За Императора!

Крыша одного из высоких зданий в квартале Деметер открывала вид на весь район. Отсюда, если встать у самого края, можно было видеть и шумную улицу Дедала, и тихие переулки у стен, и — если знать, куда смотреть — скромный двор за особняком Райвель. Фрейя знала, куда смотреть. Она стояла у парапета, накинув тёмный плащ поверх платья, и смотрела вниз. В её руках не было ничего — только пальцы, сплетённые вместе у груди, да лёгкая морщина между безупречными бровями, которую она сама у себя не замечала. Во дворе шла тренировка. Или то, что Комиссар Райвель называла тренировкой. КРЯК. Глухой звук долетел даже сюда. Фрейя чуть прищурила серебряные глаза. Белл отлетел в дальний угол двора, врезавшись спиной в каменную стену. Осыпались мелкие камушки. Он сполз вниз, на секунду замер — и начал подниматься. Медленно. Упрямо. С той тупой, великолепной неотвратимостью, которая была написана в самой сути его души. Тилия Райвель стояла в центре двора, поправляя манжету. Что-то сказала ему. Слов отсюда было не разобрать. Белл ответил — коротко, по-военному. И снова бросился вперёд. Фрейя видела его душу. Не глазами — это было иное, более глубокое чувство, которым обладали только самые старые боги. Она видела её всегда, когда смотрела на него — даже сквозь стены, даже в темноте. Холодная, тёмная, как глубокая вода в колодце. Но внутри этой тьмы горело что-то — ровное, устойчивое, невозмутимое, как звезда в безоблачную ночь. Не пламя страсти, не искра юности. Нечто более древнее. Более твёрдое. Вера. Фрейя не могла смотреть на эту душу без того, чтобы в груди не сжималось что-то болезненное и острое. Она видела тысячи душ. Коллекционировала их, как редкие камни. Но такого цвета — такого холодного, живого, непреклонного цвета — она не видела никогда. КРЯК. Снова. Он снова упал. Снова поднялся. И вот тогда это случилось. Тилия что-то сказала ему — и Белл, лежащий на земле с явно вывернутой рукой, вдруг поднял голову. И улыбнулся. Не криво, не вынужденно. Искренне. Мягко. Так улыбаются люди, которые получили то, о чём давно мечтали, но не могли попросить вслух. Тилия Райвель рассмеялась в ответ. Короткий, сдержанный смех, который тем не менее изменил всё её лицо — убрал металлическую строгость, обнажил живую женщину под мундиром Комиссара. Фрейя почувствовала, как в груди у неё что-то сжалось и укусило. Ревность. Она узнала это чувство немедленно. Оно было ей знакомо — но обычно она испытывала его к тем, на кого смотрели вместо неё. К тем, кто осмеливался быть красивее. Притягательнее. Ярче. Сейчас было иначе. Он улыбался этой женщине так, как ни разу не улыбался Фрейе. Потому что он никогда ещё не видел Фрейю — не по-настоящему, не лицом к лицу, не так, чтобы её чары успели найти хоть какую-то щель в его бронированном разуме. Но даже если бы увидел — Фрейя вдруг с пронизывающей, неприятной ясностью поняла, что это ничего бы не изменило. Он смотрел внутрь, а не снаружи. Его мир держался на понятиях, которые не имели ничего общего с красотой. Долг. Вера. Братство. А она была просто богиней. Красивой, могущественной — и совершенно чужой его системе ценностей. — Богиня. Тяжёлые шаги за спиной. Фрейя не обернулась. Оттар встал рядом, сложив руки на груди. Огромный, как скала. Взгляд его был направлен туда же, куда смотрела она, — во двор особняка Райвель. — Должен ли я что-то предпринять? — спросил он коротко. Без лишних слов. Оттар всегда говорил коротко. Фрейя медленно покачала головой. — Нет, — тихо ответила она, не отводя взгляда от двора. — Ещё рано. Он ещё не расцвёл. Пауза. Белл внизу снова поднимался с земли, снова занимал стойку. Как заведённый механизм, как вечный двигатель войны. — Но… Фрейя чуть повернула голову. Краем глаза поймала силуэт своего самого верного последователя, своего Короля