Нулевой День

Доброе утро, Найт-Сити! С вами Сущий Мик, и я веду для вас прямой репортаж с главной площади Корпораций, где подготовка к «Неделе Возрождения» входит в финальную стадию. Главную сцену уже собрали — говорят, она может трансформироваться прямо во время выступления. Спецэффекты, лазеры, голографические декорации, которые будут меняться в такт музыке. Сумма контракта, по слухам, такая, что на неё можно было бы купить небольшой район в Уотсоне. Но кто считает деньги, когда есть шоу? Организаторы обещают сюрпризы. Якобы будет нечто, что «перевернёт представление о технологиях». Звучит как рекламный трюк. Но в Найт-Сити даже рекламные трюки иногда оказываются правдой. Особенно когда за ними стоят люди, которые умеют делать нечто большее, чем просто говорить. А ещё — по периметру площади уже начали устанавливать новые сканеры безопасности. Говорят, они могут считывать не только оружие, но и эмоциональный фон. Технология экспериментальная. Вопрос: они действительно хотят защитить гостей… или просто хотят знать, кто из них нервничает? В списке приглашённых — все крупные игроки. «Ишигурама», «Фуми», «Ками-групп». И, конечно, сам Тодороки Энджи выступит с речью в субботу, в 20:00. Тема — «Новая эра технологий и ответственность». Ждем с замиранием. И ещё одна деталь: в этом году на праздник пригласили не только корпоративных шишек, но и представителей уличных группировок. Официально — для «укрепления диалога». Неофициально… ну, вы сами понимаете. Когда приглашают тех, кто обычно мешает, это всегда означает, что кто-то готовится к чему-то большему. Оставайтесь на волне. Я буду следить за развитием событий. *** Площадь корпораций. Энджи Тауэр. Архивное крыло. 06:48 С тех пор как Шото впервые шагнул в «Феникс», прошло трое суток. Трое суток, за которые он почти не спал, почти не говорил и почти не позволял себе думать о том, что видел. Вместо этого он готовился. И вот теперь он здесь. Дверь в архив не охранялась. Замок был старым. Механическим. Систему обновили, а этот вход забыли. Такое случается. Особенно в башнях, где каждый год наслаивают новые технологии поверх старых, как краску на краску, и никто уже не помнит, что под верхним слоем есть дыра. Шото остановился. Он смотрел на дверь секунду. Может, две. Пальцы сжали ключ-карту, и на мгновение в груди появилось ощущение, которого он не испытывал годами: сомнение. А что, если это ловушка? Что, если отец знает? Нет. Он отогнал мысль. Слишком поздно для сомнений. Приложил карту. Дверь щёлкнула — открылась. Внутри пахло пылью. И чернилами. Настоящими, не цифровыми. Бумага. Целые стеллажи бумажных папок, старые планшеты на полках, покрытые слоем пыли. И еще чем-то — тем особенным запахом времени, которое остановилось. Ее кожа, наверное, пахнет так же. На стене — схемы здания. Пожелтевшие. Выцветшие. Но подробные. Те, что не попали в новую цифровую сеть. Шото подошёл ближе. Вокруг него стояли стеллажи с бумагами. Тысячи страниц, которые никто не читал. Десятилетия отчётов, протоколов, приказов. Всё, что отец предпочел забыть, но не уничтожить. Архив был не хранилищем. Он был кладбищем. Кладбищем правды, которую Энджи Тодороки закопал, но не смог сжечь. И на самом дне этого кладбища, на уровне -4, лежала его мать. Шото смотрел на схему долго. Слишком долго. Он знал: надо спешить. Но не мог оторваться. Водил пальцем по линиям — отмечал маршруты, входы, выходы, слепые зоны. Его палец дрогнул, когда он коснулся уровня -4. Крио-сектор. Он заставил себя сосредоточиться. Камера. Угол обзора — 120 градусов. Мёртвая зона — справа. Запомнил. Вентиляционные шахты — три выхода, один заварен. Запомнил. Комнаты отдыха охраны — смена длится восемь часов, патруль проходит каждые сорок минут. Запомнил. Всё запомнил. Не для побега. Для