Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити! Сущий Мик в эфире, и пока наши легендарные безумцы прячутся по бункерам и греются друг о друга под звездами, город живёт. Как обычно. Санто-Доминго. Там третьи сутки полыхает шинный завод. Официально — авария. Неофициально — рабочие устроили прощальный салют в честь того, что их наконец-то перестали считать мясом. Корпы прислали дроны-распылители — местные сбили два из них ржавыми «земля-воздух». Красота. Уэстбрук, клуб «Хрустальный череп». Группа «Высоковольтный Резонанс» устроила концерт, после которого зал горел буквально. Три человека с ожогами сетчатки, менеджер в бегах, группа уже в туре. А вот на площади корпораций готовятся к «Неделе Возрождения». Энджи Тауэр уже натянула голографические растяжки через полгорода — многомиллионная инсталляция, лазерное шоу, выступление симфонического оркестра с нейро-интерфейсами. Говорят, в этом году тема — «Восстание из пепла». Иронично, да? Особенно если вспомнить, сколько народу сгорело на их стройках в прошлом квартале. Но корпы не любят вспоминать. Они любят подсвечивать. Сущий Мик был с вами. Следите за голограммами — иногда они моргают не просто так. *** Хейвуд. Глен. Уличные бои. 22:40 Воздух в ангаре висел плотный, как отработанное масло. Где-то на периферии сознания долбил старый техно-трек, звук рвался помехами, превращая ритм в помехи. Ринг — просто огороженный тросами квадрат бетона. Пятна старой крови въелись намертво, свежие следы копоти от чьих-то пиро-имплантов еще пахли горелым пластиком. Бакуго вжался спиной в ржавый бок контейнера в самом темном углу, у входа. Капюшон натянут до переносицы, руки глубоко в карманах куртки — там, под тканью, его импланты пульсировали ровным инфракрасным маревом. Даже когда он спокоен. А он был нихрена не спокоен. Поручение для Айзавы он уже выполнил. Деньги — тонкая пачка кредиток — тяжелым квадратом лежала во внутреннем кармане. Можно было валить обратно в бункер, к генератору, к запаху ржавчины и ровному звуку дыхательного фильтра спящего Деку после сбоя. Вместо этого он стоял здесь. В темноте. И смотрел. На ринге заканчивали бой. Киришима — местные звали его «Алая Скала» — только что сломал очередного претендента. Тот ещё дергался, когда его уволакивали за тросы: здоровенный, под два метра, с гидравлическими усилителями, дутыми, как инсультные протезы. Такие руки гнут арматуру в узел. Киришима поймал один из ударов — прямым блоком, влет. Звук был как удар кувалдой по рельсе. И даже не покачнулся. Бакуго видел, как на предплечье Киришимы, там, где чужой кулак встретился с его блоком, поплыл воздух. Термальный след от перегрузки — микросекундный выброс тепла, сброс избыточной кинетики через встроенные радиаторы. Импланты Киришимы даже не пискнули. Просто приняли и погасили. Ответка пришла без замаха. Коротко, сухо, будто рубильник щёлкнул. Претендент осел на бетон, и голова его мотнулась так, что шея, наверное, запомнит это надолго. Толба взорвалась — кто-то орал «Алая Скала!», кто-то матом крыл проигранные ставки. А Киришима уже стоял в центре ринга, тяжело дыша, с разбитой губой и глубокой царапиной на скуле — там, где чужой имплант оставил след, блестела тонкая полоска сукровицы. Грудь вздымалась, на кулаках — смесь пота и чужой крови. Он поднял руку в победном жесте, и его взгляд, скользнув по обезумевшим лицам… Застыл. В темном углу. У контейнера. Бакуго не шелохнулся. Даже дышать перестал — на секунду, на выдохе, который застрял где-то в горле. Ухмылка Киришимы дрогнула. На долю секунды — меньше, чем такт пульса — она перестала быть «для толпы». Стала другой. Тёплой. Удивлённой. Идиотской. Настоящей. В груди у Бакуго кольнуло так, что он почти услышал, как система охлаждения его собственных имплантов взвыла, пытаясь сбросить лишнее. Сбой. Обыкновенный сбой в терморегуляции. Не хватало ещё, чтобы тут, в этой дыре, у него пошло искрение из-под кожи. Он резко отвернулся, вдавил пятку в бетон, делая шаг к выходу. Спина чувствовала взгляд — жаркий, дурацкий, невыносимый. Бакуго шагнул в темноту переулка. Остановился у штабеля ржавых паллет. Прислонился спиной к холодному металлу, замер, вдавив затылок в ржавчину. Он не оглядывался. Не считал секунды. Просто ждал. Шаги за спиной — тяжёлые, сбитые, но ровные. Киришима умел ходить тихо, когда хотел. Сейчас не хотел. Сейчас он просто шёл — чтобы Бакуго слышал, что он идёт. Остановился в шаге. Дышал тяжело, с хрипотцой. — Опа. Сам Взрывник. — Голос хриплый, сбитый. — Пришел посмотреть на моё представление? Бакуго дернулся, как от удара, но с места не сдвинулся. Только зыркнул исподлобья: — Заткнись. И не ори. — Я не ору. — Киришима говорил тихо, почти обыденно. — Я просто удивился. Ты же терпеть не можешь это место. Говорил, воняет как… — Дело было рядом, — перебил Бакуго. Слишком быстро. — Айзава попросил стволы перегнать. Я мимо шел. Пауза. Киришима смотрел на него. Молча. Очень внимательно. Улыбка сползла, оставив только легкое, едва заметное движение в углу рта. — Ага, — сказал он наконец. Без насмешки. Без вопроса. Просто констатировал факт. — Мимо. