуго резко, почти грубо, оттолкнулся от подоконника. Он не посмотрел ни на кого, прошёл через всю комнату, его тень на миг перечеркнула свет лампы. И с глухим стуком плюхнулся на заваленный хламом диван, спиной к комнате. Он натянул на голову капюшон куртки, лежавшей рядом. Из-под капюшона донёсся приглушённый, но отчётливый рык: — Идиоты... Алый свет лампы помедлил, будто не веря, что всё кончилось так просто, и медленно, нехотя, угас до спокойного голубого свечения. В наступившей тишине Нейто медленно поднял бровь, глядя на неподвижную фигуру на диване, а потом перевёл взгляд на Киришиму. Тот сидел, не двигаясь, и смотрел на закутавшегося в куртку Бакуго с таким выражением, будто наблюдал за самым захватывающим спектаклем в своей жизни.