возвращения. В левом предплечье, там, где под кожей лежал старый крио-имплант, возникла знакомая, ледяная пульсация. Система отца напоминала о себе. — Господин Тодороки. Шото замер. Не вздрогнул. Не отступил. Не убрал руку со схемы. Отец научил — не показывать, что застали врасплох. Даже когда сердце ускоряется. Даже когда внутри всё сжимается в ледяной ком. Он медленно повернул голову. Кейго стоял в дверях. Бесшумный, как всегда. Неизвестно, сколько он там был. Стоял неподвижно, и в тусклом свете архивных ламп его лицо казалось высеченным из камня. Только кибернетический глаз мерцал — редкое, едва уловимое свечение. Шото посмотрел на него. На то, как пальцы Кейго — сложенные перед собой — лежали один на другом. Никакого напряжения. Никакой спешки. Как будто он пришёл не ловить, а просто — быть. — Вам помочь? — спросил Кейго. Голос ровный, но в нем — тонкая, едва уловимая сталь. Не угроза. Проверка. — Я искал старые отчёты, — сказал Шото. Голос не дрогнул. — По системе вентиляции. — На нижних уровнях? — Да. Пауза. Кейго не отводил взгляд. В его глазах — пустота. Или всё. Шото не мог понять. Никогда не мог. — Отчёты по вентиляции хранятся в соседнем крыле, господин Тодороки. Кейго сделал паузу. Секунду. Не больше. Но в этой секунде было напряжение, ожидание, проверка. — Но если вас интересует уровень -4… Шото замер. Сердце — удар. Ещё один. Лёд внутри пошёл трещиной — тонкой, едва заметной. Он не должен был показывать. Но Кейго смотрел не на его лицо. На руку Шото. Ту, что лежала на схеме. На уровне -4. — …то камеры там отключаются на три минуты каждые четыре часа, — продолжил Кейго. Буднично. Как будто обсуждал расписание совещаний. — Для технического обслуживания. Третий охранник в ночную смену всегда отлучается на пять минут в 03:15. Курит. Выходит, на ту самую лестницу, где камеры не работают уже два месяца. Рапорты всё равно подаются. Бумажная волокита. Он улыбнулся. Едва заметно. Одними уголками губ. — Я заметил, что вы интересуетесь инфраструктурой, — сказал Кейго. — Решил поделиться наблюдениями. Шото смотрел на него. Внутри — тишина. Та самая, которую годами вколачивали протоколы и тренировки. Но под этой тишиной — гул. Как работающий на пределе генератор. — Зачем? — спросил Шото. Голос — сталь. Но сталь, которая знает, что может треснуть. Кейго помолчал. Посмотрел на Шото. Долго. Очень долго. В его глазах — не пустота. Слишком много для пустоты. Слишком тяжело. — Потому что если я правильно прочитал цифры, — тихо сказал он, — то в ближайшее время в этой башне произойдут перемены. Он шагнул в сторону. Пропуская к выходу. Жест — спокойный, почтительный, как у хорошего слуги. Шото сделал шаг. Остановился. Не поворачиваясь. — Сколько ты работаешь на отца? Тишина. В архиве было тихо — только вентиляция гудела где-то за стеной, да старые лампы мерцали, отбрасывая на стеллажи длинные, дрожащие тени. — Двадцать семь лет, — сказал Кейго наконец. — Десять месяцев. Шесть дней. — И всё это время ты был просто… помощником? Шото стоял спиной. Ждал. — Я был свидетелем, — тихо ответил Кейго. Шото медленно повернул голову. Посмотрел на него через плечо. Кейго не отводил взгляд. Не смотрел в пол. Просто стоял и принимал этот взгляд. — Чего ты ждал? Кейго улыбнулся. Не той пустой, вежливой улыбкой. Другой. Той, что появляется, когда человек видит свет в конце тоннеля — и не знает, поезд это или выход. — Этого момента, — сказал он. — Когда кто-то спросит. Шото смотрел на него несколько секунд. Изучал. Сканировал. Искал ложь, скрытый смысл, второй слой. Кейго стоял неподвижно. Даже кибернетический глаз замер — не сканировал, не мигал. Просто смотрел. Шото не нашёл лжи. Или нашёл. И не захотел в это верить. Он вышел. Не сказал спасибо. Не обернулся. Но его пальцы, сжимавшие планшет, чуть расслабились. В кармане лежала карта с обходными путями. В голове — схема слепых зон. И на периферии сознания — голос Кейго, который сказал: «Я был свидетелем». Шото не знал, можно ли доверять этому человеку. Но он знал, что теперь у него есть шанс. И это было больше, чем у него было за всю его жизнь. Уотсон. Перекрёсток у рынка. 