Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити! Сущий Мик на проводе, и, если вы ещё не заметили — город готовится к празднику. «Неделя Возрождения» стартует через два дня. Энджи Тауэр уже обросла голографическими крыльями, дроны пишут в небе что-то пафосное про «новую эру», а охрана отлавливает каждого, кто посмеет смотреть на эти крылья без должного пиетета. Хедлайнеры? О, у них там всё серьёзно. Главная сцена — «Высоковольтный Резонанс». Те самые ребята, которые на прошлой неделе спалили сцену в «Хрустальном черепе» вместе с залом. Говорят, Энджи лично подписал с ними контракт. Видимо, ему понравилось, как их фронтмен копирует нашего местного Взрывника. Искусство подражает жизни? Или жизнь просто не успевает за искусством? А пока корпорации подсчитывают прибыль от предстоящего шоу, в городе происходят вещи, на которые у них нет прейскуранта. Но об этом — не в новостях. Это к тем, кто слушает тишину между треками. С вами был Сущий Мик. Я остаюсь на волне. Следите за крыльями. Иногда они складываются. Уэстбрук. Норт-Оук. 01:37 Ночь в Уэстбруке была липкой, как отработанное машинное масло. Неон вывесок отбрасывал на мокрый асфальт розовые и синие лужи, в которых плавали обрывки голографической рекламы и окурки, а где-то далеко, за квартал, выла сирена — то ли полиция, то ли «Траума Тим», то ли просто чей-то имплант решил, что настало время для драмы. Бакуго стоял у стены, вжавшись в тень. Капюшон натянут до бровей, руки в карманах, пиро-импланты под кожей предплечий пульсировали ровным багровым маревом — в такт дыханию, которое он старался держать ровным. Киришима находился в трёх метрах, у угла здания, откуда открывался обзор на подступы к «Silver Pixel». Его поза была расслабленной только для случайного взгляда со стороны: плечи напряжены, даже когда он якобы облокотился на стену, а кибернетический зрачок то и дело щёлкал, переключая режимы сканирования. В пальцах он вертел старую, погнутую отвёртку — просто так, чтобы занять руки. Тишина затягивалась. Неловкая такая тишина. После той ночи на обсерватории они почти не говорили. Не потому, что была ссора — потому что говорить стало… странно. Слишком много невысказанного висело в воздухе между ними, и любое слово могло стать детонатором. — Скучно, — протянул Киришима. И тут же, будто испугавшись собственной смелости, дёрнул плечом. Отвёртка перекочевала из правой руки в левую, слегка царапнув пластину брони на предплечье — короткий, металлический скрип, слишком громкий в этой тишине. — Мы стоим здесь уже сорок минут. Ни одного подозрительного типа. Ни одной крысы. — Заткнись, — беззлобно ответил Бакуго. Он не повернул головы, но под капюшоном блеснул край скулы — напряжённый, жёсткий, с желваком, который ходил ходуном. — Да я не жалуюсь. Просто… — Киришима замолчал. Почесал затылок свободной рукой. Потом зачем-то поправил ремень на разгрузке — дёрнул за пряжку, отпустил, снова дёрнул, будто проверял, не расстегнётся ли. — Слушай, а после того, как всё это закончится… ну, с «Фениксом» и всем… что ты планируешь делать? Вопрос повис в воздухе. Слишком личный. Слишком громкий для этой тишины. Бакуго не ответил сразу. Пиро-импланты под кожей предплечий чуть ярче полыхнули — короткая, багровая вспышка, которая тут же погасла, как будто он приказал им подчиниться усилием воли. Потом, не поворачиваясь, бросил: — Жить. Дышать. — Пауза. Рука в кармане сжалась в кулак, и ткань куртки натянулась. — И по возможности — подольше. А что? — Да нет, ничего. — Киришима пожал плечами, наконец отложил отвёртку в карман. — Просто… думал, может, займёмся чем-то… другим. Ну, не только взрывами и перестрелками. Бакуго повернул голову. Из-под капюшона блеснул прищуренный глаз — цепкий, подозрительный. — Типа? — Не знаю. Кино посмотреть. — Киришима постарался, чтобы это прозвучало легче, чем было на самом деле. Он даже улыбнулся — но улыбка вышла натянутой, как броня, которую согнули, но не сломали. — В том же «Silver Pixel». Там экран огромный. Фильмы раньше крутили. Пива взять, завалиться в старые кресла… Тишина стала гуще. Где-то далеко снова завыла сирена — или это просто показалось. Бакуго смотрел на него. Импланты на предплечьях пульсировали чаще — как будто их обладатель вдруг забыл, как их контролировать. Пальцы, спрятанные в карманах куртки, сжались в кулаки. Бакуго опустил взгляд на свои руки. — Ты предлагаешь мне свидание? — спросил он. Голос был низким, хриплым — и в нём не было привычной насмешки. Было что-то, от чего Киришима перестал дышать на долю секунды. — Нет! — выпалил Киришима. Слишком быстро. Слишком громко для пустого переулка. Эхо ударилось в стены и рассыпалось где-то в темноте. — То есть… ну, это… не обязательно свидание. Просто… потусить. Как друзья. — Друзья не смотрят кино в заброшенных кинотеатрах посреди ночи, ушастый. — А что делают друзья? — Не знаю. — Бакуго отвернулся. Его профиль в неоновом свете стал резким, почти злым. Неон окрасил половину его лица в ядовито-розовый, вторую — в синий, и в этом свете он выглядел чужим. Искусственным. Уязвимым. — Взрывают что-нибудь. — Ну вот, у нас уже есть общее хобби. — Киришима попытался ухмыльнуться. Ухмылка не вышла — слишком много в ней было облегчения от того, что разговор не оборвали, не затоптали, не сожгли. Он снова посмотрел на Бакуго. Задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. И быстро отвернулся, уставившись в темноту переулка. — Ладно, забей. Глупость сказал. Он замолчал. Отвернулся к стене. Сцепил пальцы в замок на затылке — поза, которая должна была выглядеть расслабленной, но выглядела только как попытка удержать себя в рамках. Отвёртка снова появилась в его пальцах — и снова исчезла. — …Не глупость, — тихо сказал Бакуго. Киришима замер. — Что? — Не глупость, — повторил Бакуго. Голос на удивление ровный, без привычной хрипоты, без рыка. Просто слова. Тёплые. Человечные. — Но после того, как всё закончится. Не раньше. Понял? Киришима сглотнул. Кадык дёрнулся, и Бакуго, кажется, проследил за этим движением взглядом — и тут же отдёрнул его, уставившись в стену. Улыбнулся — на этот раз настоящей, тёплой улыбкой. На канале связи — общем, который Нейто настроил ещё час назад — раздался знакомый, ленивый, с лёгкой хрипотцой голос: — Как трогательно. У меня аж нейроны потеплели. Надеюсь, вы оба понимаете, что я это слышал. И Деку тоже. Бакуго дёрнулся, как от удара током. Рука рванулась к наушнику — не отключить, не перевести канал, а сорвать его с уха, будто это могло заставить Нейто забыть услышанное. Но пальцы замерли в миллиметре от пластика. — Нейто, мать твою, — прошипел он, и в его голос снова вернулась вся ярость — но теперь она была дешёвой маскировкой, за которой отчаянно пряталось смущение. — Я сейчас приду и твою серверную стойку разберу на запчасти. — В следующий раз, когда решите обсуждать планы на свидание, — голос Нейто сочился ядом и весельем, — предупреждайте. Я бы попкорн поставил греться. И Деку бы позвал. У нас, знаешь ли, тоже не всё потеряно для романтики. Бакуго выругался — длинно, витиевато, с такой интонацией, что даже Киришима, привыкший к его тирадам, уважительно приподнял бровь. А потом, в наступившей тишине, в общем канале раздался тихий, спокойный голос Изуку: — Принято к сведению. Бакуго замер. Киришима прикрыл глаза и, кажется, беззвучно выдохнул что-то вроде: «Боже, за что». Нейто рассмеялся — в голос, не скрываясь. — Деку, малыш, ты сокровище. Никогда не меняйся. Хотя нет, меняйся. Стань злее. Это было бы забавно. — Я работаю над этим, — ровно ответил Изуку. Бакуго фыркнул. Отвернулся. Снова натянул капюшон ниже — до самого носа, так, что стало видно только кончик носа и напряжённые скулы. — Идиот, — буркнул он в пустоту. — Ты про кого сейчас? — не удержался Киришима. — Про всех, — отрезал Бакуго. Уэстбрук. Норт-Оук. «Silver Pixel». 