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Слишком близко. Слишком спокойно. Бакуго выдержал этот взгляд ровно три секунды. Потом дернул головой, будто сбрасывая что-то липкое, и уставился в стену контейнера. — Чего вылупился? — Ничего. — Киришима помолчал. — Просто смотрю. И в этом «просто смотрю» было столько всего, что Бакуго захотелось либо взорвать что-нибудь, либо провалиться сквозь бетон. Кацуки дернулся, из ноздрей вырвалось тонкое облачко пара — импланты среагировали на всплеск эмоций. Он открыл рот, чтобы рявкнуть что-то в ответ, но в этот момент из-за угла донеслись голоса. Пьяные, возбужденные, приближающиеся. — …Слышал, Алая Скала сегодня двоих уложил! Красава! — Да он вообще зверь! Может, еще не ушел? Шаги. Совсем близко. Бакуго дернулся было в сторону, к выходу из переулка, но Киришима вдруг резко шагнул вперед, схватил его за куртку на груди и одним движением — быстрым, отработанным, солдатским — дернул вглубь, за штабель ржавых паллет, в самую густую тень. Он не спрашивал. Он просто уволок. Бакуго ударился спиной о холодный металл контейнера, и в следующую секунду Киришима уже был рядом. Вплотную. Прижатый к нему тем же движением, которым затащил их обоих в это убежище. Между ними — ни сантиметра. Голоса фанатов прогремели буквально в метре. Компания из трех человек — двое в баллонках с дешевым пивом, третий с механическим глазом, который дергался в орбите, — протопали мимо, даже не взглянув в их сторону. — Не, похоже, свалил уже наша Скала… — Да бля, вечно так! Я его уже столько ловлю... Шаги стихли, растворившись в общем гуле с ринга. Тишина. Густая, липкая. Только дыхание — его, своё, уже не разобрать, где чьё. Киришима не двигался. Стоял вплотную, прижимая Бакуго к контейнеру. Рука — на отвороте куртки. Лицо — в сантиметре. Разбитая губа. Кровь на скуле. Глаза — слишком близко. Бакуго замер. Его пальцы, только что сжатые в кулаки, медленно разжались. Он не отталкивал. Не рычал. Он просто смотрел — снизу вверх, из-под надвинутого капюшона. Пиро-импланты под кожей предплечий вдруг перестали шипеть. Они просто… засветились. Ровным, тёплым, почти живым багровым светом, который мягко пульсировал в такт чему-то — то ли сердцу, то ли напряжению, повисшему между ними. Киришима моргнул. Его взгляд скользнул вниз, на это свечение, потом снова вверх, встретился с глазами Бакуго. И застыл. Собственная улыбка исчезла полностью, оставив только лёгкое, едва заметное движение в углу рта. Он медленно, словно проверяя реакцию, чуть ослабил хватку на куртке. Но не отпустил. Не отодвинулся. Бакуго сглотнул. Кадык дёрнулся. Он заставил себя поднять взгляд — и уставился прямо в эти глаза напротив. В упор. Вызывающе. Как будто говорил: «Ну чё вылупился? Я не боюсь. Ни тебя. Ни этого». Пальцы дрогнули. Одна рука медленно, словно через силу, поднялась и замерла в воздухе. Он не коснулся Киришимы. Просто замер в миллиметре от его разбитой скулы, будто не решаясь. Кончики пальцев почти ощущали тепло чужой кожи. Импланты вспыхнули ярче. На одно бесконечное мгновение. А потом Бакуго резко, почти грубо, опустил руку, толкнул Киришиму в грудь — не сильно, скорее обозначая движение — и выдохнул сквозь зубы: — Отошли. Голос сел, сорвался. Киришима отодвинулся. Медленно, нехотя. Бакуго поправил капюшон, рванул его ниже на лоб. Руки исчезли в карманах. Челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном. Свет имплантов медленно, нехотя, угасал. Но не до конца. Где-то глубоко под кожей всё ещё тлел багровый отсвет — уголёк, который никак не хотел гаснуть. Они вышли из прохода между контейнерами и оказались на пустыре — битый асфальт, горы мусора в углах, искореженный остов какой-то машины посредине. Здесь было тише. Гул ринга доносился приглушенно, а неоновая реклама на соседнем здании мигала через раз, заливая все вокруг то красным, то синим. Бакуго шел первым. Руки в карманах, плечи напряжены, капюшон все еще натянут так, что лица не видно. Он остановился у остова машины, прислонился бедром к ржавому крылу и уставился куда-то в темноту. Киришима подошел следом. Встал рядом, опершись локтем на ту же машину. Между ними — метр. Нормально. Безопасно. Несколько секунд оба молчали. Только ветер гонял обрывки пластика по асфальту, да где-то далеко выли сирены — обычная ночная симфония Найт-Сити. Киришима покосился на него. Бакуго смотрел в одну точку, и в этой неподвижности было