14:15. Светофор горел красным. Изуку стоял на тротуаре. Планшет в руке. На планшете — карта. На карте — точка. Она двигалась. Медленно. Предсказуемо. Ровно на двенадцать минут позже, чем в прошлый четверг. Пробки. Он поднял голову. Посмотрел на дорогу. Улица была забита — грузовики, старые седаны, пара мотоциклов с дешёвыми хромированными глушителями. И среди них — тот самый Авенджер. Битый. Бронированный. Неприметный. Идеальный. Изуку убрал планшет в карман куртки. Поправил воротник. Сделал шаг с тротуара. Он не торопился. Спокойно прошёл между машинами — легко, как призрак. Через несколько перепрыгнул с грацией кошки. Водители сигналили, кто-то выругался из окна. Он даже не повернул головы. Остановился. Положил руку на дверь. Секунда — пауза. Открыл. Сел. Быстро. Бесшумно. Как человек, который делал это сотни раз. И не только в расчётах. В салоне пахло старым кофе, бензином и чем-то ещё — тем особенным, выветренным запахом человека, который заебался. Изуку знал этот запах. Он помнил его с первых дней. Когда они были зелёными, а этот «Авенджер» казался им дворцом. — Когда-то я убивал за такое. Голос — ровный. Усталый. Но в нём, под слоем годов, проступало что-то ещё. Почти — тепло. Айзава даже не вздрогнул. Только пальцы на руле чуть сжались. Старая привычка. Та, что спасла ему жизнь не раз. — Сразу. Не спрашивая имён. Он медленно повернул голову. Посмотрел на Изуку. В глазах — не усталость. Привычка оценивать. И что-то ещё. То, что появляется, когда смотришь на выросшего птенца, который опять влез не туда. — Вы убили бы меня? — спросил Изуку. Айзава закатил глаза. Медленно. С чувством. Как человек, который слышит один и тот же вопрос в сотый раз и уже устал придумывать новые ответы. — Тебя? — Он покачал головой. — Нет, малец. Тебя я бы просто вышвырнул. И запретил появляться в радиусе километра. Он помолчал. — Но ты бы всё равно вернулся. Как всегда. Изуку не ответил. Только уголки губ чуть дрогнули. Светофор переключился на зелёный. Сзади засигналили. — Поехали, — кивнул Изуку. — Я тебе не такси, — сказал Айзава, трогаясь с места, и снова закатил глаза — на этот раз уже в ответ на саму мысль, что его используют как шофёра. — У меня встреча. — Знаю. С фиксером из Санто-Доминго. Пятьдесят три года, шрам на левом виске. Предпочитает чёрный кофе без сахара. Нервничает, когда опаздывают. Айзава резко свернул на пустую улицу. Повернулся к нему. — Ты следишь за мной? — Я готовлюсь к разговору. — Ты следишь за мной, — Айзава усмехнулся. — Знаешь, сколько раз я вытаскивал твою зелёную задницу из дерьма, когда ты только начинал? Когда ты думал, что файрвол можно взломать улыбкой? — Семь, — сказал Изуку. — Если считать только те разы, когда я был без сознания. Айзава смотрел на него. Молча. — А сколько раз ты сидел на пассажирском, глотал кровь и делал вид, что не больно? — Двенадцать, — ответил Изуку. — Если считать без сознания — девятнадцать. — Ты считал? — Айзава прищурился. — Я помню. Тишина. Короткая. Тёплая. Айзава покачал головой, провёл рукой по лицу — жестом, который означал одновременно «я слишком стар для этого» и «ты снова меня достал». — Ты всегда был психом. С первого дня. — А вы всегда были ворчуном, — парировал Изуку. — С первого дня. Но нас это не останавливало. Айзава фыркнул. Отвернулся к лобовому стеклу. — Чего ты хочешь, малец? — Мне нужен человек внутри, — сказал Изуку. Без предисловий. Без просьб. Констатация. — Кто