Зверей. — Ты же знаешь, что монстры во время боя тоже способны развиваться? — произнесла она мягко, почти лениво. Так говорят о вещах, которые давно решены, просто ещё не произошли. Оттар медленно кивнул. Фрейя снова посмотрела вниз. Белл как раз поднял руку, отдавая Тилии короткий воинский салют — нелепый, трогательный, абсолютно искренний жест в мире, где такого ритуала никто не понимал. — Нам нужен минотавр, — сказала Фрейя. Голос её был бархатным и холодным одновременно, как первый снег. — Не обычный. Выше уровнем. Тот, который заставит его… раскрыться. Она наконец улыбнулась. Медленно, с наслаждением, как улыбаются люди, которые уже видят финал игры задолго до последнего хода. — И тогда он покажет мне, чего он стоит на самом деле. Оттар молчал секунду. — Понял, — сказал он. Внизу Тилия подала Беллу флакон с зельем. Тот принял его двумя руками, как принимают оружие. Что-то коротко ответил. Тилия снова усмехнулась. Фрейя смотрела на эту простую сцену и чувствовала, как ревность медленно, но уверенно превращается во что-то другое. В охотничий азарт. В предвкушение. Хорошо, что ты улыбаешься ей, маленький солдат, — подумала она, разворачиваясь и уходя с крыши. — Насладись этим. Скоро ты будешь улыбаться только мне. Её шаги растворились в тишине. Оттар остался один у парапета. Смотрел вниз ещё несколько секунд. Потом тоже ушёл. Двор за особняком Райвель продолжал жить своей жизнью — тренировкой, болью, зельями и короткими солдатскими усмешками двух человек, которых судьба забросила в чужой мир. Не зная, что за ними уже наблюдают с интересом, который не сулил ничего хорошего. Утро началось не с построения. Это само по себе было неправильно. Сто тринадцатый проснулся за несколько секунд до рассвета — как всегда, без будильника, без посторонней помощи, потому что тело криговца знало: промедление равно смерти. Он открыл глаза, уставился в потолок деревянного домика, и первым его осознанным действием была попытка сесть. Тело отказало. Не драматично. Не со стоном и борьбой, как в плохих историях о героях, преодолевающих немощь. Просто руки, которые должны были упереться в матрас и поднять корпус, слегка дрогнули — и он остался лежать. Потолок смотрел на него. Он смотрел на потолок. Анализ ситуации. Температура тела — повышена. Значительно. Грудная клетка при каждом вдохе отзывалась тупым, влажным жжением, как будто лёгкие решили набрать воды и теперь не знали, что с ней делать. Мышцы — тяжёлые, ватные, чужие. Голова — не болела, нет. Голова просто существовала отдельно от остального тела, слегка плывя куда-то вправо и вниз. Сто тринадцатый провёл диагностику спокойно, методично, без паники. Паника была нецелесообразна. Но вывод диагностики был неприятен. Болен. Он несколько секунд просто лежал с этим фактом. Пытался понять, как именно это произошло — не из любопытства, а из необходимости исключить повторение. Память послушно восстановила: третий день назад, восьмой этаж, узкий коридор с подземной рекой. Он переходил брод — вода была по пояс, ледяная, с характерным привкусом минералов и чего-то ещё, чему у него не было названия. Монстр из засады. Бой в воде, двадцать минут, потом ещё десять — пока он собирал камни с туши и ждал, пока сердцебиение вернётся в норму. Мокрый насквозь. Сквозняк в коридоре выхода — постоянный, промозглый, тянущий с нижних этажей. На Криге это не имело бы значения. Тело, выращенное на радиоактивной пустоши, на суточных маршах в кислотном дожде, в окопах, где грязь никогда не высыхала — такое тело не замечало холода. Оно просто терпело. Но это тело было другим. Пятнадцать лет тренировок, да. Показатели, которые заставляли Гестию смотреть на него странно. Скорость развития, выбивавшаяся за все известные ей рамки. Но всё равно — тело уроженца этого мира. Со своими пределами. Со