что-то неправильное. Обычно он всегда двигался — прожигал взглядом, дергался, шипел. А сейчас застыл, как выключенный механизм. — Скучно там? — спросил Киришима. Негромко, будто между прочим. — В бункере. Бакуго дернулся. Из-под капюшона блеснул взгляд — колючий, настороженный. — Че? — Ну, — Киришима пожал плечами, глядя куда-то в сторону огней, — ты ж говорил, Айзава дал нору. Сидели бы сейчас, грелись. А ты тут, с нами, грешными. Пауза. Бакуго отвернулся. Снова уставился в темноту. Руки в карманах сжались в кулаки — Киришима видел это по напряжению плеч. — Дышится там хреново, — сказал Бакуго наконец. Глухо, будто через силу. — Генератор воет. Стены давят. Крыса где-то забилась. А этот… — он дернул головой, будто сбрасывая что-то липкое, — этот придурок Деку сидит с каменным лицом и слезами, в монитор пялится. И Призрак, заебал острить. — Идем. — Чуть помедлив Эйджиро оттолкнулся от машины, разминая плечо. — Пройдемся. Бакуго покосился на него из-под капюшона. — Пешком? По ночному Хейвуду? Ты ебанулся? — А что? — Киришима пожал плечами. — Ты в капюшоне, тебя хрен узнают. Я с тобой. Если что — прикрою. — Он ухмыльнулся. — Или боишься без железной коробки? Бакуго дернулся, из ноздрей вырвалось облачко пара. — Боюсь? Я? — Он сплюнул под ноги, глянул исподлобья. — Ладно. Валим. Но если нарвемся — разбираться будешь сам. Киришима хлопнул его по плечу. Бакуго дернулся, но не отодвинулся. — Договорились. Они вышли с пустыря на узкую улочку, зажатую между жилыми многоэтажками. Здесь было людно — ночная жизнь Найт-Сити била ключом. Торговцы с передвижных лотков жарили синт-мясо, компания подростков с дешевыми имплантами глаз орала песни у входа в бар, пара проституток с голографической кожей лениво перебрасывались фразами с прохожими. Бакуго втянул голову в плечи, надвинул капюшон ещё ниже. В толпе он держался так, будто шёл по минному полю — напряжённый, готовый взорваться в любую секунду. Киришима шагал рядом. Спокойно. Широко. Будто весь этот район был его гостиной. Старые мастерские, закрытые на ночь гаражи, пара работающих автоматов с синт-кофе. Неон горел тускло, через раз — район явно не из богатых. Они прошли мимо витрины старого магазина электроники. На голографическом дисплее крутили новости. Немая нарезка — звук отключен, но картинка говорила сама за себя. Беспорядки в Санто-Доминго. Траума тим гоняется за каким-то киберпсихом. И лицо Бакуго — то самое, с ринга, искаженное яростью, подсвеченное багровым. Бакуго смотрел на свое лицо, мерцающее в витрине. Руки в карманах сжались в кулаки. Импланты под кожей засветились — тускло, но заметно. — Хочешь, разнесу? — тихо спросил Киришима, кивая на витрину. Бакуго дернулся, выходя из ступора. — Сдурел? Камеры кругом. — А я быстро, — Киришима ухмыльнулся, сжимая кулак. — Раз — и нет витрины. Они даже не поймут, что случилось. Бакуго фыркнул. Коротко, хрипло. Почти смешок. — Придурок. Пошли уже отсюда. Они свернули в переулок, подальше от витрины, подальше от новостей. Здесь было совсем тихо. Только их шаги, да гул генераторов где-то в подвалах. Бакуго шёл за Киришимой, как привязанный, и это бесило. Он привык быть первым. Вести. А тут просто пёрся в хвосте, как щенок. — Эй, — окликнул он. — Ты вообще знаешь, куда идёшь? Или просто водишь меня кругами, чтобы я тут с тобой до утра мёрз? Киришима обернулся, ухмыльнулся. — Знаю. Есть одно место. На холме, в старом районе. Там раньше обсерватория была, пока корпы не закрыли. Сейчас туда редко кто забирается — лестница почти развалилась. Бакуго остановился. — Ты предлагаешь лезть на какую-то развалившуюся лестницу? Посреди ночи? Чтобы что? Киришима пожал плечами. — Чтобы посмотреть. На город. На небо. Там звездно. Настоящие звезды, не голограммы. — Он помолчал. — Я туда иногда хожу. Когда в голове слишком громко. Бакуго смотрел на него. Долго. В темноте переулка лицо Киришимы казалось другим — мягче, спокойнее, без привычной дурацкой ухмылки. — Звезды, — повторил Бакуго. Голос звучал хрипло, непривычно тихо. Киришима кивнул. Пауза. Бакуго смотрел на свои руки — импланты всё ещё пульсировали неровно, сбивчиво. — Далеко? — спросил он вместо всего остального. — Минут двадцать. Если лезть быстро. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Валим. Только если эта лестница рухнет, я тебя лично прикопаю под обломками. Киришима расплылся в улыбке — широкой, теплой, той самой, от которой у Бакуго начинало чесаться под лопаткой. Уотсон. Кабуки. Бункер-подстанция. 