01:41 Нейто отключил канал, сунул комлинк в карман и толкнул дверь. Та поддалась с тихим, привычным скрипом — тем самым, на который он когда-то обещал плюнуть и смазать, но так и не смазал. Скрип въелся в память — такой же родной, как гул серверов за стеной. Внутри «Silver Pixel» встретил его полумраком и гулом серверов. Пахло пылью, старой проводкой и почему-то дешёвым кофе — кто-то из них, видимо, успел сварить перед тем, как начать. Нейто прошёл через фойе, мимо пустых кресел, сдвинутых к стене — на одно из них он когда-то пролил дешёвое пиво, и пятно так и не отчистилось, темнело теперь на выцветшей обивке маслянистым напоминанием — и вышел в главный зал. Они были там. Изуку сидел перед серверной стойкой, его глаза горели ровным, тёплым золотисто-зелёным — не тем холодным ультрамарином, который Нейто видел после апгрейда, а чем-то более живым. Нейто отметил это про себя. Не прокомментировал. Просто отметил. В пальцах он крутил старый, потрёпанный стилус — нервно, но сосредоточенно. Чуть заметно, в такт пульсу, постукивал им по колену. Шото стоял рядом. Не в своём безупречном костюме — в той самой дешёвой тёмной куртке, купленной на чёрном рынке, без галстука, с растрёпанными волосами. В тусклом свете мониторов он выглядел не наследником корпорации — просто уставшим парнем, который не спал вторую ночь и забыл, когда в последний раз нормально ел. Он смотрел на карту на стене — ту самую, с пометками Изуку, — и, казалось, не замечал ничего вокруг. Нейто остановился на входе, прислонился к косяку, сложил руки на груди. Несколько секунд просто смотрел на них — на этот странный дуэт, который ещё полгода назад был немыслим. — Ну, — нарушил он тишину, — должен признаться, я ожидал увидеть многое. Киберпсихоз, массовые галлюцинации, возможно, даже конец света. Но чтобы наследник «Энджи» стоял в нашем пыльном подвале и смотрел на каракули Деку… — он покачал головой, — …это, пожалуй, переплюнуло все мои ожидания. Как там в старых фильмах? «Мир сошёл с ума». Шото медленно повернул голову. Его гетерохромные глаза — ледяной кибернетический и живой, бирюзовый — остановились на Нейто. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только живой глаз чуть сузился. — Я здесь, потому что это необходимо, — сказал он ровно. — Не для того, чтобы обсуждать моё присутствие. — О, я и не обсуждаю, — Нейто лениво оттолкнулся от косяка и сделал шаг в зал. Пальцы привычно нашарили в кармане ингалятор, сжали на секунду — и отпустили. Не сейчас. — Я просто фиксирую исторический момент. Для себя. Чтобы потом, когда меня сотрут из реальности, у меня было что вспомнить в последние секунды перед обнулением. — Ты всегда так разговариваешь? — спросил Шото. Не колко — скорее, констатируя факт. В его голосе не было раздражения. Только усталое любопытство. — Только с теми, кто вызывает у меня… — Нейто замялся, поигрывая пальцами в воздухе, — …скажем так, профессиональный интерес. Или с теми, кто трахается с моими друзьями. Ты попадаешь в обе категории. Изуку, не отрываясь от интерфейса, тихо фыркнул. — Мы не на этой стадии, — поправил он. — Пока, — Нейто поднял руку, перехватывая взгляд Шото, в котором на секунду мелькнуло что-то острое, — ладно-ладно, молчу. Рабочая обстановка. Он подошёл к серверной стойке, провёл пальцами по холодному металлу, считывая состояние систем. — Так, — Нейто сел в своё кресло, крутанулся, проверяя, все ли интерфейсы активны. — Давайте к делу. У нас есть… — он бросил взгляд на внутренний таймер, — …сорок семь минут. Окно калибровки. Ровно столько система «Феникса» будет слепой к внешнему вторжению. Потом защита перезагрузится, и если вы всё ещё будете внутри — она начнёт вас выжигать. Не как файлы. Как организмы. В прямом смысле. Шото кивнул. Изуку тоже, не отрываясь от экрана. Нейто посмотрел на них — на двух человек, которые ещё недавно были врагами, а теперь кивали в унисон, не глядя друг на друга. Единство. Хрупкое, невысказанное, но уже въевшееся в их движения. Он ничего не сказал. Просто отвернулся к экранам. — Вы оба уже были в «Фениксе», — продолжил Нейто, разворачивая голограмму. — Деку — на поверхностном уровне, ты, Шото, — на периферии, когда пытался пробиться к ядру. Но сейчас мы идём глубже. На уровень, где система начнёт сопротивляться. Не алгоритмами — инстинктами. Потому что там, в самом низу, что-то живое. И оно не хочет, чтобы его нашли. — Я знаю, — тихо сказал Изуку. — Я слышал. Чипы блеснули в тусклом свете — серебристые, с микроскопическими дорожками, которые слабо пульсировали — будто дышали. — Это протокол «Синхрон». Противопомеховая защита, наш дорогой хромовой шаман подогнал. Работает как… ну, как «Тишина», только на двоих. Вы будете подключены не только к «Фениксу», но и друг к другу. Если у одного из вас начнётся сбой — перегрузка, атака, меметический червь — второй сможет его стабилизировать. Как внешний процессор. Или как донор крови, только для нейронов. — Как прошлый раз, — Изуку поднял голову, посмотрел на Нейто. — Когда ты дал мне свой ингалятор. — Хуже, — поправил Нейто. Его голос стал тише, почти без интонаций. — Тот ингалятор просто глушил боль. А это… это возможность вытащить друг друга, пока система не сожрала ваши сознания. Но для этого вы должны быть синхронизированы. Полностью. Никаких секретов, никаких «я сам справлюсь». Если один падает — второй тащит. Даже если это будет означать, что придётся залезть в самую грязную, самую липкую часть чужого сознания. Остановиться там, где сам бы никогда не остановился. Он замолчал, давая им переварить. Изуку взял свой чип. Тот был холодным. Почти ледяным. Он сжал его в ладони, и край чипа впился в кожу. Шото первым протянул руку. Его пальцы замерли в миллиметре от чипа — на секунду, не больше. Изуку заметил это. Нейто тоже. Потом взял. Подержал на ладони, изучая. Пульсация дорожек отражалась в его кибернетическом зрачке — чужой ритм, вживляющийся в его собственный. — Ты уверен, что это сработает? — спросил он Нейто. В его голосе не было сомнения. Был холодный, выверенный запрос данных. — Уверен? — Нейто усмехнулся. Коротко, без звука. — Нет. Но это лучший вариант, который я могу предложить. Остальные — либо оставить вас беззащитными, как в прошлый раз, либо отправить туда с корпоративным хламом, который выжжет вам мозги при первом же скачке напряжения. Так что выбирайте. Хотя выбор у вас, конечно, иллюзорный. Мы все знаем, что вы всё равно полезете. Изуку взял второй чип. Посмотрел на Шото. — Я доверяю Нейто, — сказал он просто. — Он не даст нам обнулиться. По крайней мере, сегодня. Нейто хмыкнул, но ничего не ответил. Отвернулся к интерфейсу, настраивая параметры. — Через пять минут синхронизация, — сказал он, не глядя. — Вставьте чипы в нейропорты. Деку, ты знаешь, как активировать протокол. Шото, я добавил в прошивку твои биометрические данные — система должна принять тебя как своего. Если нет — дайте знать, я попробую подкрутить настройки вручную. Хотя, если честно, надеюсь, что не придётся. Я и так сегодня наработал на неделю вперёд. — А если не получится? — спросил Изуку. — Тогда у нас будет очень короткая и очень интересная ночь, — Нейто повернулся к ним, и в его глазах, помимо обычной усталой иронии, мелькнуло что-то почти тёплое. — Но давайте надеяться, что до этого не дойдёт. Я сегодня не выспался. И