За Императора!

Вечерний Орарио сиял тысячами огней. Феерия Монстров постепенно угасала, растворяясь в ночи. Уличные торговцы сворачивали лотки. Подвыпившие авантюристы горланили песни в тавернах. Где-то вдали смеялась влюбленная пара. Город жил, дышал, радовался — этот пестрый, шумный, нелогичный город, который всё никак не укладывался в строгие рамки криповской картины мира. Белл Кранел шел по главной улице один. Черная шинель мягко скрипела при каждом шаге, стальные гвозди на подошвах выбивали из брусчатки тихий, ритмичный звон. Прохожие инстинктивно расступались, не понимая почему — просто парень в темной форме с пустым взглядом вызывал у них необъяснимое желание убраться с дороги. Белл не замечал их. Мысль за мыслью обрабатывал итоги дня. Тренировка прошла успешно. Сегодня Тилия была… мягкой. По меркам Комиссара Райвель, конечно. Она просто ломала ему кости. Не превращала в полуживой фарш. Это, несомненно, свидетельствовало о её заботе и прогрессе. Тилия контролировала силу удара, анализировала его реакции, давала зелья вовремя. Хороший командир. Самый лучший командир, которого мог иметь одинокий солдат в чужом мире. Значит так, там на празднике что надо было делать?.. — мелькнула побочная мысль. Белл честно попытался воспроизвести в памяти сегодняшнюю Феерию. Люди ели сладкое. Люди кричали от восторга. Люди обнимались и смеялись без видимой на то причины. Богиня Гестия пыталась всунуть ему что-то на палочке. Алгоритм «веселья» по-прежнему не поддавался анализу. Ноль смысла с тактической точки зрения. Совершенно нулевой прирост характеристик. Только трата времени, которое можно было потратить на пятьдесят отжиманий или зачистку девятого этажа Подземелья. Он так и не понял, зачем это нужно людям. Шаги сами собой замедлились. Белл остановился посреди улицы, поднял голову. Над Орарио раскинулось небо. Настоящее, бездонное, черное как бархат ночного космоса. Только здесь не было ни следа пушечных разрывов, ни дымовых столбов горящих городов, ни вспышек варп-прыжков. Просто… звезды. Сотни. Тысячи. Целые галактики, рассыпанные по небосводу равнодушной рукой Создателя. Где-то там, за невидимыми границами этого мира, горели другие солнца. Вокруг них вращались другие планеты. И на каждой из них, в каждой системе, в каждом секторе, на каждой паршивой, богами проклятой луне — шла война. Полыхали окопы. Умирали гвардейцы. Корпуса Смерти маршировали в бесконечные атаки. Роты за ротами. Полки за полками. Его братья по оружию — безликие, преданные, расходные — поднимались из траншей, чтобы умереть во славу Императора. А он стоял здесь. На уютной мощеной улице, где пахло жареными каштанами и праздничными фонарями. Что-то острое и безымянное кольнуло Белла в груди. Не боль. Не страх. Что-то, для чего в лексиконе криговца не было слова. Он поморщился, списав ощущение на побочный эффект от зелья лечения, и снова посмотрел на звезды. Столько галактик. Столько сражений. А он здесь. Один. Будто в аду. Нет, не в аду. Ад — это Криг, где воздух убивает, а земля давно мертва. Здесь было другое. Здесь было… странно. Тихо. Непривычно. Отсутствие постоянного грохота канонады давило на уши сильнее любого обстрела. Приказ оставался неизменным. Уничтожить тьму, угрожающую этому миру. Найти её. Искоренить. Стать достаточно сильным, чтобы сделать это. Но никаких дополнительных указаний не поступало. Аналитик молчал. Голос Императора не касался его разума в снах уже несколько ночей. Это было непривычно. Криговец без четкого приказа был как ружье без цели — заряженное, готовое, но бессмысленно направленное в пустоту. Может, он недостаточно старается? Белл перевел взгляд с неба на доску