22:58 Изуку сидел на полу, прислонившись спиной к серверной стойке. Он отключился от сети два часа назад — Нейто запомнил этот момент, потому что Изуку тогда вздрогнул. Не как машина, получающая сбой. Как человек, которого ударило током прямо в сердце. С тех пор он сидел неподвижно. Но теперь — иначе. Не в ступоре, а в глубокой, тягучей задумчивости. Зеленое свечение в его глазах изменилось. Оно не исчезло, но стало другим — не ровным, диагностическим, а прежним. Пульсировало неровно, иногда сбиваясь на теплые оттенки. Словно старая личность пробивалась сквозь новую архитектуру, прожигая дыры в идеальном коде. Нейто сидел в другом углу, на матрасе, с комлинком в руках. Палец завис над экраном. ПРИЗРАК: ты как вообще? после всей той вакханалии в эфире УРАРАКА: жива! цела! даже заработала немного на репортажах про вас. ты не представляешь, сколько желающих купить эксклюзив про «взрывника» ПРИЗРАК: эксклюзив продавай дорого. и имя не свети УРАРАКА: я не дура! Так и быть отложу кое что для тебя в качестве чаевых :) Нейто усмехнулся — коротко, беззвучно. Отложил комлинк. Провел рукой по лицу, смахивая усталость. В кармане, рядом с бедром, лежал плоский контейнер с капсулами цвета влажного асфальта. Он принял одну несколько часов назад — и в голове впервые за долгое время было тихо. Не вакуумно, не мертво. Просто тихо. Фоновый шум ушел, оставив только то, с чем можно было жить. — Ты пялишься на меня уже полчаса, — сказал он в тишину. Голос — привычно язвительный, маска на месте. — Я, конечно, чертовски привлекателен, но у тебя своя драма. Про ледяного принца, помнишь? Изуку моргнул. Медленно, будто возвращаясь из глубокого погружения. — Я думал. — О нем? — Да. Нейто ждал. Не давил. Просто сидел и смотрел, как в глазах Изуку пульсирует зеленый — неровно, сбивчиво, почти как у обычного человека, который не может уснуть из-за мыслей. — Там, в «Фениксе», — начал Изуку тихо. — Я не нашел ответов. Только… контекст. — Контекст? — Теперь я знаю, почему он такой. Теперь я вижу человека, который замерз насмерть и даже не заметил. Потому что привык. Нейто нахмурился. — Ты про Шото? — Про то, из чего он сделан. — Изуку помолчал. — Знаешь, это странное чувство. Раньше я смотрел на него и видел только строки. А теперь… мне хочется надеть на него одеяло. Или согреть чай. Хотя он, наверное, чай не пьет. Пьет что-нибудь ледяное. Логично. Нейто моргнул. Потом фыркнул. Потом коротко, хрипло рассмеялся. — Ты сейчас… ты что, шутишь? — Не знаю. — Изуку наклонил голову, будто прислушиваясь к себе. — Мой анализатор юмора все еще калибруется и возможно каламбурит. Но, кажется, да. Это была попытка пошутить. — Господи, — Нейто выдохнул, качая головой. — Мэй сказала бы, что ты сломался, — наконец произнес он. — Что твоя система дала сбой и теперь выдает мусор вместо данных. — А ты что скажешь? Нейто усмехнулся — коротко, беззлобно. — Я скажу, что ты, блядь, наконец-то починился. Изуку почти улыбнулся. Уголками губ, едва заметно. — Я просто подумал… если он всю жизнь мерзнет, может, ему нужен кто-то, кто просто будет рядом. Без цели. Без расчета. Просто… греться. Нейто смотрел на него. Долго. Внимательно. — Знаешь, — тихо сказал он, — а ведь ты прав. Иногда единственное, что работает — это просто быть рядом. Не спасать. Не чинить. Просто сидеть и дышать в одном ритме. Изуку кивнул. Чуть заметно. В этот момент в углу, на старой тумбе, загорелась лампа. Та самая. Собранная Нейто из обломков и старой неоновой вывески. «ПИЗДЕЦ». Она висела там молча все время — холодная, темная, бесполезная. А теперь вспыхнула. Ровным, ядовито-желтым светом. Нейто замер. — Ты ее трогал? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет. — Провода? Питание? — Нет. Пауза. Оба смотрели на лампу. Она горела ровно, без помех, будто так и было задумано. — У нее нет датчиков, — тихо сказал Нейто. — Там нет логики. — Значит, не логика, — ответил Изуку. Нейто посмотрел на лампу. Потом на Изуку. — Я калибровал эту херню на Бакуго. — Голос ленивый, вязкий, как старый синт-мёд. — На его скачки, кортизол, истерики. А она теперь просто горит. Пауза. — Либо у него там крышу снесло окончательно, либо лампа решила, что её работа — просто напоминать, что у нас у всех пиздец. Изуку помолчал. — А если и то, и другое? Нейто хмыкнул. Коротко. Без веселья. — Тогда пусть горит. Хоть какой-то свет в этом склепе. Лампа горела. Ровно. Нагло. Свидетелем. В вентиляции скреблась крыса. Генератор гудел. Где-то наверху двое других замерли в миллиметре друг от друга, и у одного под кожей пульсировал багровый свет — в такт тому самому пиздецу, на который была откалибрована лампа. Хейвуд. Заброшенная обсерватория. 