вообще, я не в том возрасте, чтобы чинить чужие нейросети под огнём. Изуку вставил чип. Короткое шипение — порт принял его. Шото — следом. Заминка на долю секунды — его система неохотно, но подчинилась. — Протокол «Синхрон», — тихо сказал Изуку. — Активация. Мир дёрнулся. Не вокруг — внутри. На мгновение перед глазами вспыхнула и погасла рябь — как помеха на старом экране. Изуку почувствовал чужой пульс — ровный, холодный, с микроскопическими сбоями. Пульс Шото. А следом — тепло. Слабое, едва уловимое, но оно было. Как будто кто-то зажёг спичку в темноте. Или как будто лёд, который ты сжимал в руке, вдруг начал таять. Шото, судя по тому, как дёрнулась его рука, и как на секунду расширились его зрачки — оба, и живой, и кибернетический, почувствовал то же самое. В воздухе между ними на секунду пробежала искра — не электрическая, а какая-то другая, почти невидимая. Статический разряд чужого присутствия, чужого ритма, чужого тепла. Их глаза — зелёные и гетерохромные — встретились, и Нейто, который видел это, вдруг подумал: «А ведь они и без чипов синхронизированы. С самого начала». Он отвёл взгляд. Его пальцы на секунду замерли над клавиатурой — и снова забегали. Он сделал вид, что проверяет показатели. Но уголок его губ чуть заметно дёрнулся. Не усмешка. Что-то другое. — Доступ в «Феникс» через три минуты, — сказал он в тишину. — Я держу внешний периметр. Если что-то пойдёт не так — я выдергиваю вас обоих. Даже если придётся перегрузить систему и устроить короткое замыкание на половину Уэстбрука. — Ты это сделаешь? — спросил Изуку. — Я много чего сделаю, — усмехнулся Нейто. Усмешка вышла кривой, натянутой. — Например, сейчас я сделаю вид, что не заметил, как вы до ужаса синхронны. Как будто всю жизнь только и ждали, чтобы кто-то дал вам разрешение. Потому что у меня есть более важные дела. Например, не дать вам сдохнуть. Он отвернулся к экранам, пальцы забегали по клавиатуре с новой, почти агрессивной скоростью. — Готовьтесь. Через сто двадцать секунд вы внутри. Не забывайте дышать. И не забывайте, что я здесь. И если что — я вас вытащу. Он не добавил «даже если придётся сжечь себя». Но это и так висело в воздухе. Как запах озона перед грозой. — Синхронизация… — Нейто посмотрел на часы. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Пошла. Удачи, придурки. Пауза. — И, Деку. Если вы оба выживете — можешь считать это нашим благословением на свидание. Приведёшь его в нашу нору, чай попьём. Можете даже за ручку держаться. Я постучусь. Изуку фыркнул. Шото, кажется, не понял. Его бровь дрогнула — едва заметно, недоумённо — и снова застыла. Он перевёл взгляд на Изуку, потом на Нейто. И ничего не сказал. Нейто уже отвернулся к экранам. Рука привычно потянулась к карману, где лежал ингалятор. Он сделал пару затяжек. Уэстбрук. Норт-Оук. «Silver Pixel», подвал бывшего кинотеатра. Виртуальное пространство. 02:00

Jacaszek, Michal Jacaszek - Lament

Коридор пульсировал багровым светом — то ярче, то темнее, в такт чему-то глухому, ритмичному. Сердцебиению. Изуку чувствовал это каждой клеткой своей железной нервной системы: они входили в живое существо. Оно дышало, оно болело, и эта боль была повсюду. Она висела в воздухе, сочилась из стен, капала с потолка невидимыми слезами. Первая комната ударила звуком. Они даже не поняли сразу, где оказались — коридор просто расширился, стены раздвинулись, и они шагнули внутрь, не успев моргнуть. Кресло. Массивное, хирургическое, с ремнями на подлокотниках и на ножках. Ремни потёртые — кто-то вырывался. Долго. Отчаянно. На коже под ними — следы. Рядом — столик на колёсиках. Инъекторы, скальпели, ампулы с мутной жидкостью. Одна разбита — осколки блестят на полу, и жидкость ещё не высохла. Пол бетонный, холодный, с тёмными разводами. Изуку не хотел знать, чем их оставили. И запах. Изуку не должен был чувствовать запахи в цифровом пространстве, но чувствовал: спирт, озон, и что-то сладковато-приторное, от чего тошнило. В горле встал ком. Он сглотнул. Ком не уходил. Из ниоткуда — голос. Не динамики. Сама комната заговорила, вибрацией стен. Мужской, низкий, без интонаций — но с этой ужасной, ледяной заботой, от которой кровь стынет в жилах. — Ты станешь идеалом. Не сопротивляйся. Это для твоего блага. Я защищу тебя от киберпсихоза, милая. И крик. Женский, приглушённый, будто сквозь кляп. Крик, который не хотели слышать. Который заглушали, чтобы не мешал процедуре. И звон — разбитое стекло. И снова голос, всё так же ровно, всё так же спокойно, будто ничего не случилось: — Твоя нейросеть стабилизируется. Ещё немного. Ты будешь благодарна. Потом. И он будет благодарен. Шото замер на пороге. Его силуэт в багровом свете казался высеченным изо льда — но лёд пошёл трещинами. Изуку видел это по тому, как напряглась челюсть, как дёрнулся кадык, как побелели костяшки сжатых кулаков. В его глазах — в обоих, и в живом, и в кибернетическом — не было холода. Было что-то, что Изуку не умел называть. Боль? Ярость? Узнавание? — Идём, — сказал он тихо, почти беззвучно — скорее себе, чем Изуку и шагнул дальше. Не оборачиваясь. Как будто боялся, что если остановится, то не сможет заставить себя двинуться снова. Следующая комната была похожей. И не похожей одновременно. Два кресла. Кушетка. Стена с потухшими мониторами. Потолок — зеркальный. Изуку не хотел смотреть в него, но он всё равно посмотрел. В отражении не было никого. Только багровые блики, плывущие по стеклу. Голос звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха, которым они дышали. — Ты не будешь бояться. Ты не будешь плакать. Я же вижу, что ты начала сходить с ума — или уже сошла? Не нужно лгать себе. И снова крик. Хриплый, сорванный — не тот, от которого хочется закрыть уши, а тот, который въедается под кожу. И звон — что-то упало, разбилось. Монитор? Ампула? Изуку не мог разобрать. И всхлипы. Тихие, сдавленные, когда уже нет сил кричать. Когда остаётся только дышать — и каждый выдох отдаётся болью. Шото шёл. Не останавливался. Не смотрел по сторонам. Спина прямая, плечи развёрнуты — выученная, армейская выправка человека, которого учили не показывать слабость. Но Изуку заметил — его шаг стал тяжелее. Как будто каждый новый крик оседал на плечах грузом. Как будто он нёс не только себя — а ещё и ту, чьи голоса звучали из стен. Коридор за комнатой сузился. Стены сблизились, потолок опустился — давил, не давал выпрямиться во весь рост. Третья комната была хуже. Здесь было чисто. Слишком чисто. Стены белые — выбеленные, стерильные, как в операционной, где проводят эксперименты, а не лечат, пол стерильный, кресло — идеально ровное, без единой царапины. Ремни новые, тугие. Инструменты разложены с хирургической точностью. Никакой спешки. Никаких сомнений. Кто-то знал, что делает. И делал это много раз. И тишина. Тишина, в которой крик рвётся наружу, но не может вырваться. Только голос — спокойный, почти ласковый: — Ты почти готова. Остался последний шаг. И женский шёпот — слабый, почти неживой: — …нет… пожалуйста… не надо… Не надо. Умоляю. Шото остановился. Впервые. Посмотрел на кресло, на ремни, на белые стены. Его лицо — Изуку видел — стало бледнее. Не серым — именно бледным, как бумага. Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, которые он держал опущенными, сжались в кулаки. — Кто она? — спросил он. Голос был ровным, но в нём появилось что-то новое. Не страх. Предчувствие. Тяжёлое, давящее, как свинец в груди. — Я не знаю, — ответил Изуку. Это была правда. Он не знал имени. Только боль. Шото кивнул и пошёл дальше. Они миновали ещё три комнаты. Везде были кресла. Ремни. Тот же стерильный ужас, упакованный в белые стены и хирургическую чистоту. Крики. Голос, который обещал спасение и дарил боль. Изуку перестал их считать. Он просто шёл, чувствуя, как нить синхронизации пульсирует — всё слабее, всё тревожнее. Шото не замедлял шаг, но что-то в его соединении сломалось. Трещина пошла по связи — не по чипу, а по чему-то более глубокому. А потом — внезапно — коридор кончился. Или не кончился — просто реальность дёрнулась, переключилась, как канал на старом голоэкране, — и стены стали другими. Здесь было светло. Тёплый, золотистый свет струился откуда-то сверху, и пахло не спиртом и озоном, а чем-то сладким. Домашним. Пахло печеньем. Или яблоками. Настоящими яблоками. Изуку не мог разобрать — но от этого запаха хотелось плакать. Комната — большая, с панорамным окном. За окном не Найт-Сити — парк. Деревья. Солнце. Настоящее. Невозможное. На диване сидит женщина с белыми волосами. Рядом с ней — мальчик. Двухцветные волосы, разные глаза. Она гладит его по голове, и он улыбается. Улыбается так, как Шото никогда не улыбался при Изуку. — Мама, а ты останешься? — Конечно, Шото. — Обещаешь? Она наклоняется, целует его в макушку. Улыбается устало, но тепло. И в её глазах — ложь. Та самая ложь, которую произносят, когда хотят защитить. От себя. От правды. От неизбежного. — Обещаю. Шото замер. Изуку видел это — как его лицо теряет краски. Не резко — постепенно. Сначала дрогнули уголки губ, потом напряглись скулы, потом глаза — живые, бирюзовые — расширились, и в них появилось что-то, чего Изуку никогда не видел. Узнавание. Не умом — всем телом. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой подавленной эмоцией, которую он пытался похоронить десятилетиями. В его кибернетическом глазу пробежала рябь — сбой, которого не должно было быть. — Это… — его голос сорвался. Не дрогнул — сломался. Хрустнул, как лёд под ногой. — Это не может быть… Её здесь не должно быть. Её не существует. Её стёрли. Это не она. — Он отшатнулся. Один шаг, второй — спина ударилась о стену, но он не заметил. — Она умерла. Киберпсихоз… Он смотрел на женщину. На мальчика. На улыбку, которую помнил, даже если убедил себя забыть. Память выла в нейросети, требуя подтверждения, — и не находила. Обрыв. Комната исчезла. Снова коридор. И следующая комната — новая, но другая. Здесь стены были увешаны экранами. На каждом — лицо женщины с белыми волосами. Разное: она спит, она кричит, она смотрит в пустоту. На одном — её рука в чьей-то хватке, пальцы сжаты так, что побелели костяшки. Иногда — улыбается. Улыбается той улыбкой, которая не возвращается. Изуку узнал её — ту самую, с фотографии в пентхаусе. Ту, которую Шото хранил, даже когда пытался забыть. Шото остановился посередине. Он переводил взгляд с одного экрана на другой, и его лицо — маска, за которой десятилетия контроля — трескалась. Медленно, по миллиметру. Беззвучно. Как лёд, который тает не от тепла — от собственной тяжести. Шото покачал головой. Отчаянно, как ребёнок, который не хочет верить в то, что видит. Но он не отвернулся. Не закрыл глаза. Он смотрел. Смотрел на лицо, которое помнил с детства, которое пытался забыть, которое снилось ему по ночам — тем самым сном, от которого он просыпался с мокрыми щеками и не мог вспомнить, что видел. Только холод. И пустоту рядом. — Как? — спросил он. — Как она здесь оказалась? Следующая комната была маленькой, тесной. Камера. В углу — матрас на полу. На стенах — царапины. Много. Царапины, которые кто-то оставлял ногтями. Длинные, глубокие, в беспорядке — как счёты, на которых считали дни. И запах. Сладковато-приторный. Лекарства. Много лекарств. И чего-то ещё — кислого, едкого. Страха, который не выветривается. — …пожалуйста… я хочу домой… — голос женщины был слабым, детским почти. Не мать — испуганный ребёнок, который не понимает, почему его держат здесь. Шото прислонился к стене. Не специально — ноги просто перестали держать. Они подкосились, и он удержался только потому, что стена оказалась рядом. Он стоял, прижимаясь спиной к холодной поверхности, и смотрел на матрас. На царапины. На тёмные пятна. Пятна, которые даже стерильность не могла сделать невидимыми. — Я помню этот голос, — сказал он. Не Изуку — себе. В пустоту. Стенам, которые не могли ответить. Или не хотели. — Я слышал его в детстве. Когда её забрали. Я стоял за дверью и слушал, как она зовёт меня. А потом… перестала. Я думал, она сдалась. Или умерла. Или я просто перестал слышать. Пауза. Изуку не знал, что говорить, что делать. Его система анализа выдавала только одно: «КРИТИЧЕСКАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НОСИТЕЛЯ». Но Шото не был для него носителем. Он был человеком, который только что увидел, что его мать — жива. И всё это время была здесь, в цифровом аду, созданном её мужем. Он хотел сказать хоть что-то. Подобрать слова, которые могли бы удержать Шото на поверхности, не дать ему утонуть в этом — в голосах, в стенах, в памяти, которая оказалась не мёртвой, а заживо погребённой. Он открыл рот — и не успел. Связь дёрнулась. Не чип — сама нить, протянутая между ними, завибрировала, застонала, как канат перед разрывом. Изуку почувствовал это раньше, чем понял: холод. Не тот, которым Шото обдавал всех вокруг — защитный, привычный. Другой. Глубинный. Тот, что живёт под броней, под имплантами, под годами подавления. Тот, который никогда не должен был вырваться наружу. ≫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НОСИТЕЛЯ. ≫ РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРЕРВАТЬ СИНХРОНИЗАЦИЮ. Изуку проигнорировал систему. Он закрыл глаза — и провалился. Сначала была тьма. Не пустота — плотная, давящая, как толща воды, под которой ты забыл, как дышать. Потом — звук. Сердцебиение. Не его — чужое. Слишком медленное, слишком тяжёлое, с долгими паузами между ударами, будто оно забыло, зачем вообще биться. И холод. Холод, который не отпускал. Который врос в кости, в нейроны, в каждый подписанный отцом протокол. Холод, который называли «контролем», но который был просто отсутствием тепла. Годами. Десятилетиями. С тех пор, как закрылась дверь, за которой остался голос. Изуку почувствовал это. Всё. Как Шото стоял за той дверью — маленький, с двухцветными волосами и глазами, которые ещё не научились быть пустыми. Как сжимал кулаки и не плакал, потому что отец сказал: «Идеальные системы не плачут». Как слушал — сначала крики, потом всхлипы, потом тишину. И как в этой тишине что-то внутри него сломалось. Не сразу. По кусочкам. С каждым днём, когда мать не возвращалась. ≫ СБОЙ. НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАТТЕРН. ≫ ИСТОЧНИК: НОСИТЕЛЬ. ≫ ХАРАКТЕРИСТИКИ:… Он не смог дочитать. Система захлебнулась. Потому что это нельзя было классифицировать. Не боль — боль можно измерить. Не страх — страх можно подавить. Это было чем-то другим. Тем, что остаётся, когда всё остальное уже отняли. Пустота, которая не лечится имплантами. И поверх всего этого — образ. Размытый, но живой. Женщина с белыми волосами. Не та, что на экранах — та, что осталась в памяти. Улыбается. Тянет руки. А он не может двинуться — ноги приросли к полу. Он хочет закричать, но голос пропал. И она тает. Медленно. Сначала улыбка, потом глаза, потом лицо — расплывается, как отражение в мутной воде. А он стоит и смотрит. Потому что привык смотреть. Потому что если отвернуться — её действительно не станет. — Шото, — голос Изуку прозвучал чужим — хриплым, срывающимся. Он не знал, говорит ли вслух или только в их общей связи. — Я здесь. Ты не один. ≫ ВНИМАНИЕ: ПЕРЕГРУЗКА