Нулевой День

Добрый вечер, Найт-Сити. Сущий Мик на проводе, и сегодня у меня для вас особенный выпуск. Не потому что новости громче обычного — нет, город как город. Кто-то кого-то поджарил в Хейвуде, кто-то кого-то обчистил в Санто-Доминго, а в Уэстбруке корпораты снова делают вид, что их дерьмо не пахнет. Вот и сегодня: в Маленьком Китае перекрыта целая улица. Не полицией — нет, официально никаких учений не объявляли. Просто никого нет. Ни прохожих, ни торговцев, ни привычных ночных шатунов. Пусто. Что за сходка такая — неясно. Может, грипп? Может, эпидемия? А может — просто тихо собираются те, кого потом никто не хватится. А тут новость от наших корпоративных шептунов: наследник «Энджи», сам Тодороки Шото, дал добро на интервью. В первый день Недели Возрождения. В прямом эфире. С чего бы вдруг такой сюрприз? Последний раз он разговаривал с прессой… не очень охотно? Никто уже и не помнит. Говорят, тема — «Новая эра технологий и ответственность». Но я смотрю на его последнее молчание и думаю: может, лёд наконец пошёл трещинами? Или просто он решил сказать что-то важное. В прямой эфир. Перед всем городом. Интересно, кто будет слушать? И ещё — в Уотсоне видели «Алую Скалу». Не на ринге, не в подворотне. За кулисами концерта «Высоковольтного Резонанса». Того самого, где фронтмен копирует нашего любимого Взрывника. Охрана, конечно, не комментирует. Но инсайдеры шепчут: может, готовится коллаба? Знаменитый уличный боец — с главной сенсацией сезона? Или… что-то другое. Может, просто ждёт команды. Город, где всё продаётся и всё покупается, вдруг стал тихим. Слишком тихим для такого количества странных движений. Запахло… переменами. Или пожаром. В Найт-Сити это часто одно и то же. С вами был Сущий Мик. Я остаюсь на волне. А вы — следите за временем. Оно тикает. Тик-так. Уотсон. Маленький Китай. Урмленд-стрит. Пинки. 11:29. Воздух густой, как патока. Пахнет сушёным жасмином, пылью со старых кристаллов и перегретым металлом — где-то в глубине лавки шипит нагреватель, который Мина забыла выключить. Или не забыла. Сейчас это не важно. На полках, забитых диковинками, царит привычный сюрреалистический беспорядок. Черепа мелких животных в полиуретане соседствуют с колбами, в которых что-то пульсирует в такт чужому, невидимому сердцу. Одна из них — та, что ближе к краю — кипит особенно яростно. Пузырьки поднимаются быстрее, чем нужно, будто передают тревогу хозяйки, которую она не выплёскивает наружу. Мина возится у стола. Спиной к Нейто. Её движения резкие, нервные — она хватает пипетку, ставит, берёт снова. Что-то сыпет мимо колбы, чертыхается, но не оборачивается. Нейто стоит у косяка. Прислонился плечом, руки в карманах. Лицо спокойное — то спокойствие, которое бывает только у тех, кто уже перестал бояться. Или у тех, кто забыл, как это делается. Лампа над дверью мигает через раз, отбрасывая на его лицо неровные, багровые тени. Ингалятор в кармане — холодный, ненужный сейчас. Он рассказал ей не всё. Достаточно, чтобы она поняла масштаб. Достаточно, чтобы испугалась. Недостаточно — чтобы отказалась сразу. — Ты хоть понимаешь, чего просишь? — Мина не оборачивается. Голос срывается на высоких нотах, как струна, которую перетянули. — Если меня вычислят, меня сотрут. Не посадят. Не оштрафуют. Сотрут. Буквально. Не останется даже следа в архивах. Она резко поворачивается. В одной руке — пипетка, в другой — колба с мутной жидкостью. Её лицо в полумраке выглядит старше. Резче. В глазах — ярость, страх, боль. И что-то ещё. То, что она прячет за этими эмоциями уже много лет. — Понимаю, — отвечает Нейто. Голос ровный. Ниже обычного. Он не смотрит на неё — смотрит куда-то в пространство между ними, будто видит что-то, чего она не может разглядеть. Может, ту самую трещину, через которую однажды уже провалился. — И ты всё равно просишь? — Прошу. Она сжимает колбу так, что стекло угрожающе скрипит. — Почему я должна соглашаться? Потому что мы