00:45 Лестница действительно была почти развалившейся. Ржавые ступени, проваленные перила, запах сырости и старой ржавчины. Бакуго поднимался первым, злой и сосредоточенный, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести вес. — Ты уверен, что эта хреновина не рухнет? — прошипел он, когда очередная ступень жалобно скрипнула под ногой. — Не рухнет! — донеслось снизу. — Я тут сто раз лазил! — Вот именно что лазил, а не летал! Киришима только рассмеялся в ответ. Последний пролет. Дверь, заваренная крест-накрест ржавыми прутьями. Киришима ловко протиснулся в щель между ними и протянул руку назад. — Давай. Бакуго посмотрел на его ладонь. На мгновение замер. Потом взялся и протиснулся следом. Они вышли на открытое пространство, и воздух застрял где-то в горле. Город лежал внизу — бесконечное море огней, неона, голограмм. «Энджи Тауэр» возвышалась вдалеке, как черный шип, пронзающий небо. Машины ползли по магистралям светящимися точками. Где-то в Уотсоне горел пожар — оранжевое пятно пульсировало. А над всем этим — небо. Темно-синее, почти черное. И в нем звезды. Мерцающие. Далекие. Настоящие. Не те бледные точки, что иногда пробиваются сквозь смог, а россыпь — густая, живая, будто кто-то рассыпал соль по бархату. Бакуго стоял неподвижно, задрав голову. Капюшон сполз на плечи, открывая лицо. В звездном свете резкие тени исчезли, остался только силуэт — и глаза, в которых отражалось всё это. Киришима смотрел не на звезды. Он смотрел на Бакуго. Молча. Просто давая ему пространство. Так прошла минута. Или две. Или пять. Время здесь текло иначе. Бакуго смотрел вверх, и звезды отражались в его глазах — мельтешили, дрожали, жили. — В детстве, — выдохнул он вдруг, и голос сел, будто он сам испугался, что сказал это вслух. — Я думал… звезды — это окна. Что там кто-то есть. Живет. Смотрит. Пауза. — Ёбанный бред. Он дернул подбородком, сбрасывая наваждение, и уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то резкое, оборвать этот дурацкий разговор. — Не правда, — тихо сказал Киришима. Бакуго замер. Киришима смотрел на звезды. Спокойно. Без улыбки. — Я тоже так думал. Только не про окна. Про то, что там, наверху, нет всего этого. — Он кивнул вниз, на город. — Корпов нет. Имплантов нет. Войны… нет. Бакуго покосился на него. — И часто ты сюда лазаешь? Смотреть на то, чего нет? — А оно есть, — Киришима кивнул вверх. — Вон они. Настоящие. До них не дотянуться ни корпам, ни имплантам. Они просто есть. Им плевать на Найт-Сити. — Он помолчал. — Иногда это помогает. Знать, что есть что-то, чему плевать на весь этот ад. Бакуго смотрел на него. Долго. Внимательно. — Ты, — сказал он наконец, и голос сел. Он сглотнул, дернул кадыком. — Ты… нормальный, оказывается. Киришима моргнул. Потом медленно, очень медленно расплылся в улыбке — не дурацкой, а тихой, почти удивленной. — Это комплимент? — Это констатация факта, — отрезал Бакуго и отвернулся к звездам. — Не обольщайся. Но Киришима уже обольстился. Это читалось в том, как он выдохнул — коротко, облегченно, будто скинул груз. Они снова замолчали. Тишина была густой, но не липкой. Другая. Наполненная. Где-то внизу взвыла сирена — далеко, почти не слышно. Город жил своей жизнью. А здесь, наверху, было другое измерение. Бакуго смотрел на звезды. Его плечи, напряженные весь вечер, медленно, почти незаметно опустились. Он выдохнул — не пар, не дым, а просто воздух. Киришима заметил это. Уголок его рта чуть дернулся — не в ухмылку, а в короткую, теплую улыбку, которую он спрятал, отворачиваясь обратно к городу. Они стояли рядом. Не касаясь. Не говоря ни слова. Просто стояли. — Знаешь, — тихо сказал Киришима, глядя на огни внизу, — я ведь не просто так на ринги пошел. Не из-за денег. Бакуго молчал. Ждал. — Там, когда дерешься, в голове тихо. Только удар. Никаких… — он запнулся, дернул плечом, будто сбрасывая что-то липкое, — …воспоминаний. Пауза. — А потом они возвращаются. Кровь. Тела. Лица. — Он усмехнулся — коротко, без веселья. Бакуго смотрел на него. В свете звезд лицо Киришимы казалось вырезанным из камня — спокойным, уставшим, настоящим. — Ты знаешь, каково это — не помнить, где твоя голова, а где чужая? — тихо спросил Киришима. И сам ответил: — Я уже не помню. Он замолчал. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным. Бакуго долго смотрел на него. В его глазах металась буря — ярость, недоверие, и что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Потом он снова поднял голову к звездам. — Красиво, — сказал он тихо. Одно слово. То же самое, что и тогда, на площади. Но сейчас оно звучало иначе, как признание. Признание того, что этот момент — с этим человеком, в этом месте, под этими звездами — действительно стоит того, чтобы его заметить. Тишина после этого слова была особенной. Не той, что давит на уши, а той, что обволакивает, позволяет слышать собственное дыхание и далекий гул города внизу. Киришима замер. Он не был уверен, что расслышал правильно. Слишком тихо. Слишком… не похоже на Бакуго. Он медленно повернул голову. Бакуго стоял, задрав лицо к звездам, и в свете далеких огней его профиль казался вырезанным