СЕНСОРНЫХ ПРОТОКОЛОВ. ≫ НОСИТЕЛЬ (ДЕКУ): СЛЁЗНАЯ ЖИДКОСТЬ. ПРИЧИНА: НЕ УСТАНОВЛЕНА. Он не вытирал щёки. Просто стоял и смотрел на Шото, чувствуя, как чужой холод пробирается в него — и как его собственное, давно похороненное тепло отзывается на это. — Она здесь. Мы её найдём. И мы спасём её отсюда. Вместе. Он не знал, правда ли это. Но Шото, кажется, поверил. Потому что холод в их связи стал чуть слабее. Не ушёл — просто перестал давить. Как будто кто-то взял его за руку в темноте. Изуку не понял сразу, где они оказались. Пространство было огромным — бесконечным, пульсирующим багровым светом. Он поднимался откуда-то снизу, из самой глубины, как дыхание спящего зверя. Пол уходил вниз амфитеатром, ступени растворялись в темноте, и в центре, на самой нижней площадке, парила криокапсула. Не та, что в реальном мире — её цифровая проекция, собранная из обрывков кода и чужой памяти. Собранная из криков, которые никто не слышал. Из слёз, которые некому было вытереть. Из обещаний, которые никогда не сдержат. Сквозь полупрозрачные стенки проступал силуэт. Женский. Тонкий, хрупкий, с разметавшимися белыми волосами. Волосы, которые когда-то пахли яблоками. Или печеньем. Изуку не мог вспомнить, откуда взялось это ощущение — но оно было. Шото остановился на краю. Краю ступеней. Краю себя. Краю всего, во что он верил. — Ядро. КТ-001, — прошептал Изуку. Ступени были холодными, гладкими — не как бетон, а как стекло. Прозрачными, как экран монитора, на котором выводили диагноз, не спрашивая согласия. На каждой ступени мерцали строки кода, данные, показатели — температура, частота пульса, уровень нейроактивности. Изуку не нужно было всматриваться — его сенсоры считывали всё на лету. Субъект: КТ-001. Возраст: не определён. Статус: криостаз. Функции жизнеобеспечения: активны. Нейроактивность: минимальная. Фоновая. Строка за строкой. Цифра за цифрой. Показатели стабильны. Отклонений не зафиксировано. Ниже — примечание, вшитое в код, как клеймо: ≫ РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОДДЕРЖИВАТЬ ТЕКУЩЕЕ СОСТОЯНИЕ. НЕ ПРЕРЫВАТЬ. Подпись: Энджи Тодороки. Изуку замер. Посмотрел на эту строчку — на имя, вписанное в саму архитектуру боли. Потом перевёл взгляд на Шото. Тот стоял неподвижно. Глаза — оба, и живой, и кибернетический — были прикованы к силуэту за стеклом. Изуку видел, как в его кибернетическом зрачке бегут строки данных — считывает, анализирует, проверяет. Изуку видел тот момент, когда Шото понял. Всё. Она жива. Мысль пришла не как удар — как ледяная волна, поднимающаяся из глубины, которую он считал мёртвой. Шото стоял на краю амфитеатра, смотрел на силуэт за полупрозрачным стеклом и не мог дышать. Система жизнеобеспечения внутри него — та, что отец встраивал годами — захлебнулась, выдавая одно предупреждение за другим. ≫ КРИТИЧЕСКАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ. ≫ ПУЛЬС: 138. ≫ КОРТИЗОЛ: ЗАШКАЛИВАЕТ. ≫ РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ СТИМУЛА. — Зачем? — спросил он. Не уточнил, о чём. Изуку понял. — Не знаю, — ответил он. Правда. — Но скоро узнаем. Он сделал шаг вниз по ступеням. Босые ступни — откуда в цифровом пространстве взялись босые ступни? — коснулись холодного стекла, и строки кода вспыхнули под ногами, засветились, забежали вверх по щиколоткам, как живые. Он чувствовал это. Всю систему «Феникса». Её боль, её память, её бесконечное, монотонное ожидание. Шото не двинулся. Изуку обернулся. Посмотрел на него — на человека, который стоял на краю пропасти и не мог сделать шаг. Не потому что боялся. Потому что если он сейчас спустится — всё, во что он верил, рухнет. Ледяная Сфера треснет. И за ней окажется не пустота, а она. — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо сказал Изуку. — Нет, — голос Шото был чужим — сломанным, тихим, без привычной стали. — Ты не знаешь. — Я слышал, — сказал Изуку. Не громче, чем нужно. — В своей голове. В твоей. Когда синхронизация открыла канал, я почувствовал всё. Холод. Пустоту. И эту дверь, за которой ты стоял. Шото смотрел на него. В его глазах — в обоих — не было холода. Была голая, неприкрытая растерянность человека, которого лишили последней брони. — Как ты это выдерживаешь? — спросил он. — Чужую боль? — Никак, — ответил Изуку, на щеках блестели цифровые слёзы. — Просто не отключаюсь. И ты не отключайся. Он протянул руку. Шото смотрел на неё. Долго. Очень долго. В амфитеатре было тихо — только пульсировал багровый свет, да где-то внизу, у криокапсулы, ровно гудели системы жизнеобеспечения. — Она там, — сказал он наконец. Не вопрос — утверждение. — Она там, — подтвердил Изуку. Шото сделал шаг. Изуку закрыл глаза на секунду — и снова открыл. Связь между ними пульсировала ровно, без сбоев. Холод не ушёл, но перестал быть оружием. — Идём, — сказал он и повернулся к спуску. — Пора заканчивать. Тишина стала другой. Стекло криокапсулы было холодным. Не тем стерильным холодом операционных и лабораторий — другим. Глубинным. Тем, что живёт на дне океана, куда не проникает свет. Шото положил ладонь на поверхность, и строки кода под его пальцами на секунду замерли — будто узнали. Будто испугались. Будто замерли в ожидании приговора. Он стоял так долго. Очень долго. Изуку не считал секунды — впервые за долгое время система отказалась ему подчиняться. Или он просто перестал её слушать. — Мама, — сказал Шото. Тихо. Связь между ними дёрнулась, и Изуку почувствовал это — не тепло, не холод, не боль. Что-то другое. То, для чего в его системе не было классификации. То, что не лезет ни в какие протоколы. ≫ СБОЙ. ≫ ОБНАРУЖЕН НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАТТЕРН. ≫ ИСТОЧНИК: НОСИТЕЛЬ (ТОДОРОКИ). ≫ КЛАССИФИКАЦИЯ: … Система замолчала. Не нашла ответа. — Зачем? — спросил Шото. Голос — ровный, без надрыва, но в нём не было стали. Была только усталость. Глубокая, как трещины в фундаменте, которые не видны снаружи, но однажды здание рухнет. — Зачем ты это сделал? Это было не вопросом к Изуку. К отцу. К системе. К пустоте, которая смотрела на него с экранов и пульсировала в стенах. Ответа не было. Шото убрал руку от капсулы. Ладонь оставила на стекле слабый, быстро тающий след — отпечаток тепла в мире, где тепло было запрещено. — Если мы её вытащим… — начал он и замолк. — Она не будет прежней, — закончил Изуку. Не жестоко — честно. — Годы в криостазе, протоколы подавления, меметические блоки… Система перестроила её сознание. Она сойдет сума. Никто такого не выдержит. — Я знаю. — И ты всё равно хочешь её вытащить? Шото повернулся к нему. Его лицо было бледным, глаза — пустыми, но в этой пустоте Изуку увидел то, что не видел раньше. Решимость. Не холодную, не расчётливую — ту, которая рождается, когда терять уже нечего. — Я не хочу, чтобы она исчезла здесь. Одна. Думая, что её забыли. Изуку кивнул. Ничего не сказал. Просто шагнул ближе и положил руку на капсулу рядом с ладонью Шото. Стекло под его пальцами не было холодным. Совсем. Связь дёрнулась. Не плавно — рывком, будто кто-то схватил их за шиворот и попытался вытащить из воды. Голос Нейто ворвался в пространство резко, без предисловий: — Время. У вас три минуты, потом система перезагрузится. Вы не хотите быть здесь, когда это случится. Я сейчас выдергиваю вас обоих. Готовьтесь. Изуку почувствовал, как нить синхронизации натянулась — готовится к обратному броску. Но Шото не двинулся. — Нет, — сказал он. Голос — ровный. Но в этом ровном было что-то, от чего Изуку похолодел. — Что значит «нет»? — Нейто, кажется, не поверил своим ушам. — Там, откуда я тебя слышу, это слово обычно означает отрицание