работаем... уже сколько лет вместе? Потому что мы иногда обдалбываемся? Потому что ты иногда затаскивал меня в свои проблемы, и я делала вид, что это весело? Каждое слово — как пощёчина. Нейто не отводит взгляда. Не защищается. Просто стоит и принимает. Молчит. Секунду. Две. Его глаза — бледные, усталые — смотрят на неё ровно, без привычной язвительности. Без маски. Так смотрят на человека, которому не хочется врать. — Потому что ты моя чумба, — говорит он. Мина замирает. Пипетка выскальзывает из пальцев, падает на пол, разбивается. Осколки разлетаются по бетону. Она даже не смотрит вниз. — Что? — Ты слышала. Голос тихий. Не громче, чем нужно. Где-то в глубине лавки шипит нагреватель. Пузырьки в колбах поднимаются, лопаются, поднимаются снова. Одна из них — та, что у края, — пульсирует чаще, чем минуту назад. Или Нейто просто кажется. Мина смотрит на него. Долго. Очень долго. Потом отводит взгляд. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют, а стекло колбы, которую она всё ещё держит, угрожающе трещит. — Знаешь, сколько раз я рисковала для тебя? — её голос срывается, становится тише. Тише, чем он когда-либо слышал. — Когда ты приползал к Шинсо с дымящимися портами, я молча прикрывала все твои следы сюда. Когда тебе нужна была информация, я доставала её. Когда ты пропадал на неделю, я не спрашивала, где ты был. Просто ждала, что ты вернёшься. — Я знаю. — Нет, — она поднимает голову. В её глазах — слёзы? Или блики от неона? Сейчас не разобрать. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — сидеть и гадать, вернёшься ты или нет. Не потому что ты клиент. Не потому что ты должник. А потому что ты… Она замолкает. Не находит слова. Нейто отводит взгляд. Первый раз за весь разговор. Смотрит в пол, на осколки пипетки. Стекло блестит в тусклом свете — мелкие, острые, как битое время. — Чумба? — заканчивает он за неё. Тише, чем нужно. Мина усмехается. Горько. Почти беззвучно. Ставит колбу на стол — слишком резко, и та подпрыгивает, едва не опрокидываясь. Жидкость внутри плещется, пузырится. — Да. Чумба. Она отворачивается. Делает несколько шагов к старому металлическому шкафу в углу. Открывает — ключ поворачивается с сухим, давно не смазанным щелчком. Внутри, на бархатных подложках, лежат ампулы. Разные. Для разных случаев. Мина достаёт три. Кладёт на стол перед Нейто. Рядом. Как карты перед игроком, который делает последнюю ставку. — Первая — дым. Тридцать секунд слепоты для камер и оптики. Не больше, иначе у людей начнут плавиться сетчатки. Нейто кивает. Не трогает. Ждёт. — Вторая — газ, — Мина подвигает вторую ампулу. Белая, матовая. — Без летального исхода, но спать будут как младенцы. Даже если их начнут трясти. — А третья? — голос Нейто тихий. Мина берёт последнюю — ярко-оранжевую, почти светящуюся в полумраке. Крутит в пальцах, смотрит сквозь стекло на тусклый свет лампы. — Третья — просто красиво. — Она усмехается — коротко, беззлобно. — Когда твой друг выйдет на сцену, никто не поймёт, где кончаются его импланты и начинается пиротехника. Будет выглядеть так, будто всё взорвалось. Но на самом деле — просто фейерверк. Дорогой, незаконный, очень эффектный. Она ставит ампулу рядом с другими. Смотрит на них — на три маленьких стеклянных сосуда, в которых уместилась часть её жизни. Или, может быть, вся. — Если что-то пойдёт не так, — тихо говорит Мина, — я скажу, что ты меня ограбил. Или что это была акция протеста против монополии «Энджи» на спецэффекты. Или что я была не в себе. Или что меня подставили. — Тебе не поверят, — говорит Нейто. — Знаю, — она поднимает на него взгляд. Улыбается — криво, привычно, по-миновски. — Но я хотя бы попытаюсь. Для отчёта. Чтобы было что вписать в графу «пояснительная записка». Нейто забирает ампулы. Прячет во внутренний карман куртки — аккуратно, как будто это не химическое оружие, а что-то хрупкое и очень дорогое. Может, так и есть. Разворачивается к выходу. Берётся за ручку двери. И