сможет пройти туда, куда не пройдёт ни один сканер. Айзава усмехнулся — коротко, горько. — И ты решил, что это я? — Я решил, — спокойно подтвердил Изуку. — Вы единственный, кто сможет. Я просчитал маршруты. Семь вариантов входа, четыре — выхода. Два из них проходят через зоны, которые патрулируются живой охраной. Вас они не остановят. — С чего ты взял? Изуку посмотрел на него. В упор. Без тени сомнения. — Потому что я знаю, на что вы способны. Я видел. Не в архивах. Не в чужих рассказах. Я видел, как вы работаете. Когда никто не смотрит. Когда думаете, что вас не видят. Айзава замер. Пальцы на руле перестали постукивать. — Тебе показалось. — Нет, — Изуку покачал головой. — Вы всегда говорите, что шестерёнки уже не те. Что вы фиксер, а не наёмник. Что вас никто не помнит. — Он сделал паузу. — Но, когда мы с Каччаном влипли в тот раз в промзоне, вы пришли. Когда Нейто перегрузился, вы были на связи. Когда Шинсо не справлялся с объёмом, вы нашли ему оборудование за сутки. Он замолчал. Смотрел на Айзаву. — Вы помните, как быть внутри. Вы просто делаете вид, что забыли. Айзава смотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на свои руки. На старые шрамы. На пальцы, которые когда-то держали оружие. — Я опоздал, малец. Лет на двадцать. — Вы не опоздали, — тихо сказал Изуку. Изуку помолчал. — Я знаю, что без вас у меня меньше шансов. А я не привык рисковать понапрасну. — Ты всегда рисковал понапрасну, — фыркнул Айзава. — Я тебя от этого отучал. Бесполезно. — Не совсем, — Изуку почти улыбнулся. — Я хотя бы перестал прыгать в окна без парашюта. — Это был один раз, — буркнул Айзава. — Два, — поправил Изуку. — Третий вы не видели. Айзава покачал головой. Вздохнул. Но в этом вздохе уже не было сопротивления. Только усталое принятие. — Послезавтра, — сказал Изуку. — Восемь вечера. Бункер. Тот самый, который… — Я помню, какой бункер. Я сам вам его дал. — проворчал Айзава. — Тогда я жду. Изуку открыл дверь. Вышел. Уже на улице обернулся. Заглянул в приоткрытое окно. — Айзава. — Что ещё? — Легендами не рождаются. Айзава смотрел на него. Молча. Потом усмехнулся — криво, по-своему, с той теплотой, которую не показывал посторонним. — Иди уже, псих. Изуку кивнул. Ушёл. Не оглядываясь. Айзава сидел в машине. Смотрел на пустое пассажирское сиденье. — Легендами становятся… — повторил он тихо, пробуя слова на вкус. Он завёл двигатель. И свернул не к фиксеру из Санто-Доминго. А в ту сторону, где начиналась старая промзона. Где он когда-то знал каждый люк и каждую крышу. Там, где он когда-то был не фиксером. Кем-то другим. Кого он почти забыл. Почти. Бар «Лиззис». Уотсон. Кабуки. 21:40. Бар гудел — привычно, уютно, по-вечернему. Не тот предрассветный запойный гул, когда уже не помнишь, где твои ноги, а тот — тёплый, с лёгкой хрипотцой, когда люди ещё помнят, кто они и зачем пришли. Над входом горел неон — женщина с топором. Символ Моксов. Символ того, что здесь никого не обидят. По крайней мере, дважды. Свет мигал через раз — то розовый, то синий, то снова розовый, и в этом мерцании лица посетителей менялись, становились то мягче, то резче. За стойкой работала девушка с короткой стрижкой и татуировкой на шее — римская цифра V и число 13. Она ловко наливала, перекрикивалась с кем-то из зала, и всё это с лёгкой ухмылкой, которая говорила: «я здесь главная». Очако называла её просто «Мэг» и говорила, что та «единственная, кому можно доверить стойку, пока меня нет». Из колонок долбил тяжёлый электронный ритм — не тот, что крутят на корпоративных радиостанциях, а настоящий, уличный, с хрипотцой и ломаными басами. Музыка здесь была не фоном, а частью атмосферы — она чувствовалась в полу, в стенах, в том, как двигались люди. В углу, у дальней стены, за столиком, который Очако называла «своим», сидели