из чего-то хрупкого. Импланты под кожей предплечий пульсировали ровно, тепло — не угрожающе, а почти… успокаивающе. Киришима смотрел на него и не узнавал. Не потому, что Бакуго изменился — потому что он впервые позволил себе быть не Взрывником. Просто уставшим человеком. — Что? — Бакуго перехватил его взгляд, и в голосе мгновенно прорезалась привычная колючесть. — Пялишься? — Нет, — тихо ответил Киришима. — Просто… ты сейчас другой. — Какой еще другой? — Бакуго нахмурился, но не отвернулся. Не надел обратно капюшон. Остался стоять, открытый звездам и этому взгляду. — Настоящий, — сказал Киришима. И это слово, такое простое, ударило сильнее любого подкола. Бакуго дернулся, хотел рявкнуть что-то привычное, ядовитое, но вместо этого выдохнул — шумно, сбито. Его рука, словно живя отдельной жизнью, дернулась к карману, где лежала фляга. Достал. Отвинтил крышку. Сделал глоток. Протянул Киришиме. — На, — буркнул он, глядя в сторону. — А то замерзнешь тут со своей философией. Киришима взял флягу. Металл был теплым — от рук Бакуго, от его тепла. Он отпил совсем чуть-чуть, обжигаясь паршивым виски, и вернул обратно. — Спасибо. Бакуго кивнул, спрятал флягу обратно. И снова уставился на звезды. — Знаешь, — вдруг сказал он, не глядя на Киришиму. — Я ведь тоже… когда дерусь, в голове тихо. Только взрывы. Только огонь. И ни одной мысли. Киришима молчал, боясь спугнуть. — А потом… — Бакуго запнулся. — Потом они возвращаются. Деку с его доставучей одержимостью. Его вечная прыгающая фиксация, с самого гребанного детства я наблюдаю за тем, как он летит без тормозов на границе краха. Нейто с его... Когда мы только встретились этот придурок всё рвался сдохнуть. А теперь еще этот чертов «Феникс». И все, что я должен сделать, но не знаю как. Он замолчал. Ветер трепал его волосы, свет от города играл на лице тенями. Киришима сделал шаг ближе. Один шаг. Теперь между ними не было даже метра. — Ты не должен знать как, — тихо сказал он. — Ты просто должен быть. Остальное сложится само. Бакуго резко повернул к нему голову. В глазах мелькнуло что-то острое — не злость, а защита. Привычная броня, вставшая на место. — Откуда ты знаешь? — голос стал жестче. — Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Киришима встретил его взгляд. Не отвел глаза. Не спрятался за ухмылкой. — Я тот, кто готов быть, — сказал он просто. Бакуго замер. Воздух между ними сгустился до звона. Багровый свет имплантов под кожей вспыхнул ярче, пульсируя в странном, неровном ритме. — Ты… — начал Бакуго, и голос сорвался. Он не договорил. Вместо слов его рука сама, отдельно от мозга, отдельно от всего, дернулась вперед и вцепилась в куртку Киришимы на груди. Сжала ткань так, что костяшки побелели. Киришима не сопротивлялся. Не двигался. Просто смотрел сверху вниз, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Только спокойное, теплое принятие. — Ты… — снова выдохнул Бакуго, но так и не нашел слов. Он смотрел на него — на разбитую губу, на ссадину на скуле, на эти глаза, в которых не было ни капли той дурацкой игривости, только тишина и свет от далеких звезд. Импланты пульсировали, заливая их обоих багровым. Бакуго резко дернул куртку на себя. Рвано. Почти грубо. Киришима качнулся вперед, уперся ладонью в ржавое ограждение рядом с головой Бакуго, удержав равновесие. Теперь между ними не было даже дыхания. Бакуго смотрел на него снизу вверх, и в его глазах металась буря — ярость, страх, и что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Что-то, что жгло изнутри сильнее любого перегретого импланта. — Если ты… — голос сел окончательно. — Если ты сейчас… Киришима молчал. Просто смотрел сверху вниз — спокойно, тепло, не отводя глаз. — Скажешь уйти? — тихо спросил он наконец. Бакуго не ответил. Не мог. Не хотел. — Не скажешь, — почти беззвучно выдохнул Киришима. Для себя. Для них обоих. Бакуго сглотнул. Импланты пульсировали в такт сердцу — сбивчиво, громко, не скрываясь. Он так и не отошел. Остался стоять рядом — вплотную, плечом к плечу, глядя на огни Найт-Сити. — Долго еще тут торчать? — буркнул он через какое то время, глядя вниз. — А ты спешишь? — …Нет. — Тогда стой. И Бакуго стоял. Кабуки. Бункер-подстанция. 