своими слабостями, о которых он, по всей видимости, ещё не всё знал. Ледяная вода плюс сквозняк плюс недостаточно сухая одежда по дороге домой. Просчёт, — констатировал он внутренне, и это слово осело в груди тяжелее, чем жар. Гестия услышала его попытку встать. Он не знал как — он не издал ни звука. Но она появилась в дверном проёме раньше, чем он успел дотянуться до одежды, развешенной на спинке стула. Маленькая, растрёпанная, с волосами, выбившимися из хвостиков — она явно только что сама проснулась, — но в глазах уже не было сна. Только это её выражение: сосредоточенное, встревоженное, то самое, которое он пока не научился классифицировать. Она посмотрела на него. На одежду в его руках. На то, как он сидит на краю кровати — прямо, с военной выправкой, но чуть бледнее обычного. — Белл, — сказала она. Голос был ровный. Слишком ровный. — Я в порядке, — сообщил он. — Небольшое недомогание. Пройдёт в процессе. — В процессе чего? — Тренировки. Потом Подземелье, если успею до полудня. Пауза. Гестия медленно вошла в комнату, подошла к нему, и прежде чем он успел отреагировать — просто приложила ладонь к его лбу. Маленькую тёплую ладонь, в которой было что-то неожиданно точное, как у человека, делавшего это много раз. Хотя она была богиней. Наверное, боги тоже умели определять температуру. Она убрала руку. Посмотрела на него. В её взгляде появилось нечто, что он бы описал как «оперативная оценка угрозы». — Ты горишь, — сказала она. — Незначительно. — Незначительно. — Она повторила это слово так, словно пробовала его на вкус и нашла несъедобным. — Белл, у тебя жар. Ты вчера весь вечер кашлял. Я слышала сквозь стену. — Это не влияет на боеспособность. — Ты только что чуть не упал, пытаясь встать. — Я не чуть не упал. Я встал несколько медленнее обычного. Она смотрела на него секунду. Потом вздохнула — долго, с чувством, как вздыхает человек, которому объясняют, что дважды два равно пяти, и объясняют это совершенно серьёзно. — Сядь, — сказала она. — Я должен — — Сядь, Белл. В её голосе было что-то, что заставило его замолчать. Не угроза. Не приказ в том смысле, в каком он понимал приказы. Что-то другое — усталое и одновременно непреклонное, как у человека, который не собирается уступать, потому что за этим стоит нечто важное для него лично. Он сел. Она взяла одежду из его рук — просто забрала, без объяснений — и аккуратно повесила обратно на стул. Потом поправила одеяло, тем жестом, который он уже видел несколько раз и так и не понял: зачем поправлять то, что и так лежало нормально? — Лежи, — сказала она. — Я скоро вернусь. Он хотел возразить. У него была хорошо составленная аргументация: болезнь в лёгкой форме при правильной физической нагрузке проходит быстрее, организм мобилизует ресурсы, кроме того, сегодня он планировал дойти до десятого этажа и проверить, изменится ли тактика монстров при — Но она уже ушла. Тихо, быстро, с видом человека, у которого есть план. Сто тринадцатый посмотрел на потолок. Лёг. Временное отступление, — решил он, — не является поражением. Раненый солдат, который не берёт передышки для восстановления, не становится героем. Он становится обузой. Логика была безупречна. Тем не менее потолок казался чуть ближе, чем обычно. Гестия вернулась через полчаса. Она принесла бульон — в глиняной кружке, горячий, с паром, который поднимался тонкой нитью и пах курицей и чем-то травяным. В другой руке у неё была небольшая бумажная упаковка с лекарствами — он видел такие в городе, знал, что они существуют, но никогда не покупал: казалось незначительным расходом, когда есть задачи важнее. Она поставила кружку на низкий столик у кровати, присела рядом на табурет — маленькая, серьёзная, с выражением человека, принявшего командование над ситуацией. — Пей, — сказала она, кивнув на кружку. — Пока