две женщины. На столе — бутылка вина. Дешёвого, синтетического, но с приятной горчинкой. Два бокала. Тарелка с какими-то закусками — Мина не спросила, что это, Очако не сказала. Просто поставила. Мина знала: Очако всегда ставит то, что нужно, даже если сама не знает, что это. — …И я ему говорю: «Это не дымовая шашка, это высокотемпературный стабилизатор, не путай, придурок», — Мина отпила из бокала. Поставила. Провела пальцем по краю. — А он смотрит на меня как баран на новые ворота. С имплантами в башке, а вату не может отличить от флюса. Очако рассмеялась — коротко, звонко, так, что девушка за соседним столиком обернулась. Она махнула ей рукой — всё нормально, пей дальше. — Ты со своими клиентами как с детьми малыми. Всё им объясняешь, а они всё равно делают не так. — Не дети, — поправила Мина. — Идиоты. Есть разница. — Какая? — Дети учатся. А эти — нет. Очако снова рассмеялась. Покачала головой. Бас из колонок пробивал грудь, заставляя вино в бокалах мелко дрожать. Где-то в глубине зала кто-то громко и фальшиво подпевал неразборчивому припеву. Ей поддакнули ещё двое. — Нейто приходил? — спросила Очако, крутя бокал в пальцах. Вино в бокале плескалось — тёмно-красное, почти чёрное в тусклом свете. — Приходил, — Мина кивнула. — Не рассказывал, зачем? — Рассказал, но не всё. Как и всегда. Мина пожала плечами. Жест — ленивый, почти небрежный. Но Очако заметила, как дрогнули её пальцы, когда она взяла бокал. — Я не спрашиваю. Моё дело — дать, что просят. А для чего — их забота. — Даже если это опасно? — Тем более. Мина усмехнулась. Коротко. Беззвучно. — Знаешь, сколько раз я давала ему дым, после которого он исчезал на неделю? Я перестала считать. После пятого. Или шестого. Или, когда он вернулся с дымящимися портами и сказал: «Мина, ты чудо, это сработало идеально, я чуть не сдох». Очако молчала. Ждала. — И не боишься? Мина посмотрела на неё. В её глазах — не вызов. Не бравада. Что-то другое. То, что она прятала за острым языком и розовыми волосами. — Боюсь, — сказала она. Голос вдруг потерял насмешку. Стал тише. Почти — человеческим. — Но что я могу? Сказать нет? Не могу. Потому что он… Мина замолчала. Подбирала слово. Такое, чтобы не звучало пафосно. Не выглядело слабо. — …чумба. Очако смотрела на неё. Кивнула. — Понимаю. — Понимаешь, — Мина усмехнулась. Криво. Почти грустно. — Они все такие. Друг за друга — в огонь и в воду. А мы, дуры, сидим и ждём. Наливаем пойло. Разбираем сломанные чипы. Слушаем оправдания в духе «это было не опасно». Но никогда, никогда они не втягивают в это нас… — Мина помолчала. — И мы делаем вид, что не замечаем. Потому что, если заметим — придётся признать, что мы тоже часть этого. Очако взяла её за руку. Сжала. Молча. Мина не отдёрнула. Не сказала «всё нормально». Просто сидела и смотрела в свой бокал. Дышала. Через зал прошла девушка с подносом — высокая, с длинными светлыми волосами и кибер-рукой, которая мерцала синим в неоновом свете. Она поставила перед соседним столиком новые бокалы и ловко, не глядя, поймала кредитный чип, который ей кинули. Обычная работа. Привычная. Но в том, как она двигалась, чувствовалась уверенность — никакой суеты, никакой спешки. Мина проводила её взглядом. Не завистливым — скорее задумчивым. — У неё рука как у тебя? — спросила она. — В смысле — умеет держать? — Умеет, — ответила Очако. — Я её учила. Мина хмыкнула. Сделала ещё глоток. Потом Очако взглянула на телефон. Тот мигнул — уведомление, которое можно было проигнорировать. Она взяла его. Покрутила в пальцах. — Ладно, — сказала она. — Мне надо кое-кому позвонить. — Кому? — спросила Мина. В голосе — привычная ленивая насмешка. Но в глазах — напряжение. Она знала. Чувствовала. Не могла не чувствовать. — Должнику, — Очако усмехнулась. — Моя часть