замирает. — А он? — голос Мины звучит тихо. Почти обыденно. Как будто она спрашивает, не забыл ли он купить синт-пайки. Нейто не оборачивается. Молчит. — Шинсо, — уточняет она. — Ты и его в это втянешь? Пауза. Мина смотрит на его спину. На напряжённые плечи. На то, как пальцы сжимают ручку двери — не сильно, но так, будто она единственное, что держит его на месте. Нейто молчит. Не потому что не хочет отвечать. Потому что не может соврать. А правда — слишком тяжелая. Или слишком личная. Или и то, и другое. Мина опускает взгляд. На колбу в своих руках. На пузырьки, которые поднимаются и лопаются, поднимаются и лопаются — бесконечно, как счётчик Гейгера, который зашкалило много лет назад. — Я и так знаю, — говорит она тихо. Почему-то не ему — себе. Или колбе. Или пузырькам. — Конечно, согласится. Он всегда соглашается. Даже когда не должен. Особенно когда не должен. Она усмехается. Коротко. Грустно. Без обычной язвительности. — Он тебе нужен, Нейто. Как никто другой. Нейто не двигается. Не оборачивается. — Просто… — Мина делает паузу. Сглатывает. — Проста скажи ему, чтобы был осторожнее. И себе тоже. Если вы оба не вернётесь, мне будет некого крыть. И некого ждать. И вообще тут станет слишком... Тишина. Где-то в глубине лавки шипит нагреватель. — Передам, — тихо говорит Нейто. Толкает дверь и выходит. Мина смотрит на закрытую дверь несколько секунд. Потом опускает взгляд на колбу в своих руках. Она вытирает щёку тыльной стороной ладони. Резко. Сердито. Как будто не слёзы — а что-то другое, что не имеет права здесь быть. Потом берёт пипетку — новую — и продолжает работать. Не оборачиваясь. Уотсон. Маленький Китай. Урмленд-стрит. Клиника Рипера. 12:40. В подвале пахнет кровью, антисептиком и тем особенным холодом, который бывает только в помещениях без окон. На стерилизаторе тихо шипит пар. Где-то в углу мерцает монитор, выводя на экран диаграммы нейронной активности — чужие, анонимные, ничьи. Шинсо стоит над операционным столом. В перчатках. Скальпель в одной руке, зажим — в другой. Перед ним — пациент. Лица не видно — закрыто простынёй, видна только обнажённая кисть, где Шинсо сейчас копается в нейропортах. Работа ювелирная. Требующая тишины. Поэтому когда дверь открывается, он даже не поднимает головы. — Если ты пришёл за новой партией ингибитора — у меня нет. Если за советом — иди к психологу. Если просто потрындеть — иди просто к чёрту отсюда. — Голос ровный, без интонаций. Как у автоответчика. — Мне нужна тишина. — Мне нужна твоя помощь, — говорит Нейто. Голос лёгкий. Почти небрежный. С той интонацией, которой он обычно бросает «привет, доктор, опять я». Шинсо замирает. Скальпель останавливается. Но головы он не поднимает. — Нет. — Ты даже не выслушал. — А что тут слушать? — Шинсо продолжает работу. Пинцетом подхватывает что-то микроскопическое, подносит ближе к свету. — Ты приходишь ко мне в двух случаях: когда тебе нужно что-то починить или когда ты уже почти сдох. Сейчас ты выглядишь… почти нормально. — Лесть — это твой второй язык, я знаю. — Значит, дело в первом, — Шинсо игнорирует подкол. — И я не хочу в этом участвовать. — Даже не спросишь, в чём дело? — Нет. — Шинсо наконец откладывает инструменты. Снимает перчатки — одним движением, профессионально. Берёт кружку с остывшим кофе, делает глоток. — Потому что если ты просишь помощи — значит, дело дрянь. А я слишком стар для дрянных дел. Нейто усмехается. Криво. Привычно. Прислоняется плечом к стене. — Ты всегда был циником. — Я всегда был реалистом, — поправляет Шинсо. Ставит кружку. — В отличие от некоторых. Которые до сих пор думают, что если достаточно сильно надавить, мир подогнётся. — Иногда срабатывает. — Иногда — нет. Пауза. Нейто смотрит на пациента на столе — на безвольную руку, на капельницу, на провода, тянущиеся к мониторам. — Он выживет? — спрашивает Нейто. Без обычного ёрничества. — Не твоё дело, — отвечает Шинсо. Но не жёстко. Просто — констатация.