Гильдии, которую прошел мимо час назад. На ней были вывешены свежие новости. Продвижение сильнейших авантюристов. Обновленные уровни. И строчка, которая зацепила его рубиновые глаза ещё тогда, но которую он намеренно не анализировал. Айз Валленштайн. Уровень 6. Та самая «воровка» из Подземелья. Та самая золотоволосая фигура, которую его сломанное воображение на секунду приняло за Валькирию Императора. Шестой уровень. Один из высших показателей среди смертных в Орарио. А он? Первый уровень. Пусть и с характеристиками, взламывающими систему. Пусть и с навыком Веры, ломающим правила. Он всё равно был слабым. Смехотворно, оскорбительно слабым. Если бы их пути снова пересеклись в Подземелье — она уничтожила бы его за несколько секунд. Он не мог защитить Тилию. Не мог выполнить Миссию. Не мог стать достойным Его. Слабый. Слово обожгло изнутри, как раскаленный металл. Единственное слово, способное пробить непоколебимую оболочку криговца. Не страх смерти. Не боль. Только — слабость. Недостаточность. Несоответствие стандартам Империума. Нужно стать сильнее. Намного сильнее. Быстрее. Нужно быть смелее перед лицом монстров, которых он ещё не видел. Нужно служить Императору достойно, а не вот так — маршировать по ярмаркам и получать переломы от Комиссара пятого уровня, которую он даже поцарапать не способен. Белл крепко сжал кулак. Хруст заживающих костяшек — тихий, четкий, как щелчок взводимого курка. Поправив ворот черной шинели, он опустил голову и пошел дальше. Шаги стали тяжелее, увереннее. Стальные гвозди выбивали из брусчатки спокойный, непреклонный ритм. Завтра — Подземелье. Глубже, чем вчера. Дольше, чем вчера. Сегодня — тренировка перед сном. Три часа. Не два, как вчера. Три. Белл не заметил, как прошел мимо компании авантюристов, которые затихли, проводив его взглядами. Не заметил, как молодая девушка у фонтана уронила монетку, загляпевшись на бледного парня в темной форме. Не заметил, как в отдалении, на высоком балконе одной из башен, серебристоволосая фигура подалась вперед, провожая его долгим, внимательным взглядом. Белл Кранел видел только путь впереди и мерцание далеких звезд, которые смотрели на него с той стороны неба, где полыхала вечная война. Он дойдет. Станет достаточно сильным. Станет достойным Его. Обязательно. Комната Тали была теплой и уютной. Мягкий янтарный свет ночной лампы падал на бархатное покрывало кровати, на аккуратно расставленные на полке флаконы духов и гребни из черепахового панциря. На стене висело длинное зеркало в резной раме, перед которым Тали каждый вечер проводила свой неизменный ритуал — сто расчесываний волос. Мать научила её этому, говоря, что женщина-воин должна содержать себя в порядке даже после самого кровавого боя. Раз. Два. Три. Гребень скользил по длинным черным волосам. Тали смотрела на своё отражение, но видела не себя. Семь. Восемь. Она снова и снова прокручивала в голове слова той старой богини. Красные нити. Всепоглощающая любовь. «Ты будешь забывать о собственной жизни, лишь заботясь об этом белоголовом». Тринадцать. — Бред, — вслух буркнула Тали своему отражению, и отражение согласно нахмурилось в ответ. Из-за приоткрытой двери раздалось тихое, равномерное дыхание. Мама уже спала. Или делала вид, что спит. С Тилией Райвель никогда нельзя было знать наверняка. Двадцать. Как можно влюбиться в Белла Кранела? Тали честно, с хирургической беспристрастностью попыталась рассмотреть этот вопрос со всех сторон. За что его любить? За фанатизм? Тупо. Это не преданность — это болезнь. Нормальные люди так себя не ведут. Нормальные люди не молятся с таким исступлением, не кидаются в бой с улыбкой маньяка и не ломают