работы в этом плане. Она набрала номер. Не глядя. Пальцы сами нашли нужные кнопки. Мина откинулась на спинку стула. Сделала вид, что рассматривает этикетку на бутылке. Плеснула себе ещё вина. Не пила. Просто держала в руке. Тёплую. Успокаивающую. Гудки. Короткие. Нервные. Потом — щелчок. — Я слушаю, — раздался в трубке голос. Сонный. Недовольный. Тот, кто привык, что его не беспокоят после девяти. Или делают вид, что беспокоят только по делу. На фоне слышалось чьё-то сбитое дыхание — не его. Очако мысленно отметила: «не один». — Привет, — голос Очако стал сладким. Почти мурлыкающим. Тем самым, от которого мужчины теряли голову, а потом теряли деньги. — Это Очако. Из «Лиззиса». Помнишь меня? Пауза. — Да, ту самую, у которой задолжал. Мина подняла бровь. Очако не обратила внимания. Только улыбнулась — той улыбкой, которая стоила её собеседнику не одной бессонной ночи. — Не надо врать, что забыл. Тот вечер, твоя звезда, моя аппаратура. Ползала в дыму. Я до сих пор искры из глаз вытряхиваю. Как вспомню — так вздрогну. Она слушала. Улыбалась — лениво, уверенно. Как кошка, которая знает, что мышь никуда не денется. На том конце что-то бормотали — невнятное, оправдательное. Очако не слушала. Ждала, пока поток иссякнет. — Ладно, не дрейфь. Я звоню не деньги выбивать. Хотя могла бы. Она сделала глоток вина. Поставила бокал. Обвела пальцем край. — Мне нужна услуга. Завтра. В твоей гримёрке. В шесть. Не для меня — для одного человека. Очень важного. Пауза. — Увидишь, — сказала Очако. — И не надо ему говорить. Пусть будет сюрприз. Она слушала ещё несколько секунд. Собеседник явно пытался торговаться — голос стал выше, быстрее. Очако покачала головой, хотя он не мог этого видеть. — Нет, милый. Не сейчас. И не здесь. Она наклонилась ближе к телефону, и в голосе появилась сталь — та самая, которую она прятала за сладкими интонациями. — Вот что я тебе скажу. Ты сделаешь это не потому, что я хорошая и могу простить долг. А потому что если ты не сделаешь — я расскажу всем, чья это была идея — устроить фейерверк в закрытом помещении. Твоей идеей пахнет до сих пор. И если до твоих партнёров дойдёт слух, кто на самом деле поджёг ту сцену… Она замолчала. Улыбнулась — широко, по-своему, той улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. — Им будет очень интересно, правда? Знаешь, как в Уэстбруке любят такие истории? На том конце повисла тишина. Потом — короткое, сдавленное: «Завтра в шесть. Я буду». Очако довольно кивнула. — Вот и славно. Мы будем. Не опаздывай. Она сбросила вызов. Убрала телефон в карман джинсов. Взяла бокал. Мина присвистнула. Беззвучно. — Жёстко, — сказала она. — А что делать? — Очако пожала плечами. — В этом городе по-другому нельзя. Если будешь мягкой — съедят. Даже не заметят. Она отпила вина. Посмотрела на Мину поверх бокала. — И кто этот «важный человек»? — спросила Мина. В её голосе — не любопытство. Просто — для порядка. Потому что если не спросить, Очако всё равно расскажет. Или нет. Сейчас — не угадать. Очако поставила бокал. Улыбнулась — загадочно, почти по-кошачьи. — Увидишь, — сказала она. Мина фыркнула. Откинулась на спинку стула. — Секреты. Как в старых голофильмах. — В старых голофильмах секреты всегда раскрываются, — парировала Очако. — В конце. А у нас — ещё начало. Она посмотрела на пустой бокал Мины, потом на бутылку. — Ещё? Мина взглянула на бутылку. Потом на неё. — А давай, — сказала она. — Всё равно завтра будет тяжелый день. Она протянула бокал. Очако налила. И они снова сидели в мерцающем свете неона, под тяжёлый электронный ритм, в баре, который знал их секреты и не спрашивал. > СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ > СТАТУС: ПОДГОТОВКА К ОПЕРАЦИИ > ПРОГРЕСС: 50% > > Следующий этап: ВЕРБОВКА > Время до операции: 48 часов