SATV music - secret fool

Нейто кивает. Вздыхает. Потом снова смотрит на Шинсо — и что-то в его лице меняется. Усмешка исчезает. Маска — та самая, за которой он прячется годами, — медленно, будто нехотя, сползает. Обнажая то, что под ней. Усталость. Пустоту. И что-то ещё — то, чему Шинсо не может подобрать названия. Потому что никогда не видел этого у Нейто. Или видел. Но давно. — Знаешь, сколько раз я хотел умереть? — спрашивает Нейто. Голос ровный. Отстранённый. Как будто он говорит о ком-то другом. О постороннем. О диагнозе, который не его. Шинсо замирает. Не ожидал такого начала. — Я не считал, — продолжает Нейто. Смотрит в стену. На потухший монитор. На что угодно, только не на Шинсо. — Но каждый раз, когда меня приносили к тебе — в крови, с дымящимися портами, с выжженными нейронами, — я думал: «Может, в этот раз получится». Не потому что я герой. Потому что я устал. Устал быть призраком. Устал помнить то, чего не должен помнить. Устал не знать, кто я без всего этого… — он запнулся, постучал пальцем по виску, — …шума. Тишина становится другой. Тяжелее. Гуще. Даже мониторы, кажется, гудят тише. — Но я выживал, — Нейто наконец поднимает голову. Смотрит прямо на Шинсо. В упор. Так, как смотрит человек, который решил, что терять ему уже нечего. — Каждый раз. Не потому что я сильный. Потому что ты меня штопал. Твоими руками, твоими иглами, твоими дурацкими нейростабилизаторами, которые ты вкалывал мне, даже когда я говорил «оставь». Когда я матерился. Когда я делал вид, что мне плевать. Пауза. Долгая. Звенящая. Шинсо смотрит на него не отрываясь. В его глазах — не усталость. Что-то другое. Напряжение? Растерянность? Или то, что он сам не готов признать. Нейто делает шаг вперёд. Осторожно. Как будто боится спугнуть. — В этот раз всё иначе, — тихо говорит он. — Я не просто подключаюсь к сети. Мне придётся работать на пределе. Всё время. Без права на ошибку. Синхронизация, взлом, удержание канала — одновременно. Если я сорвусь… если не рассчитаю нагрузку… Он замолкает. Смотрит на свои руки. — Я не переживу. Словлю киберпсихоз. Или просто перегрузку. И тогда меня не починят. Потому что меня, возможно, уже не будет. Его голос срывается — всего на секунду. На одну микроскопическую трещину в ровном, отстранённом тоне. — В этот раз я не хочу умирать один. Слова повисают в воздухе. Голые. Незащищённые. Без шуток, без бравады, без привычного «ой, да ладно, проехали». Шинсо застывает. Это длится секунду. Или вечность. Он — человек, который никогда не теряет контроль. Который всегда знает, что делать, что вколоть, как разрезать, как зашить. Который привык быть опорой для всех, кто к нему приходит. Он — рипер, чьи руки держали сотни жизней. Он — тот, кто никогда не показывает слабость, потому что слабость в его профессии — это смерть пациента. Но сейчас его рука, лежащая на кружке, замирает. Пальцы перестают постукивать по керамике. Он смотрит на Нейто — и в его глазах, обычно холодных и отстранённых, появляется что-то, чего Нейто никогда не видел. Не усталость. Не раздражение. Боль. Шинсо медленно, очень медленно ставит кружку на стол. Звук кажется оглушительным в тишине подвала. Даже мониторы, кажется, гудят тише. — Девять раз, — говорит он наконец. — Я штопал тебя девять раз. Голос ровный. Но какой-то… чужой. Как будто он сам слышит его со стороны. — Первый был после того раза в «Пандоре». Ты тогда не мог говорить три дня. Только смотрел в потолок и хватал ртом воздух, когда я подходил