03:40 Изуку сидел на полу, прислонившись к серверной стойке. Его глаза горели ровно, тепло — почти золотистые вместо привычного зелёного. Рука лежала на груди, будто проверяла, что сердце всё ещё бьётся. Нейто сидел на матрасе, разогревая на портативной плитке две банки дешёвого синт-рагу. Запах плыл по бункеру — химический, слегка сладковатый, но горячий. Горячий значило «почти как дома». — Будешь? — спросил он, не оборачиваясь. Изуку моргнул, возвращаясь из своих мыслей. — Что? — Еда, — Нейто ткнул ложкой в сторону плитки. — Синтезированное нечто, отдалённо напоминающее мясо с овощами. Гарантировано без крысиных добавок. Почти. Изуку посмотрел на банки. Потом на свои руки. Потом снова на банки. — Я… не знаю. Мой новый желудок ещё не тестировал горячее. — О, прекрасно, — Нейто хмыкнул. — Значит, ты будешь подопытным кроликом. Если начнёт плавиться изнутри — кричи, у меня есть огнетушитель. Он протянул одну банку Изуку. Тот взял, подержал в ладонях, ощущая тепло через металл. Потом осторожно, как ребёнок, попробовал. — Ну как? — Нейто наблюдал с ленивым интересом. — Странно, — сказал Изуку. — Но… приятно. Тепло. Это новое ощущение. — Еда обычно тёплая, да. Так устроено. Изуку кивнул, жуя. Потом вдруг замер. — Нейто. — М? — Тот крик. В «Фениксе». — Изуку смотрел в стену, но видел что-то другое. — Я понял кое-что. Нейто перестал жевать. Отложил ложку. — Она не просто кричит от боли. Там есть сопротивление. Даже сейчас, после стольких лет — она не сдалась. — Она? Изуку кивнул. Медленно. — Женщина. Я не знаю кто. Но она… ждёт. — Чего? — Не знаю. — Изуку наконец повернул голову. В его глазах — тёплых, почти человеческих — плескалось что-то новое. Не одержимость. Тихая, упрямая решимость. — Но когда я это понял… мой чип перестал глючить. Система выдала тишину. Впервые. Нейто смотрел на него. Долго. — То есть твоя железка внутри тебя просто сказала «ок, босс, мы с тобой»? — Примерно. — Херовато, — Нейто вернулся к своей банке. — Теперь ты не сможешь валить всё на глюки. Изуку почти улыбнулся. — Наверное. Они ели молча. Синт-рагу было резиновым и безвкусным, но горячим. Горячее значило много. Где-то в вентиляции завозилась крыса. — А ведь она там, — вдруг тихо сказал Изуку. — Сколько она там находится? Нейто не ответил. Просто сидел и слушал. — И Шото… он не знает. Живёт рядом с этим и не знает. — Ты скажешь ему? Изуку помолчал. Долго. Очень долго. — Сначала я должен понять, кто она. И почему её там держат. — Он посмотрел на свои руки, на банку с едой. — Нельзя приходить с правдой, если не знаешь, какая это правда. — Разумно, — кивнул Нейто. — Для человека, который полгода назад ломился в «Ледяную Сферу» голыми руками. — Тогда у меня не было выбора, — тихо сказал Изуку. — Только цель. — А сейчас? — Сейчас… — он запнулся. Посмотрел на лампу в углу. Она горела ровно, спокойно, жёлтым светом. Нейто проследил его взгляд. Усмехнулся — коротко, тепло. Изуку кивнул. Доел последнюю ложку. — Знаешь, — сказал он вдруг. — Эта еда… она ужасная. — Ага. — Но я хочу ещё. Нейто фыркнул. Потом коротко, хрипло рассмеялся. — Ты возвращаешься, Деку. Серьёзно. Ещё пара дней — и ты начнёшь воровать у меня из тарелки. Изуку посмотрел на его банку. Потом на Нейто. — А можно? — НЕТ. — Понял. Нейто допил последнюю ложку, отставил пустую банку и с хрустом потянулся. Позвоночник отозвался недовольным треском — сидение на полу давало о себе знать. — Всё, — объявил он в потолок. — Я вырубаюсь. Если кто-то решит устроить апокалипсис — будите только если без меня никак. Он завалился на матрас, натянул край одеяла до подбородка и через минуту уже дышал ровно, глубоко. Ингалятор остался лежать рядом — холодный, ненужный. Изуку сидел у серверной стойки. В одной руке — пустая банка, во второй — планшет с развёрнутой схемой «Феникса». Он уже час ковырял её, как голодный — сухарь. Медленно. Тщательно. Новые детали проступали одна за другой. Уровни доступа — их было семь. Семь кругов цифрового ада, прежде чем доберёшься до ядра. Первые три — стандартная корпоративная защита, с этим справится даже школьник с дешёвым декодером. Четвёртый — уже интереснее, там петли обратной связи, подстройка под атакующего. Пятый… пятый был странным. Изуку увеличил фрагмент. — Архитектура, — пробормотал он себе под нос. — Другая. На пятом уровне не было файрволов. Там был лабиринт. Запутанный, многослойный, с ложными коридорами и тупиками. — Экспозиция, — тихо сказал Изуку, водя пальцем по схеме. — Кто-то хотел, чтобы смотрели. Чтобы проходили через это… не быстро. Он откинулся назад, потер переносицу. В голове щёлкало, как счётчик Гейгера. — Не корпоративный стиль. Корпы прячут. А это… это как музей. Как мемориал. Кто-то строил это, для памяти. Шестой уровень оказался пустым. Совсем. Изуку нахмурился. Увеличил. Ещё. Ещё. — Нет, — прошептал он. — Тут не пусто. Стёрто. Он водил пальцем по белому пятну, будто пытаясь нащупать невидимые швы. — Целенаправленно. Уничтожение? Кто-то потратил бешеные ресурсы, чтобы стереть этот уровень полностью. Без возможности восстановления. — Он замер. — Но не просто стереть. Изолировать. Чтобы то, что там было, не влияло на остальное. Как ампутация. Он запнулся. Слово отозвалось эхом где-то внутри. — Ампутация, — повторил он тише. — Кого-то отрезали. Седьмой уровень — ядро — пульсировал на схеме ровным, глухим багровым. Без деталей. Без структуры. Только метка: ДОСТУП: ??? И ниже, мелким шрифтом, почти незаметным: Субъект: КТ-001. — КТ, — вслух повторил Изуку. Он постучал пальцем по экрану. — Инициалы? Но точно не корпоративный код — у корпов длинные идентификаторы, с датами, с отделами. А тут коротко. Лично. — Он склонил голову, как птица. — КТ. Две буквы. Кто подписывает так? Он замолчал, глядя на пульсирующую точку. — И номер. 