себе кости добровольно, называя это «тренировкой». Двадцать пять. За боевые навыки? Выделывается. Подумаешь, мини-босса завалил лопатой. Мама бы справилась одним касанием. И вообще, он просто выпендривался перед ней. Хотел произвести впечатление. Хотя она сама видела, как он бил этого монстра по морде. «Плохой Грокс. Плохой Грокс». Он вообще не думал о том, что она смотрит. Ему было просто… весело? Если можно назвать весельем лицо человека, которому удалили все мимические мышцы. Тали нервно дернула гребнем. Тридцать один. Рожа у него… ну, положа руку на сердце, рожа у него нормальная. Нет, даже больше. Если смотреть объективно — у него было то самое лицо, которое скульпторы лепят на статуи героев. Точеные скулы, белоснежные волосы, рубиновые глаза, которые смотрели на мир с такой непоколебимой холодностью, что хотелось либо убежать, либо… Тали встряхнула головой. Но лица мало. За лицо любят только дуры. Сорок. Тогда за что? За размер… Тали фыркнула и сразу же покраснела до корней волос, уставившись в пол. Нет-нет-нет, это вообще не обсуждается. Даже думать страшно, что он может учинить с беззащитной девушкой своими лапищами. Или с мамой. Особенно с мамой. — Ненавижу его, — прошептала Тали, хотя в голосе не было прежнего огня. Пятьдесят. Она опустила гребень, уставившись на своё отражение. Итак. Белл Кранел. Объективный разбор. Напыщенный засранец? Нет, он даже не замечает, что выглядит напыщенно — он просто так ходит. Это его природная походка. Бесчувственный? Безусловно. Фанатичный психопат? Да, диагноз очевиден. Любит убивать? Ну… он убивает монстров. Не людей. Пока что. Выглядит вечно недовольным? Это потому что ему всё равно. Он не притворяется довольным. Он не лезет с дежурными улыбками и пустыми любезностями. Он не притворяется. Гребень застыл в воздухе. Тали медленно, очень медленно опустила руку. Он не притворяется. Вот это было правдой. Горькой, раздражающей, но — правдой. Когда он говорил, что Тилия ему дорога — это не было флиртом, не было манипуляцией. Это была абсолютная, кристальная искренность. Когда он бил монстра лопаткой и приговаривал «плохой», он не играл на публику. Когда он молился в своей пустой комнате, прося своего неизвестного Бога защитить её и даровать ей покой — он не знал, что за ним наблюдают. Он был настоящим. Отвратительно, раздражающе, до зубовного скрежета — настоящим. Шестьдесят три. Тали положила гребень на стол и обхватила себя руками, глядя мимо своего отражения куда-то в стену. В её голове крутился список того, чего она хотела в мужчине. Живой — в смысле, чтобы хотел жить, развиваться, строить что-то настоящее. Надежный. Настоящий. Она начала примерять ярлыки. Живой? Тали скривилась. Нет. Он как будто мертвец. Как будто кто-то воскресил труп солдата и тот просто плетется куда-то, держась за единственную нить — свой долг. Никакого интереса к жизни. Никаких желаний, кроме «стать сильнее» и «служить Императору». Это не жизнь. Это существование. Но разве не живые люди так упрямо отказываются умирать? Разве не живые люди дают себя избить до переломов и поднимаются снова? Может, он просто не знает, что такое жить? Мысль пришла тихо, незваная. Тали прогнала её с раздражением. Надежный? Спорно. Он мог уйти в Подземелье посреди ночи, мог угостить её сырым куском монстра, мог игнорировать её крик в переулке. Но он встал между ней и этой тварью, не задумываясь. Не потому что она попросила. Просто встал. Настоящий? Тали устало закрыла глаза. Да. Чёрт его дери — да. Он единственный человек за пределами этого дома, который не притворялся ни разу. Не изображал радость там, где её нет. Не лгал из вежливости. Не флиртовал ради выгоды. Он