слишком близко. Как выброшенная рыба. Нейто молчит. Не отводит взгляда. — Я думал, ты не выживешь, — продолжает Шинсо. — Твоя нейросеть была похожа на мясо после взрыва. Я собирал тебя по кускам. Не потому что верил, что получится. Потому что не мог остановиться. Он смотрит на свои руки. На шрамы от скальпелей, на мозоли от пинцетов. — Ты не помнишь. А я помню. Каждый раз. Каждый разрез. Каждую вспышку на мониторе, когда я думал — всё, сейчас сердце остановится. — Он поднимает голову. Смотрит на Нейто. — И я не для того штопал тебя девять раз, чтобы ты сдох на десятый. Нейто медленно выдыхает. — …Спасибо, — тихо говорит он. — Не благодари, — Шинсо отворачивается к кружке. Берёт её, но не пьёт. Просто держит в руках, согревая ладони. — Если ты отключишься, я не буду делать искусственное дыхание. Я просто налью себе виски. — И будешь ждать? Шинсо замирает на секунду. Потом поднимает кружку, делает глоток. — Я всегда жду, — говорит он, не глядя на Нейто. — Ты всегда возвращаешься. — А если не вернусь? Шинсо ставит кружку. Смотрит на Нейто — ровно, без эмоций. — Тогда я выпью за тебя. И пойду убивать тех, кто тебя убил. Нейто усмехается — устало, почти невесомо. Уголки губ дрожат. — Это… неожиданно романтично для тебя. — Это статистика, — Шинсо кивает на дверь. — Уровень моей личной заинтересованности в твоём выживании. Вычисляй как хочешь. Нейто встаёт. Пальцы на секунду сжимаются в кулаки — и разжимаются. Уже у двери оборачивается. — Шинсо. — М? — Ты единственный человек, который может назвать меня идиотом, и я не буду спорить. — Я просто констатирую факты, — Шинсо поднимает кружку. Свет от монитора падает на его лицо, делая тени резче. — Это не оскорбление. Это диагноз. Нейто молчит секунду. Смотрит на свои руки — на бледные пальцы, на старые шрамы от ожогов, на край нейропорта, выглядывающий из-под рукава. Потом поднимает голову. Уголки губ дёргаются — не в улыбку, но в её предвестник. Ту самую привычную, язвительную маску, которая спасла его не от одного неловкого разговора. — Знаешь, — говорит он, и в голосе снова проскальзывает та лёгкость, с которой он начинал разговор. Только теперь она не фальшивая — скорее, выстраданная. — Если бы ты не был таким циничным занудой, я бы подумал, что ты беспокоишься. — Беспокойство — это неэффективно, — ровно отвечает Шинсо. — Я просто оцениваю риски. — И какой у меня риск на этот раз? — Высокий, — говорит он. — Как всегда. Шинсо смотрит на него поверх кружки. Долго. Потом ставит кружку на стол. — Ладно, доктор. — Голос Нейто снова становится тем самым — небрежным, чуть ленивым, с привычной ноткой «я-то-знаю-что-делаю, а-ты-просто-не-шаришь». — Я, пожалуй, пойду. А то ты так и не закончишь с этим бедолагой, а мне потом совесть будет мешать спать. Он уже у двери — рука на ручке, плечо к косяку. Оборачивается. — Шинсо. — Что ещё? — В голосе — усталость, раздражение и что-то ещё, что он не договорил. — Через три дня. «Неделя Возрождения». — Нейто говорит это так, будто обсуждает, в какой бар зайти после работы. — Приходи в Сильвер. Шинсо замирает. Смотрит на него долго, изучающе. — Хорошо, я понял, приду в ваш притон посреди самой охраняемой недели в городе, когда каждая камера работает на корпоратов, и буду ждать, пока ты словишь психоз от перегрузки. — Кратко и ёмко, — кивает Нейто. — Я знал, что ты поймёшь. Тишина. Шинсо смотрит на него — и не отводит взгляд первым. — Во сколько? — спрашивает он наконец. Нейто расплывается в ухмылке — той самой, от которой хочется закатить глаза или врезать по шее. Или и то, и другое. — В восемь. Не опаздывай, доктор. Площадь корпораций. Энджи Тауэр. 