горячий. Он взял кружку. Жидкость была простой — не то, к чему он привык относиться как к пище (пища была топливом, её функция была функциональна, её вкус был несущественен). Но жжение в горле немного утихло, и это было объективно полезно. — Лекарство выпьешь после, — продолжила Гестия, разворачивая упаковку. — Вот это — от жара. Вот это — от кашля. Это нужно запить водой, не бульоном. — Понял. — К вечеру полегчает. К утру, думаю, совсем пройдёт. — Хорошо, — сказал он. — Тогда завтра с утра — — Завтра посмотрим, — отрезала она, и в голосе снова было это: непреклонное, тихое. Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. Несколько секунд они молчали. — Мне обидно, — сказал он наконец. Гестия моргнула. — Что? Он не сразу нашёл слово. Это была незнакомая территория — формулировать не тактическую оценку, а что-то другое. Но слово пришло само, неожиданно точное. — Просчёт, — сказал он. — Я не учёл условия среды. Ледяная вода. Сквозняк. Реакцию этого тела на подобные факторы. — Он сделал короткую паузу. — Это не должно было произойти. Если бы я не оплошал, то уже был бы в Подземелье. Гестия смотрела на него. Потом что-то в её лице изменилось — совсем немного, едва уловимо. Не жалость. Что-то мягче и сложнее. — Ты не оплошал, — сказала она. — Я заболел. — Белл, все болеют. — Я не должен. — Все болеют, — повторила она, с нажимом, как повторяют важную тактическую информацию непонятливому новобранцу. — Даже самые сильные авантюристы. Даже Айз Валленштайн, наверное, хотя я в это честно с трудом верю, но статистически — — Это меняет план, — перебил он. — Да. Меняет. — Она пожала плечами. — Планы иногда меняются. Ничего страшного. Он не ответил. Смотрел в кружку с бульоном. Гестия, помолчав, добавила — тише, без нажима: — Один день, Белл. Это просто один день. Один день. Он просчитал, сколько монстров он мог бы убить за один день на восьмом-девятом этаже, сколько магических камней это дало бы, на сколько продвинулся бы его статус. Числа были небольшими в масштабе миссии. Не критичными. Один день, — признал он внутренне. — Хорошо, — сказал он вслух. Он допил бульон. Принял лекарства, запил водой, как было сказано. Лёг обратно. Гестия забрала пустую кружку и встала. Уходя, она задержалась в дверях — на секунду, не дольше. — Ты не умрёшь от одного дня отдыха, — сказала она. Без насмешки. Просто как факт. — Знаю, — ответил он. Дверь тихо закрылась. Сто тринадцатый лежал на кровати. Потолок был прежним. Жар медленно тянул в полудрёму, и он не сопротивлялся — тело требовало ресурсов для восстановления, сопротивляться было нецелесообразно. Один день, — повторил он мысленно. За окном начиналось утро. Орарио просыпался: где-то далеко звенел колокол, тянуло дымом от чьей-то кухни, голубь сел на подоконник, посмотрел внутрь с бессмысленным птичьим любопытством и улетел. Солдат закрыл глаза. Впервые за очень долгое время он просто лежал. Не думал о схемах этажей. Не просчитывал тактические варианты. Просто слышал, как где-то внизу Гестия гремит посудой, негромко напевая что-то себе под нос — не мелодию, просто звук, — и это было странно, и непривычно, и совершенно незапланированно. Он так и уснул. Сон пришёл неожиданно — не постепенным погружением, а сразу, как падение. Пшеница. Золотая, высокая, до пояса — она шелестела под тихим ветром, которого не было на Криге никогда. Небо над головой было синим. Не серым от смога, не багровым от пожаров — синим, чистым, невозможным. Сто тринадцатый стоял посреди поля в полном обмундировании. Противогаз. Шинель. Лопатка у пояса. Всё на месте, всё правильно. Он смотрел вперёд, и там, далеко, у горизонта, стояла фигура — неразличимая, размытая, окружённая тихим светом. “Цель?” — подумал он автоматически. Но ноги уже шли сами. Пшеница раздвигалась перед ним, и было легко — невозможно легко, как не бывает никогда, — и что-то в груди было тихим и спокойным, и он не знал, как это называется, но не хотел, чтобы это заканчивалось. Нога зацепилась. Он опустил взгляд. Из земли тянулись руки. Серые, разложившиеся, в клочьях криговских мундиров — знакомые мундиры, знакомые знаки различия, знакомые цифры на нарукавных нашивках. Его полк. Его рота. Люди, с которыми он поднимался в атаку, падал в грязь окопов, считал патроны в темноте. — Предатель, — сказало первое лицо снизу. Беззубый рот, пустые глазницы. — Предатель, — подхватило второе. Третье. Десятое. — Я не предатель, — сказал он. Голос был ровным. — Я выполняю приказ. — Чей приказ? — Руки хватали за шинель, за голенища сапог, тянули вниз, в землю, в темноту. — Разве ты не клялся? Разве ты не должен был умереть вместе с нами? Искупить? — Я верен Императору, — повторил он. Твёрдо. Как мог. — Он сам дал мне этот приказ. — Тогда почему ты лежишь? — прошипело что-то у самого уха, и голос был знакомым, своим, почти как его собственный. — Почему ты не в Подземелье? Почему ты слабеешь? Разве ты можешь выполнять Его волю, если даже не делаешь то, что должен? — Я — — Ты не достоин этой маски. Руки дёрнули резко — не шинель, не сапоги — противогаз. Рывком, с хрустом, с болью, которой не должно было быть во сне, но она была, острая и настоящая, и он успел только — Он дёрнулся. Не вскрикнул. Не упал с кровати. Просто резкое движение всем телом, как от удара, — и потолок над головой, и серый утренний свет в окне, и влажная простыня под спиной. Сто тринадцатый лежал неподвижно несколько секунд, восстанавливая реальность. Стены. Потолок. Запах трав и дерева. Орарио. Дом. Болезнь. “Сон,” — сказал он себе, коротко и без интонации. По виску стекло что-то тёплое. Он поднял руку, провёл пальцем — и посмотрел на подушечку. Влажно. Он не понял сразу. Потом понял. “Слеза.” Он смотрел на неё секунду. Потом вытер. Аккуратно, без суеты, как вытирают что-то случайное и несущественное. Лёг обратно. Закрыл глаза. “Просчёт,” — сказал он себе в темноте под веками. — “Нервная система реагирует на жар. Это физиология. Не более.” Потолок не ответил. Гестия услышала стук в дверь около полудня. Стук был вежливым, но в нём было что-то такое, от чего она инстинктивно выпрямилась раньше, чем успела подумать. Что-то в ритме, в силе, в интонации даже стука — уверенное, выверенное, не терпящее промедления. Она открыла дверь. Тилия Райвель стояла на пороге в своей красной форме с золотой вышивкой, прямая как клинок, с небольшим кожаным саквояжем в руке. Зелёные глаза с янтарём у зрачков скользнули по Гестии с той же скоростью, с какой опытный солдат оценивает обстановку — быстро, полно, без лишних слов. — Болен? — спросила она. Не «здравствуй», не «как дела» — сразу по существу. — Д-да, — сказала Гестия. — Жар, кашель, я уже дала ему лекарства и — — Хорошо. — Тилия шагнула внутрь. За её спиной в дверях возникла Тали — черноволосая, синеглазая, с видом человека, которого привели насильно и который об этом не забыл. Она смотрела на Гестию с выражением, в котором смешались скука, подозрение и что-то ещё, тщательно замаскированное. — Мама сказала идти, — сообщила она Гестии таким тоном, каким сообщают о стихийном бедствии: свершилось, ничего не поделать. Гестия посмотрела на неё. Потом на Тилию, уже поднимавшуюся по лестнице. Потом снова на Тали. — Чаю? — предложила она осторожно. Тали посмотрела на лестницу. Потом на Гестию. Потом снова на лестницу — туда, куда ушла мама. — Налейте, — сказала она, и в голосе было что-то сосредоточенное, напряжённое, совершенно не соответствующее ситуации визита к больному. Тилия открыла дверь в комнату без стука. Не из невежливости — из привычки входить туда, куда нужно, без лишних сигналов. Больной солдат не должен тратить силы на