был таким, каким был — холодным, странным, фанатичным, — и ни разу не пытался казаться другим. Тали тяжело выдохнула через нос. Она ненавидела его. Она находила его противным, пугающим и невыносимым. Он вламывался в её жизнь, как тот мини-босс — громко, нелепо и без спроса. Но как бы она ни убеждала саму себя, что в жизни не захочет узнать его по-настоящему, что-то маленькое и упрямое где-то глубоко, там, где она прятала самые честные мысли, тихо подавало голос. А вдруг он может быть живым? Не тем живым, которого она представляла в мечтах — смеющимся, теплым, умеющим говорить нежные слова. А по-другому. По-своему. Так, как живут криги — без лишних слов, без теплых жестов, но с такой железной верностью, что земля дрожит. Если бы он хоть одну эмоцию показал. Хоть одну. Доказал, что он живой — не солдат, не инструмент, а человек… Тали открыла глаза. В зеркале на неё смотрела девушка с растрепанными черными волосами и выражением лица человека, который проигрывает сам себе и отчаянно этому сопротивляется. — Последний шанс, — тихо, почти беззвучно произнесла Тали. Неизвестно кому. Может, своему отражению. Может, той искре, что летала где-то в глубине. — Один. Последний. Шанс. Она рывком погасила лампу. В темноте свернулась под одеялом, натянув его до подбородка, и зажмурилась с таким видом, словно пыталась силой воли заснуть прямо сейчас и не думать больше ни о каких белоголовых криповцах. За стеной тихо дышала мама. И где-то на другом конце Орарио, в маленьком домике у старой церкви, Белл Кранел стоял на коленях в темной комнате и молился. Тали погрузилась в сон легко, как тонет камень в тихой воде. И сразу же — свет. Не резкий, не слепящий, а мягкий, разлитый по всему небу золотисто-медовый свет, от которого хотелось зажмуриться и улыбнуться одновременно. Тали стояла посреди бескрайнего луга, и первое, что она почувствовала — запах. Свежескошенная трава, речная прохлада, чуть уловимый аромат земли после дождя. Она глубоко вдохнула, и что-то внутри, что всегда было сжато в кулак, медленно разжалось. Благодать. Тали не знала другого слова для этого. Она пошла вперёд, не торопясь, позволяя высокой траве щекотать ладони. Луг плавно переходил в поля, поля — в пологие холмы, а за холмами что-то ярко алело, будто кто-то разлил закат прямо на землю. Маки. Она спустилась в лощину и замерла на краю макового поля. Сотни, тысячи цветов — яркие, живые, покачивающиеся в беззвучном ветру. Красный цвет пульсировал, как живой, и в этом пульсе было что-то завораживающее и одновременно тревожное. Тали сделала шаг внутрь. И тут же увидела его. Посреди поля. Буквально в центре этого алого великолепия. Белл Кранел. Он сидел на коленях, и первая мысль Тали была странной — он сидит, как грешник на исповеди. Колени на голой земле. Спина согнута. Голова опущена. Но не от смирения — от тяжести. От чудовищной, физической тяжести того, что было намотано на него. Проволока. Тонкая, ржавая, колючая — она обвивала его торс, плечи, руки. Каждый виток впивался в кожу, оставляя тёмные бороздки, из которых медленно сочилась кровь. Не ручьём — каплями. Методично. Терпеливо. Будто проволока никуда не торопилась. Его руки были прибиты к широким деревянным доскам, лежащим по бокам. Гвозди — толстые, кузнечные — прошли насквозь через ладони и через ступни. Он не мог пошевелиться. Буквально не мог. Любое движение — и проволока затягивалась сильнее, и гвозди двигались в ранах. Но он всё равно пытался встать. Тали видела это. Видела, как напрягались мышцы под изорванной одеждой. Как дрожали руки, пытаясь оторваться от досок. Как кровь начинала течь быстрее каждый раз, когда он делал это бессмысленное, упрямое