какого-либо утверждения. Например: «нет, я не хочу, чтобы мои нейроны превратились в цифровое фарше». Так вот, Шото, я очень рекомендую выбрать именно этот вариант. — Я не уйду без неё. Изуку видел это — как пальцы Шото сжались на поверхности капсулы, как строки кода под ними замерли, будто боялись пошевелиться. Он не смотрел на Изуку. Не смотрел никуда, кроме силуэта за стеклом. — Шото, — тихо сказал Изуку. — Она здесь. Столько лет. А я жил наверху, в тепле, с едой, с расписанием, которое отец составлял для меня, пока она гнила в этой... — его голос сорвался. Не сломался — сбился, как дыхание после удара под дых. — Я не оставлю её. Не снова. ≫ НОСИТЕЛЬ (ТОДОРОКИ): КРИТИЧЕСКАЯ ФИКСАЦИЯ. ≫ ВЕРОЯТНОСТЬ ДОБРОВОЛЬНОГО ВЫХОДА: 0.4%. Изуку отключил аналитику. — Ты не поможешь ей, если сгоришь здесь вместе с системой, — сказал он. Спокойно. Без эмоций. Только факты. — Ты не вытащишь её голыми руками. У нас нет инструментов, нет плана, нет даже гарантии, что она переживёт декриостаз. Если мы попытаемся сейчас — мы просто умрём. Оба. А она останется. Шото молчал. — Но мы вернёмся, — продолжил Изуку. — С планом. С оборудованием. С людьми, которые помогут её вытащить. Не сегодня. Но скоро. Обещаю. Связь пульсировала — Нейто уже крутил параметры, готовил выход. Секунды таяли. — Ты обещаешь? — спросил Шото. Голос — чужой, тихий, без привычной стали. В нём было что-то, от чего у Изуку сжалось сердце. Система молчала — не находила слов. — Да, — сказал Изуку. — Обещаю. Шото убрал руку от капсулы. Медленно. Как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Мир дёрнулся — и схлопнулся. > ПОГРУЖЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО > ВРЕМЯ В СЕТИ: 45 МИНУТ 22 СЕКУНДЫ > СТАБИЛЬНОСТЬ КАНАЛА НА МОМЕНТ ВЫХОДА: 9% > ПРОТОКОЛ «СИНХРОН»: ДЕАКТИВИРОВАН Уэстбрук. Норт-Оук. «Silver Pixel», подвал бывшего кинотеатра. 2:55 Возвращение было ударом. Не плавным выходом из погружения, каким его обычно описывают в инструкциях и рекламных брошюрах для новичков, которые ни разу не теряли себя в чужом сознании. Изуку почувствовал это сразу — его сознание врезалось обратно в тело, как самолёт, который пытается сесть на слепую полосу без шасси. И без диспетчера. И без надежды. Больно. Грубо. Мгновенно. Он открыл глаза. «Silver Pixel» гудел ровно, серверы работали, лампа в углу горела своим неизменным ядовито-жёлтым светом. Всё было как прежде. Но Изуку знал — ничего не было как прежде. Даже скрип вентиляции звучал иначе. Он повернул голову. Шото сидел в кресле рядом. Его лицо было серым. Не бледным — именно серым, как пепел или старый бетон, который крошится от одного прикосновения. Глаза открыты, но смотрят в пустоту. Губы сжаты. Руки на подлокотниках — не сжаты, не расслаблены. Просто лежат. Как у куклы, у которой выдернули провода. — Шото? — позвал Изуку. Никакой реакции. Только пульс на его шее — слишком частый, слишком неровный. Изуку отстегнул ремни, которыми Нейто заботливо пристегнул их перед погружением. Пальцы скользили по застёжкам — не слушались. Ноги не слушались — ватные, чужие. Он шагнул к Шото и опустился перед ним на корточки. — Шото. Мы вернулись. Ты слышишь меня? Шото моргнул. Медленно, как будто веки налились свинцом. — Я… — начал он и замолк. Голос был чужим — хриплым, сломанным, как старый динамик, который проигрывает последнюю запись перед тем, как сгореть. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал Изуку. — И это нормально. Шото посмотрел на него. В его глазах — в обоих, и в живом, и в кибернетическом — не было льда. Не было контроля. Была абсолютная, незащищённая растерянность человека, у которого только что рухнула стена, за которой он прятался всю жизнь. И под стеной — ничего. Только пустота. И она. — Я… Он не договорил. Попытался встать. Оперся на подлокотник, поднялся — и сразу пошатнулся. Изуку успел подхватить его под локоть, но Шото отстранился. Не резко — мягко, почти рассеянно. Как будто забыл, что его кто-то держит. И тут его ноги подкосились. Не эффектно. Не как в фильмах — падение в обморок, драматичный вздох. Просто — перестали держать. Колени согнулись, и он осел на пол, прислонившись спиной к серверной стойке, и уставился в одну точку. Грудная клетка тяжело вздымалась, будто он пытался вдохнуть воздух, которого здесь не было. Его руки безвольно лежали на коленях. — Шото, — Изуку опустился рядом. Не спрашивая. Не предлагая помощь — просто оказываясь на том же уровне. — Я не мог её спасти, — сказал он. Голос треснул — не дрогнул, а именно треснул, как лёд под ногой. — Никогда не мог. Я был ребёнком, я боялся, я убежал. А потом вырос и… даже не искал. Поверил, что её нет. Что она умерла. Что так лучше. — Ты не знал, — тихо сказал Изуку. — Должен был. — Шото поднял голову, и Изуку увидел его лицо. Оно было мокрым. Не одна слеза — потоки, беззвучные, неконтролируемые. Шото не плакал — его просто разрывало изнутри. Слезы текли по щекам, и он их не вытирал. Как будто не замечал. — Я должен был знать. Должен был почувствовать. Что-то. Вместо этого… Он не договорил. Схватился за голову, пальцы впились в волосы. С такой силой, что Изуку услышал, как скрипят костяшки. — Вместо этого я строил свою ледяную башню. Был идеальным сыном. Делал вид, что меня не касается. Позволял ему стирать меня, год за годом, протокол за протоколом, как когда-то её. Изуку молчал. Синхронизация отключилась, но он всё равно чувствовал — каждое слово, каждое движение, каждый вздох. Это была не его боль, но она была рядом. Осязаемая. Как чужое горе, которое некуда деть. — Я не знаю, что теперь делать, — сказал Шото. Голос его был тихим. Не ледяным. Не надломленным. Просто — человеческим. Таким, каким Изуку никогда его не слышал. — Мы что-нибудь придумаем, — ответил Изуку. — Вместе. Шото посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так смотрят на единственный источник света в кромешной тьме. — Ты обещал, — сказал он. — Внутри. Что вернёшься со мной. — Да. — Ты сдержишь обещание? Изуку встретил его взгляд. Не отводя глаз. Не включая аналитику. Просто — человек человеку. — Да. Шото кивнул. Один раз. Медленно. И вдруг — неожиданно — его рука накрыла пальцы Изуку. Не сжала. Просто легла сверху. Тёплая. Живая. Пальцы Шото были холодными, но под ними — кожа Изуку горела. — Спасибо, — сказал Шото. — Что пошёл со мной. — Ты бы пошёл один, — ответил Изуку. Он не убрал руку. Не сжал в ответ. Просто позволил оставаться. — Этого достаточно. Они сидели на холодном полу «Silver Pixel», оба бледные, оба измождённые. Щёки Шото — мокрые, но он уже не плакал. Просто сидел и смотрел в пустоту, как человек, у которого только что отняли последнюю иллюзию. Лампа в углу горела ровно — жёлтый свет падал на них, не спрашивая разрешения. Нейто, замерший у своего терминала, не произносил ни слова — и это было самым красноречивым признаком того, что он всё понял. Его пальцы, обычно летавшие над клавиатурой, неподвижно лежали на столе. Изуку не знал, что будет дальше. Но знал одно: они не остановятся. Обратного пути не было. Ни для кого из них. Бакуго вошёл первым — капюшон натянут, руки в карманах, взгляд цепкий, сканирующий. За ним — Киришима, бесшумный, напряжённый, готовый к чему угодно. Но то, что они увидели, не вписывалось ни в один сценарий. Шото сидел на полу, прислонившись спиной к серверной стойке. Его лицо было серым, измождённым, щёки блестели от слёз, которые он даже не пытался вытереть — просто дал им высохнуть. Рядом на корточках — Изуку. Он не обернулся на звук шагов. Просто сидел и смотрел на Шото, как будто боялся, что тот исчезнет, если