001. Первая. — Пауза. — Нулевой… нулевой пациент. Или первый эксперимент? Где-то в глубине схемы, на самом дне седьмого уровня, под слоями кода и пустоты, проступала едва заметная закономерность. Изуку уставился на неё, и его глаза — тёплые, золотистые — сузились. — Частоты, — выдохнул он. — Фоновые колебания. Не машинные — биологические. Сердце. Дыхание. Медленные, подавленные, но… живые. Он откинулся назад. Посмотрел на свои руки. — Как она еще жива? Он закрыл глаза. В темноте век всё ещё пульсировала багровая точка. — КТ, — прошептал он. — Кто ты? Изуку моргнул. Зелёный свет в глазах вспыхнул ярче — рефлекс, от которого он ещё не избавился. Дверь бункера распахнулась, впуская холодный воздух с улицы и две фигуры. Бакуго вошёл первым. Куртка нараспашку, капюшон сполз на плечи, волосы растрепаны ветром. На лице — странное выражение. Не злость. Не раздражение. Что-то… потерянное. Растерянное. Он прошёл в центр бункера, остановился, огляделся. Взгляд цепкий, быстрый — просканировал помещение, замер на спящем Нейто, потом на Изуку. — Живы? — буркнул он. Коротко. По-своему. — Да, — Изуку кивнул. — Жрали? — Да. — Нейто? — Спит. Бакуго хмыкнул. Кивнул на планшет. — Это всё ещё ковыряешь? — Новые детали. Семь уровней. Пятый — лабиринт. Шестой — стёрт. Седьмой — она. — Она? — Женщина. КТ-001. Бакуго нахмурился. Глянул на экран, потом на Изуку. Открыл рот, чтобы рявкнуть что-то про «хватит с этой хернёй возиться» — и не рявкнул. Только дёрнул подбородком. — Завтра. Сегодня всё. Завернувшись глубже в свой капюшон он улегся отвернувшись к стене. И через секунду — ровное, тяжёлое дыхание. Вырубился. Мгновенно. Как солдат после боя. Киришима всё это время стоял у входа, наблюдая за сценой. Он шагнул внутрь, осторожно переступая через провода и детали. — Ого, — выдохнул он негромко. — А тут… уютно. По-своему. Огляделся. Взгляд скользнул по спящему Нейто, по Изуку, по гудящим серверам. — Тут можно… — он показал на угол у стены. — Я где-то здесь приземлюсь, ладно? Не дожидаясь ответа, аккуратно сдвинул ящик с деталями, освобождая небольшой пятачок. Опустился на пол, прислонился спиной к холодному бетону. Скинул куртку, свернул, подложил под голову. Изуку смотрел на него. Не мигая. Глаза чуть прищурены — старый рефлекс, ещё с тех времён, когда он ловил паттерны в коде. — Ты держишь спину прямо даже когда садишься на пол, — сказал он вдруг. — Но при этом подложил куртку под голову, а не под поясницу. Значит, комфорт важнее армейской выправки, когда никто не видит. Интересно. Киришима замер. Уставился на него. — Что? — И ещё, — продолжил Изуку, чуть склонив голову. — Ты три раза оглянулся на дверь с тех пор, как сел. Первый раз — когда сдвигал ящик. Второй — когда скидывал куртку. Третий — сейчас. Частота снижается. Значит, ты постепенно доверяешь пространству. Или устал быстрее, чем оценил угрозу. Киришима открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты… это всё вслух сейчас? — Да. — Изуку моргнул, будто только заметил, что говорит. Пауза. Киришима смотрел на него — и вдруг коротко, хрипло рассмеялся. Тихо, чтобы не разбудить Нейто и Бакуго. — Ты реально странный, — выдохнул он. — Знаю, — спокойно согласился Изуку. — Но ты улыбнулся. Значит, странность бывает полезной. Киришима помотал головой, всё ещё улыбаясь. — Ладно. Давай сначала. Я — Киришима. Ты — Деку. Мы в бункере. Ты только что просканировал меня быстрее любого армейского сканера. Это было… неожиданно. Ты очень наблюдательный. — У меня теперь сенсоры. — Дело не в сенсорах, — тихо сказал Киришима и откинул голову на стену, уставился в потолок. — Странная у вас тут семья. Два пугающих хакера с травмами, один псих со взрывчаткой… — Ты теперь тоже часть семьи, — так же тихо ответил Изуку. Киришима повернул голову. Посмотрел на него долго. Внимательно. — С чего ты взял? Изуку пожал плечами. Кивнул на Бакуго. — Он тебя привёл. Он никого не приводит. Киришима открыл рот. Закрыл. Не нашёлся, что сказать. — Если не выгоните. — выдохнул он наконец. — Не выгоним. Киришима помолчал. Потом улыбнулся — коротко, в темноту. — Спокойной ночи, Деку. — Спокойной ночи, Киришима. Где-то в углу, под капюшоном, Бакуго чуть заметно выдохнул. Плечи, которые всё это время были напряжены, медленно расслабились. Он не спал. Он слушал. Но ничего не сказал.