усилие. Встать. Просто встать. Снова. Его лицо было… другим. Не таким, каким Тали привыкла его видеть. Не холодным, не пустым, не намеренно безэмоциональным. Он выглядел усталым. По-настоящему усталым — той глубокой, костяной усталостью, которая накапливается не за дни и даже не за годы, а за целые жизни. Глаза, обычно похожие на рубины — острые, режущие, — сейчас были тусклыми. Как угли, которые почти догорели. Тали остановилась в нескольких шагах от него. Что-то внутри неё дёрнулось — острое, неудобное. Но она тут же задавила это что-то каблуком. Нет. Это тупой, эгоистичный фанатик. Сам виноват. Сам выбрал свой путь. Сам нацепил на себя все эти цепи и гвозди и называет это служением. — Ну и вид у тебя, — фыркнула Тали, скрестив руки на груди. Белл медленно поднял голову. Посмотрел на неё. И улыбнулся. Тали не ожидала этого. Совсем не ожидала. Потому что это была не та кривая гримаса, которую она иногда видела на его лице перед дракой. Это была настоящая улыбка. Мягкая. Тихая. Немного виноватая, как у человека, которого застали за чем-то сокровенным. — Это… всё, что у меня есть, — тихо сказал он. Голос был хриплым от жажды, но спокойным. — Без этого… я никто. Тали смотрела на него секунду. Две. Три. — Тупой, — бросила она и демонстративно отвернулась, пошла прочь. Маки расступались перед ней. Она шла быстро, не оглядываясь, пока поле не кончилось и впереди не зазвенел ручей. Тали остановилась на берегу, глядя в кристально чистую воду, в которой отражалось золотое небо. Рядом стоял кувшин. Глиняный, простой. Тали уставилась на него. Потом медленно обернулась. Белл сидел там же, где она его оставила. Далеко — в тысячах метров, а может в сотнях тысяч, это же сон, расстояния здесь не подчинялись законам. Но она видела его. Видела, как его голова поникла снова, как тело обмякло от изнеможения. Тали долго смотрела на кувшин. Потом на Белла. Потом снова на кувшин. — Ненавижу тебя, — тихо сказала она никому конкретно. Наклонилась. Зачерпнула воды. Когда она вернулась к нему, он почти не реагировал. Голова упала на грудь, дыхание стало поверхностным. Тали коснулась холодного края кувшина его лба — без нежности, просто чтобы привлечь внимание. — Пей давай, страдалец. Она поила его небрежно, не церемонясь, придерживая кувшин одной рукой. Вода стекала по его подбородку, капала на маки. Он пил жадно, и Тали старательно смотрела в сторону, делая вид, что её это совершенно не трогает. Потом она занялась гвоздями. Это оказалось сложнее, чем выглядело. Металл не желал выходить, и каждая попытка оставляла более глубокую рану, чем была до этого. Тали не предупреждала его и не извинялась. Просто тащила. А он не жаловался — ни звука, ни стона. Просто смотрел на неё с тем же тихим, исчерпанным взглядом. Когда последняя доска упала в маки, Тали отступила назад и отряхнула руки. — Всё. Свободен. Иди. Но он не шёл. Он даже не мог нормально сидеть — тело кренилось, руки дрожали, опираясь на землю. Тали смотрела на него. Смотрела долго. — Ну что же ты за немощь такая, — проворчала она и протянула руку. — Давай помогу, бестолочь. Белл посмотрел на её протянутую ладонь. И вдруг — потянулся к ней, но сразу же отдёрнул руку назад. Снова потянулся. И снова отдёрнул. Словно боялся. Словно не понимал, можно ли. — Да что ты за идиот-то такой! — рявкнула Тали и сама схватила его руку. В ту же секунду что-то зашипело. Как раскалённый металл в воде. Белл дёрнулся, и Тали почувствовала, как его кожа под её пальцами начала… сходить. Медленно, пластами, обнажая что-то живое и красное под ней. Ты причиняешь ему боль. Голос был тихим, внутренним — не снаружи, а прямо в голове. Злым