отвернуться. Нейто застыл у своего терминала. Его пальцы не двигались. Он смотрел на них — на Изуку, на Шото — и молчал. Впервые за долгое время у него не нашлось ни одной колкости. Даже привычная усмешка исчезла с его лица. Бакуго остановился на входе. — …Что здесь произошло? — голос его был низким, напряжённым. Он не кричал. Это было страшнее. Он переводил взгляд с Изуку на Шото, с Шото на Нейто. — Что с ним? — Она там, — тихо сказал Нейто. — В ядре. Его мать. Бакуго замер. Даже его импланты, кажется, перестали шипеть на секунду. Киришима, стоявший у него за спиной, сделал шаг вперёд. Посмотрел на Шото — на бледное лицо, на дрожащие руки, на пустой, потерянный взгляд. — Мать? — переспросил он. — Его мать? — В криостазе, — ответил Изуку, не оборачиваясь. — Всё это время. Её держали там. Перепрограммировали. Пытали. «Лечили» от киберпсихоза. Он замолчал. Синхронизация отключилась, но воспоминания о том, что они видели, всё ещё пульсировали в голове. Кресла. Ремни. Инъекторы. Голос, который обещал спасение. Крики, которые никто не слышал. — И он… — Киришима посмотрел на Шото. — Он не знал? — Никто не знал, — сказал Нейто. — Кроме одного человека. Который это всё затеял. Тишина. Гул серверов казался оглушительным. Бакуго стоял, сжав кулаки, и смотрел на Шото. На его лицо — открытое, незащищённое, без маски. Он видел его раньше только на голограммах, в новостях, в пентхаусах. Ледяного. Идеального. Неприступного. Сейчас перед ним сидел просто сломанный человек. Со следами слёз на щеках и пустотой в глазах. — Надо в бункер, — сказал Изуку, поднимаясь. Ноги слушались лучше, чем после погружения, но всё равно — ватные. — Здесь небезопасно. Если Энджи хватится… — Нет, — отрезал Бакуго. Все повернулись к нему. — Каччан, — начал Изуку. — Я сказал — нет. — Бакуго шагнул вперёд, его лицо исказила привычная гримаса. Но в глазах, за яростью, была растерянность. Он не знал правильного ответа. — Ты хочешь привести корпоративного наследника в наше убежище? Того, за кем охотится каждая камера в этом городе? Ты с ума сошёл? — Он не… — Он — риски! — рявкнул Бакуго. Наконец-то сорвался. Это было привычно. Почти успокаивающе. — Ты представляешь, что будет, если его засекут с нами? Если Энджи узнает, где он? Если… — Если мы оставим его здесь, он умрёт, — спокойно сказал Изуку. Без надрыва. Просто констатация факта. Бакуго замолк. — Ты не видел то, что видели мы, — продолжил Изуку. — Ты не знаешь, что там происходит. Он не враг, Каччан. Он такой же, как мы. Сломанный. Одинокий. Которому некуда идти. Бакуго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Шото. Тот даже не поднял головы. Сидел, уставившись в пол, и его плечи мелко дрожали. Он их даже не слышал, кажется. — Это ловушка, — сказал Бакуго, но голос его уже не был таким уверенным. Скорее — он проверял. Искал, за что зацепиться, чтобы оправдать свой отказ. — Он может… они могут… — Может, — согласился Нейто. Он отлепился от терминала, подошёл ближе. Пальцы привычно потянулись к карману, где лежал ингалятор — и отдёрнулись. — Но я сканировал его нейроактивность во время погружения. Никаких скрытых каналов, никаких маячков. Он не знал. Всё это время — не знал. Бакуго дёрнул плечом. — И что? Это ничего не значит. — Это значит, что он такой же пешка, как мы, — тихо сказал Киришима. Все посмотрели на него. — Что? — Бакуго прищурился. — Я говорю, — Киришима встретил его взгляд. Спокойно. Без вызова. Без страха. — что он не выбирал эту жизнь. Его сделали такой. Как и меня. Как и многих. И если мы сейчас его выгоним — мы будем не лучше тех, кто его ломал. Бакуго замер. Слишком прямая аналогия. Слишком личная. Он знал историю Киришимы — выжженные протоколы, корпоративные лаборатории, бегство. — Ты не в себе, — сказал он, но без привычной ярости. — Возможно, — Киришима пожал плечами. — Но я прав. Тишина. Гул серверов. Дыхание Шото — слишком частое, слишком поверхностное. Лампа в углу — ровный, немигающий свет. Нейто переводил взгляд с Бакуго на Изуку, с Изуку на Киришиму. Потом тяжело вздохнул. — У нас нет времени на споры, — сказал он. — Каччан прав в одном: здесь небезопасно. Если Энджи хватится — первое, куда он пошлёт своих людей, будет «Silver Pixel». Мы светились здесь слишком часто. — Тогда бункер, — сказал Изуку. — Я не… — Послушай, — Изуку шагнул к Бакуго. Вплотную. Голос его был тихим, но твёрдым — таким, от которого не отмахнуться. — Я не прошу тебя доверять ему. Я не прошу тебя называть его другом. Я прошу дать ему место, где он не умрёт сегодня ночью. Завтра мы решим, что делать дальше. Но сейчас — он просто человек, который потерял всё. Даже то, чего никогда не имел. Бакуго смотрел на него долго. Очень долго. Его пиро-импланты под кожей пульсировали неровно — то ярче, то темнее. Он дышал тяжело, с хрипотцой. — Ты уверен? — спросил он наконец. — Да, — ответил Изуку. Бакуго перевёл взгляд на Нейто. — А ты? Нейто помолчал. Посмотрел на Шото, потом на Изуку, потом снова на Шото. — Я думаю, это идиотизм, — сказал он. — Чистой воды. Мы рискуем всем, что у нас есть. Людьми. Крышей. Жизнями. — Но? — подсказал Киришима. — Но я устал быть умным, — Нейто усмехнулся — криво, устало, с той горечью, которая появляется, когда понимаешь, что правильного ответа нет. — Иногда идиотизм — единственный правильный выбор. Так что… я за. Три взгляда устремились на Бакуго. Он стоял, сжав кулаки, и его лицо было непроницаемым. — Ладно, — сказал он наконец. — Бункер. — Пауза. Шумный выдох. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую усталость. — Но на моих условиях. Первое: он делает, что мы скажем. Второе: никаких контактов с внешним миром. Третье: если я увижу хоть намёк на предательство — я его лично вышвырну. И неважно, где его отец. Понял? Последнее относилось уже не к Изуку. К Шото. Шото медленно поднял голову. Посмотрел на Бакуго пустыми, красными глазами. В них не было ни страха, ни благодарности. Только усталость. — Понял, — сказал он. Голос — хриплый, сломанный. Но в нём не было лжи. Бакуго кивнул. Один раз. Резко. — Тогда выдвигаемся. Через десять минут. Киришима, подсоби-ка ему встать. Киришима шагнул к Шото, протянул руку. Шото посмотрел на неё — и взялся. Пальцы не слушались, но он поднялся. С трудом, цепляясь за чужую броню, как за спасательный круг. Изуку смотрел на это и чувствовал, как внутри, там, где системная аналитика уступила место чему-то другому, становится тихо. Не пусто — тихо. Уотсон. Кабуки. Бункер-подстанция. 