ответ «войдите». Белл лежал на кровати. Она остановилась на секунду в дверях, оценивая. Простыня влажная — жар брал своё. Дыхание тяжёлое, слышимое даже от порога, с лёгким хрипом на выдохе. Лицо бледное, под глазами тени. Глаза открыты — он услышал её шаги раньше, чем она вошла, конечно, — и смотрят в потолок с тем же выражением, с каким смотрят карты местности: внимательно, без эмоции. — Комиссар, — сказал он. Ровно. Как рапортуют. — Лежи, — ответила она так же коротко, входя в комнату. Она поставила саквояж на стул, щёлкнула замками. Внутри — несколько склянок, перевязочный материал, одна небольшая коробка с маркировкой, которую здесь не знали, но которую она берегла с прошлой жизни. Последнее, что осталось. — Гестия дала лекарства? — спросила она, не оборачиваясь. — Да. Утром. — Пауза. — Вы не должны были приходить. Я справлюсь. — Знаю, что справишься. — Она открыла нужную склянку, поставила рядом с кружкой на столике. — Это не о том, справишься ли ты. Он не ответил. Она расслышала в его молчании то, что он не сказал — лёгкое недоумение, почти детское, такое непохожее на всё остальное в нём. Тилия подошла к кровати. Она не боялась заразиться — это было где-то на двадцатом месте в её списке возможных беспокойств. Она смотрела на него сверху вниз — на белые волосы, слипшиеся от жара, на красные глаза, следящие за ней с привычной аналитической точностью, на сжатые челюсти человека, которому неловко от собственной слабости. “Криговец,” — подумала она, и в этом слове было много. — “До мозга костей.” Она опустила руку и провела ладонью по его волосам. Один раз. Медленно, без сентиментальности — просто жест, который она когда-то видела у монахинь ордена, когда те ухаживали за ранеными. Практичный жест, говорящий: ты здесь, ты не один, это пройдёт. — Хоть ты и Криговец, — сказала она, — но это не наш мир. — Голос был ровным, без интонаций жалости, которую он бы отверг. Просто факт. — А потому — больше не перенапрягайся. Белл смотрел на неё. “Это не тактическая рекомендация,” — думал он, — “это что-то другое. Причина неясна. Угрозы нет.” — Я учту это в дальнейшем планировании, — сказал он наконец. — Учти, — согласилась она. Несколько секунд тишины. За окном Орарио жил своей жизнью — голоса торговцев, далёкий звон, чьи-то шаги по мостовой. Здесь, в маленькой комнате над городом, было тихо и странно спокойно. — Сон видел? — спросила она вдруг. Без перехода. Он не ответил сразу. Это само по себе было ответом. — Да. — Плохой? Пауза. — Несущественно. Тилия посмотрела на него. На тёмную тень под левым глазом — след от вытертой слезы, который он, очевидно, не заметил или решил счесть незначимым. “Криговец,” — повторила она про себя. — “До мозга костей.” — Выпей это вечером, — сказала она вслух, кивнув на склянку. — До дна. Поможет лучше, чем городские снадобья. — Слушаюсь. Она закрыла саквояж. Выпрямилась. Посмотрела на него ещё раз — долго, с тем выражением, которое он никак не мог до конца классифицировать: не оценка боеспособности, не тактический анализ, что-то сложнее и тише. — Завтра поправишься, — сказала она. — Послезавтра — тренировка. Я буду строга. — Хорошо, — ответил он, и в его голосе было что-то похожее на облегчение. Тали стояла у лестницы. Она не поднялась. Она налила чай, выслушала что-то про погоду от маленькой богини с хвостиками, кивнула в нужных местах — и всё это время краем уха ловила звуки сверху. Голос матери. Короткий голос Белла. “Вот зачем ей сюда приходить,” — думала она, помешивая чай с ненужным усердием. — “Гильдия лечит авантюристов. У него богиня есть. Зачем ещё мама?” Шаги на лестнице. Тилия спускалась — спокойная, прямая, с саквояжем в руке и с тем лёгким выражением, которое Тали научилась читать за годы: удовлетворение человека, сделавшего то, что нужно. — Идём, — сказала