шёпотом. Это всё, на что ты способна. Заставлять страдать. Тали дёрнулась, но руку не отпустила. Только сжала крепче, хотя под её пальцами продолжалось то страшное, то, что она старалась не смотреть. Она тащила его вперёд, к ручью. Он шёл за ней — шатаясь, спотыкаясь, теряя то, что должно было его защищать. Маки расступались. Расстояние таяло — нелогично, по-сонному. Ручей оказался ближе, чем должен был быть. Когда они дошли, от кожи на его руках почти ничего не осталось. Но он опустился на колени у воды и пил. И пил. И пил — жадно, как человек, который не знал, когда будет следующий раз. Вся твоя любовь, — прошептал голос снова, холоднее и увереннее. — Все твои желания — сделают больно только ему. Ты станешь мучителем. Который любит и не понимает, что убивает его своею любовью. — Никого я не люблю! — крикнула Тали в золотое небо. Её голос разлетелся по лугу и утих. — Мне просто его жалко! Он просто жалкий, вот и всё! Просто жалкий! Эхо смолкло. Тали обернулась. Белл стоял у ручья. Но уже не так, как раньше — не измученный, не согнутый. Он стоял прямо. И был уже в другом — в своей черной шинели, застёгнутой на все пуговицы. На лице был странный предмет, которого Тали никогда раньше не видела, — что-то вроде маски, закрывавшей нижнюю половину лица, со стеклянными глазами и круглыми фильтрами по бокам. На поясе — саперная лопатка. Он был целым. Живым. Закрытым. На том месте, где он только что стоял на коленях, лежал какой-то предмет. Тали не успела рассмотреть — только заметила, что он выглядит дорого. Как подарок. Белл посмотрел на неё — сквозь стеклянные глаза маски — секунду. Просто посмотрел. А потом повернулся и пошёл к тёмному лесу, который вырастал за ручьём. Чёрные деревья, тесные, без просвета. Он входил в эту темноту спокойно, как входят домой. Не торопясь. Не оглядываясь. Тали смотрела ему в спину. И вот тогда — неожиданно, незваным гостем — пришёл страх. Не паника, не ужас, а что-то более тихое и оттого более страшное. Холодное ощущение в груди, когда понимаешь, что что-то уходит. Навсегда. Он предпочёл темный лес. Её компании — темный лес. Тали открыла рот, но слова не шли. Она стояла на берегу ручья, в золотом свету идеального луга, одна, и смотрела, как чёрная шинель растворяется между деревьями. А потом его не стало видно совсем. Тали проснулась резко, будто её швырнули в явь с высоты. Сердце колотилось так сильно, что казалось — ещё немного, и выломает рёбра. Простыня была намотана вокруг ног. В комнате царил предрассветный полумрак — тот серый, размытый час, когда ночь ещё не ушла, а утро ещё не пришло. Тали рывком села на кровати, схватившись за грудь. Она тяжело дышала. Просто смотрела перед собой в темноту, пока стук сердца медленно, неохотно возвращался к норме. Сон таял, как туман на солнце. Маки. Проволока. Гвозди. Его улыбка — мягкая, тихая. «Это всё, что у меня есть». Кожа, сходящая под её пальцами. И тёмный лес, в который он ушёл, не оглянувшись. Тали медленно разжала кулаки. Посмотрела на свои ладони. Пустые. Конечно пустые. Она встала. Подошла к окну. Отодвинула занавеску. Орарио спал в предрассветной тишине. И на дворе маленького домика у старой церкви горел огонёк — маленький, упрямый костерок. У которого сидела прямая, неподвижная фигура в черной шинели, смотрящая в огонь. Тали долго смотрела на этот огонёк. Потом резко задёрнула занавеску. Вернулась в кровать. Зарылась лицом в подушку. — Один шанс, — пробормотала она в темноту. Тихо, почти беззвучно. Сердито и растерянно одновременно. — Ты слышишь меня, Белл Кранел? Один. Последний. И если провалишь — я умою руки. Навсегда. Тишина не ответила. За стеной ровно и спокойно дышала мама.