21:48 Лифт шёл вверх. Плавно. Бесшумно. Так, что можно было забыть — движешься ты вообще или стоишь на месте. Шото стоял у зеркальной стены, глядя в своё отражение. Идеальный костюм. Идеальная осанка. Идеально пустое лицо. Только кибернетический глаз едва заметно мерцал — сканировал потолок, встроенные камеры, углы обзора. Автоматически. Даже когда не надо. «Третья справа. Мёртвая зона — полметра от двери». Не потому, что планировал побег. Просто привычка. Та самая, которой его научил отец, сам того не зная: всегда знать, где ты уязвим. Даже когда ты у себя дома. Лифт остановился. Двери открылись с тихим, почти ласковым шипением. Шото вышел. Не ускоряясь, не замедляясь. Метроном. Шаг — пятьдесят сантиметров. Дыхание — двенадцать циклов в минуту. Пульс — шестьдесят два. Охранник у поста кивнул — почтительно, с лёгким наклоном головы. Обычно Шото не замечал таких жестов. Охрана была частью интерьера. Как двери. Как камеры. Как воздух. Но сегодня он запомнил его лицо. «Короткий стрижка. Лёгкая щетина. Правый глаз — дешёвый оптический имплант, чуть косит. На бейдже — имя: «К. Ивасаки». Смена заканчивается через два часа». Шото прошёл мимо. Свернул за угол. Остановился у служебной панели — той самой, которую никто не использует, потому что она старой модели и висит в неудобном месте. Техники давно на неё забили. Шото помнил. Он коснулся сенсорной панели — коротко, в два касания. Не для взлома. Для проверки. «Время — 22:47. Следующий обход — через четырнадцать минут. Два охранника. Маршрут — по периметру, без захода в технические коридоры». Он убрал руку. Пошёл дальше. На следующем этаже он свернул в тупик, где висела карта эвакуации — та, которую не обновляли три года. Остановился. Посмотрел. Запомнил расположение запасных выходов, вентиляционных шахт, комнат отдыха охраны. «Северное крыло — два выхода. Южное — один, через технический этаж. Лифты отключаются при тревоге — время реакции — 2.4 секунды». Он не делал пометок. Не фотографировал. Просто стоял и смотрел — секунду, не больше. Потом повернулся и пошёл дальше. В кармане его пиджака лежал небольшой, плоский чип. Не корпоративный. Не его. Такой, который невозможно отследить. Нейто передал его через Изуку, а тот — Шото. Сказал: «Если будет возможность — закинь куда-нибудь в их сеть. Не важно куда. Он сам найдёт дорогу». Шото не знал, что на этом чипе. Не спрашивал. Доверял — впервые за долгое время. Он прошёл мимо очередного поста охраны. Кивнул. Не ускоряясь. Рука скользнула в карман — и выскользнула обратно. Чипа в ней уже не было. Где-то в глубине серверной, среди миллионов терабайт служебной информации, поселилась крошечная, почти невесомая частица чужого кода. Она не подавала признаков жизни. Не сканировала порты. Не искала уязвимости. Она просто ждала. Шото свернул в свой коридор. Свет включился автоматически — датчики движения сработали за секунду до того, как он появился из-за угла. Он даже не взглянул на камеру. Знал — она его видит. И это правильно. «Время — 22:51. До прибытия в апартаменты — две минуты». Он шёл, и где-то глубоко внутри, под слоями льда и протоколов, что-то тихо щёлкало. Не часы. Не таймер. Отсчёт. > СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ > СТАТУС: ПОДГОТОВКА К ОПЕРАЦИИ > ПРОГРЕСС: 25% > > Следующий этап: РАЗВЕДКА_Разоблачение > Время до операции: 72 часа