она Тали. — Уже? — вырвалось у той. — Он в порядке. Ему нужен покой. Тали поставила чашку. Встала. Посмотрела на потолок — туда, где была комната. “Он в порядке,” — повторила она про себя. — “Конечно в порядке. Просто лежит там весь больной, а мама приходит его проведывать как будто он — как будто он —” — Тали, — позвала Тилия от двери. — Иду, иду. Она шла за матерью по улице Орарио, и солнце светило, и город шумел вокруг, и Тали смотрела прямо перед собой с видом человека, у которого всё в порядке. “Просто смешно,” — сказала она себе. — “Комиссар Тилия Райвель, гроза Подземелья, ходит проведывать больных мальчишек с лопатками.” Она дёрнула плечом. “Смешно.” Утро встретило его так, как утро и должно встречать солдата — тихо, без церемоний, с ощущением, что тело снова принадлежит тебе. Сто тринадцатый проснулся в обычное время, сел, прислушался к себе. Лёгкие дышали чисто. Жара не было. Мышцы отвечали правильно — не ватно, не с запозданием, а сразу, как натянутая струна. Он встал, сделал двадцать отжиманий на кулаках, прислушался снова. “Норма,” — констатировал он. — “Восстановление завершено.” Он оделся — шинель, простая одежда под ней, лопатка у пояса — и спустился вниз с намерением позавтракать и идти в Подземелье. Гестия уже стояла у плиты. Она обернулась, когда он вошёл, — и в её взгляде мелькнуло облегчение, быстрое и искреннее. — О, уже на ногах! Хорошо выглядишь, — сказала она, улыбаясь. Потом, не меняя тона: — В Подземелье сегодня не идёшь. Он остановился. — Я восстановился, — сообщил он. — Вижу. — Тогда — — Белл. — Она поставила перед ним тарелку, посмотрела на него снизу вверх с выражением человека, у которого аргументы готовы заранее. — Если сразу пойдёшь, снова заболеешь. Организм только справился. Нужен хотя бы один день. — Это нецелесообразная трата — — Ты хочешь разозлить Комиссара Райвель? Пауза. Белл закрыл рот. “Комиссар Райвель,” — повторил он мысленно. Вспомнил спокойные зелёные глаза. Голос без интонации, в котором тем не менее что-то такое было. Послезавтра — тренировка. Я буду строга. Он представил, что придёт на тренировку снова больным по собственной вине. “Нецелесообразно,” — признал он. — Хорошо, — сказал он вслух. — Один день. Гестия выдохнула с таким облегчением, как будто выиграла небольшую войну. Орарио был большим. Это Белл знал теоретически — карты, маршруты, расположение кварталов. Но карта и реальность — разные вещи, и сегодня, впервые за долгое время, у него не было конкретной цели, конкретного маршрута, конкретной задачи. Только приказ: не в Подземелье. Он шёл. Не бесцельно — он не умел бесцельно. Просто собирал информацию, которую раньше не успевал собрать: где стоят лотки с едой и в какое время там больше народу, где авантюристы собираются группами и о чём говорят, где переулки слишком узкие для нормального отступления, где — наоборот — хорошие позиции для наблюдения. Орарио жил. Шумел, торговал, ругался, смеялся. Зверолюди несли тюки, эльфийка в окне второго этажа читала толстую книгу, двое гномов что-то горячо обсуждали у кузни, тыча пальцами в схему, которую Белл не успел разглядеть. “Гражданская жизнь,” — думал он без осуждения, просто фиксируя. — “Функционирует.” Он свернул в боковую улочку — не потому что туда нужно было, а потому что на главной было слишком много народу и шум начинал мешать думать. Переулок был узким, мощёным неровным камнем, с бельём на верёвках между домами. Тихо. Почти никого. Почти. Удар пришёл сбоку — не в него, в его руку, — и что-то маленькое и быстрое отскочило от него, как мяч от стены, и шлёпнулось на мостовую. Он посмотрел вниз. Миниатюрная фигура. Каштановые волосы разлетелись по камням. Карие глаза — круглые, несколько оглушённые столкновением — смотрели снизу вверх с выражением человека, который ударился о стену и