03:49 Бункер встретил их гулом генератора и запахом пыли. Всё было как прежде — спальные мешки в углу, серверная стойка, ящики с деталями. И лампа. Лампа, которая горела ровно, как будто ничего не случилось. Как будто мир не треснул пополам. Шото остановился на пороге. Огляделся — медленно, рассеянно, как человек, который только что узнал, что реальность — это не то, чем она кажется. — Здесь… — начал он и замолк. — Наш дом, — сказал Изуку. — Временный. Но безопасный. Насколько это вообще возможно в Найт-Сити. Шото кивнул. Не спросил, где ему сесть. Просто прошёл к углу — тому самому, куда показывал Киришима — и опустился на пол. Прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Руки безвольно лежали на коленях — не сжатые, не расслабленные. Просто — мёртвые. Бакуго смотрел на него несколько секунд, потом фыркнул и отвернулся. — Я сейчас вернусь, — сказал он. — Проверю периметр. Ушастый, со мной. Киришима кивнул. Он бросил быстрый взгляд на Шото, потом на Изуку. — Присмотрите за ним, — тихо сказал он и вышел следом за Бакуго. Дверь закрылась. Тяжело. Надолго. — Ну что, — сказал Нейто в пустоту. — Привели короля в нору. Дальше что? Изуку посмотрел на Шото. На его бледное лицо, на дрожащие руки, на закрытые глаза. — Не знаю, — ответил он. Бункер гудел ровно, убаюкивающе — генератор, серверные стойки, вентиляция, которая тянула сырой воздух откуда-то из-под земли. Этот гул въелся в память. Стал частью их всех. Изуку сидел на своём обычном месте, у стены, и смотрел на Шото. Тот не двигался. Прислонился спиной к бетону, закрыл глаза — но не спал. Изуку видел это по дыханию — слишком частое, слишком неровное. Он не восстанавливался. Он просто — существовал. Как процессор, который завис на синем экране и ждёт, когда его перезагрузят. Нейто возился у терминала, делал вид, что проверяет логи, но Изуку знал — он просто не знал, куда себя деть. Его пальцы застыли над клавиатурой, так и не коснувшись клавиш. Непривычное молчание давило на всех. Даже генератор, казалось, гудел тише. — Нейто, — тихо позвал Изуку. — М? — Как долго он может так сидеть? Нейто покосился на Шото. — Технически — бесконечно. Физически он в норме, импланты не перегружены. Но психологически… — он замолк, постучал пальцами по столу. Костяшки выбили короткую, нервную дробь. — Я не психолог. Я могу починить нейроинтерфейс, но не могу починить человека. — А ты пытался? — спросил Изуку. Нейто усмехнулся — коротко, без обычной язвительности. Усмешка вышла кривой, натянутой, как старая резина. — Пытался. Однажды. Не помогло. Он кивнул на стену, за которой — на улице — Бакуго и Киришима проверяли периметр. — Мы все тут починенные. Кто больше, кто меньше. Но его… — Нейто посмотрел на Шото. — Его ломали дольше. Аккуратнее. Профессиональнее. Такое не лечится за один вечер. — Я знаю. — Тогда не задавай глупых вопросов. Изуку кивнул. Откинулся на стену. Глаза закрывать не стал — продолжал смотреть на Шото. Ждал. Тишина снова заполнила бункер. Густая. Почти осязаемая. Как та, что в комнатах «Феникса» — только без криков. Через несколько минут скрипнула дверь. Бакуго вошёл, скинул куртку, бросил её на ящик. Киришима — за ним, бесшумный, как тень. — Чисто, — сказал Бакуго. — Никого. Даже крыс нет. Мёртвый район. — Это хорошо или плохо? — спросил Нейто. — Плохо, — ответил Бакуго. — Если бы за нами следили, здесь бы уже кипело. А так — либо они тупее, чем я думал, либо… — Либо мы уже в ловушке, и они просто ждут, — закончил Киришима. Бакуго посмотрел на него. Кивнул. Это было признанием — они оба знали, как работают корпоративные охотники. — Именно. Он прошёл в угол, где лежали спальные мешки, и остановился. — Он всё ещё здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — А ты думал, он сбежит? — спросил Нейто. — Я думал, ты проследишь, чтобы не сбежал. — Проследил. Не сбежал. Бакуго фыркнул. Сел на мешок, вытянул ноги. Уставился в потолок. Над ним, на бетонных плитах, кто-то когда-то нарисовал граффити — размытое, почти стёршееся. Бакуго смотрел на него, будто искал ответы. — Я не понимаю, — сказал он, останавливаясь. — Мы ради этого рисковали? Чтобы привести сюда корпоративного выкормыша и смотреть, как он сидит в углу и не разговаривает? — Он не выкормыш, — тихо сказал Изуку. — А кто? — Такой же, как мы. Сломанный. — Сломанные не сидят в пентхаусах с видом на весь город. — Сидят, если их туда заперли. Если выход — только через смерть. Бакуго замолк. Сжал кулаки, разжал. Его пиро-импланты пульсировали неровно — то вспыхивали, то гасли. Как маяк в бурю. — Ты слишком в него веришь, — сказал он наконец. — А ты слишком мало, — ответил Изуку. — Хотя видел то же, что и я. — Я видел, как он чуть не разнёс всё к чертям, когда первый раз подключился к твоему чипу. — Это было давно. — Для меня — вчера. Они замолчали. Никто не уступал. Никто не нападал. Просто стояли на своих позициях. Нейто поднял голову от терминала, посмотрел на них, потом на Шото. — Знаете, что самое смешное? — сказал он. — Он нас слышит. Все посмотрели на него. — Его пульс участился, когда Каччан начал орать. И когда Деку сказал про «сломанных». Он в сознании. Он просто не хочет разговаривать. — Или не может, — добавил Киришима. Нейто кивнул. — Или не может. Бакуго фыркнул. Сел обратно. — Ладно. Пусть сидит. Мне не жалко. — Щедро, — заметил Нейто. — Заткнись. Тишина стала мягче. Не такой давящей.

Jordi Macina, Steve Perry, Bryce Miller - Separate Ways

— Он хочет... Я хочу говорить, — сказал Тодороки. Каждое слово давалось с трудом. — Я просто… не знал, с чего начать. Тишина стала другой. Не давящей — ожидающей. Бакуго смотрел на него, прищурившись. — Начни с того, зачем ты здесь на самом деле. — Каччан, — начал Изуку. — Нет, — оборвал его Шото. — Он прав. Я должен объяснить. Он помолчал. Грудная клетка тяжело вздымалась — он собирался с силами, как перед прыжком в пропасть. — Я не знал о «Фениксе». Не знал, что моя мать… — он запнулся, сглотнул. Кадык дёрнулся. — Мне сказали, что она умерла. Когда мне было пять лет. Я поверил. У меня не было причин не верить. — А теперь есть, — сказал Нейто. — Теперь есть. Шото перевёл взгляд на Изуку. — Я пришёл сюда, потому что он попросил. Не потому, что это было выгодно. Не потому, что я хотел использовать вас. А потому что… — он замолк, подбирая слова. Они давались тяжело. Слишком тяжело для того, кто привык говорить сухо и по делу. — Потому что он единственный, кто смотрел на меня не как на проект. А как на человека. — И? — Бакуго скрестил руки. — И теперь я должен её спасти. Я не знаю как. У меня нет плана. Но я не могу оставить её там. Не после того, что я увидел. — И ты хочешь, чтобы мы тебе помогли? — спросил Киришима. Без подвоха. Просто спросил. Шото посмотрел на него. Долго. — Я не имею права просить. Но да. Я хочу попросить. Могу даже заплатить. Всё, что у меня есть. Бакуго фыркнул. Встал, подошёл к Шото, посмотрел на него сверху вниз. — Ты знаешь, что мы рискуем всем? Что нас могут стереть? Что твой отец… — Я знаю, — перебил Шото. Не агрессивно — устало. Он поднял голову, встретил его взгляд. — Я знаю, кто мой отец лучше чем кто либо. Я знаю, на что он способен. И я знаю, что иду против него. Но это моя мать. И я не могу её бросить. Не снова. Бакуго смотрел на него долго. Очень долго. Его импланты пульсировали ровнее, чем обычно. Не угрожающе. Потом развернулся и отошёл. — Ну? — бросил он через плечо Деку. — Ты у нас гений. Говори план. Изуку молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. А потом его глаза вспыхнули. Не привычным ровным золотисто-зелёным — тем, что система выдавала после калибровки и стабилизации. Ярко. Слишком ярко для бункера, для ночи, для усталости, которая давила на всех. Лампочка в углу дёрнулась — жёлтый свет на секунду стал багровым, будто испугался. Нейто замер. Киришима инстинктивно шагнул ближе к Бакуго. Сам Бакуго не двинулся — только сжал кулаки. Связи не было. Синхронизация отключилась ещё в «Silver Pixel». Но Изуку сейчас не нуждался в чипах. — У нас нет плана Б, — сказал он, глядя на Шото. — Будет только план А. Три акта. Никаких отступлений. Никаких «если что-то пойдёт не так». Всё должно сработать с первого раза. Потому что второго не будет. Ни для неё. Ни для нас. Свет в его глазах пульсировал — в такт чему-то, что он один видел в этой темноте. Бакуго открыл рот — и не сказал ничего. Даже он понял: сейчас не время. — Так что вот что мы сделаем... — Изуку обвёл взглядом бункер. Всех. Каждого. Даже Шото, который смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз. Нейто перевёл взгляд на лампу в углу, что начала мигать. — Ты хотел, чтобы он стал злее, — прошипел Бакуго. — Что ж. Получите. Распишитесь.