обнаружил, что стена оказалась живой. Топ красно-белый, порванный у плеча. Юбка красная, незастёгнутая, съехавшая набок при падении. Перчатки, колготки с дырками, светлые сапоги. “Хоббит,” — определил он машинально, вспоминая типологию местных рас. — “Молодая. Здоровая. Испугана.” За углом немедленно вылетел человек. Авантюрист. Первого уровня, навскидку — Белл научился оценивать это быстро, по постановке ног, по тому, как держится оружие, по выражению лица, на котором ещё не успела появиться настоящая выдержка. Меч на поясе. Запах — пот, дешёвое пиво, что-то ещё, неприятное. Лицо красное, злое, с той конкретной злостью, которая ищет не справедливости, а выхода. Он увидел хоббита на мостовой и навис над ней. — Вот ты где, воровка! — Голос был громкий, призванный произвести впечатление. — Думала, убежишь?! Кошелёк мой! Поплатишься! Хоббит что-то пискнула и попятилась по камням. Белл смотрел на эту сцену несколько секунд. “Громкий,” — отметил он. — “Невнимательный. Давит на слабого. Не смотрит по сторонам.” “Еретик ведёт себя именно так,” — добавил внутренний голос, спокойно и без пафоса. — “Не сила демонстрируется силе. Сила демонстрируется тому, кто не может ответить.” Этот вывод был достаточным. Он пошёл — чуть в сторону, вдоль стены, спокойным шагом человека, который просто проходит мимо. Авантюрист его не заметил — всё внимание было на добыче. Белл зашёл ему за левое плечо, встал на удобную дистанцию. Движение было коротким — экономным, без замаха, без театральности. Рукоять лопатки, плашмя, в основание черепа. Ровно столько силы, чтобы выключить, не покалечив. Авантюрист осел на мостовую с негромким удивлённым звуком и замолчал. Белл посмотрел на него. Потом на хоббита. Та сидела на мостовой и смотрела на него такими глазами, как будто только что стала свидетелем чего-то, у чего нет правильного названия. — Он без сознания, — сообщил Белл. — Очнётся минут через десять-пятнадцать. Рекомендую покинуть переулок до этого момента. Молчание. Хоббит смотрела на него. Потом на лежащего авантюриста. Потом снова на него. В карих глазах что-то быстро менялось — первоначальный испуг уходил, и на смену ему приходило нечто другое, более острое, более рассчитанное. “Оценивает,” — отметил он нейтрально. — “Интересно.” — Ты… авантюрист? — спросила она наконец. — Да. — Один? — Да. Она медленно поднялась, отряхнула юбку — движения уже не испуганные, а собранные, точные. Посмотрела на лопатку у его пояса с выражением, которое он не смог сразу классифицировать. — Лилирука Арде, — сказала она. Голос ровный, почти деловой. — Можно Лили. Он пожал протянутую руку — коротко, без лишнего. — Белл Кранел. — Ты помог мне, Белл-сама, — сказала она. И улыбнулась — мягко, с благодарностью, которая выглядела совершенно искренней. “Белл-сама,” — повторил он про себя. — “Обращение вежливое. Избыточно для первого знакомства.” Он не стал комментировать. — Ты один ходишь в Подземелье? — продолжала она, и в голосе была лёгкая, ненавязчивая заинтересованность. — Без сторонника? — Да, — сказал он. — А это имеет значение? — Ну… — Она чуть наклонила голову, и каштановые волосы упали на плечо. — Сторонник очень помогает авантюристу. Носит снаряжение, следит за тылом, знает Подземелье. Я как раз ищу авантюриста, с которым можно было бы работать. Белл рассмотрел её внимательнее. Маленькая. Быстрая — он видел, как она двигалась в переулке, уворачиваясь от авантюриста, прежде чем налететь на него. Глаза умные, внимательные. Говорит правильно, взвешенно — не так, как говорят испуганные. “Предложение о сотрудничестве,” — отметил он. — “Пришло быстро. Очень быстро.” Он не сказал этого вслух. — Я подумаю, — ответил он вместо этого. Она снова улыбнулась — всё так же мягко. — Конечно, Белл-сама. Я никуда не тороплюсь. Авантюрист на мостовой застонал — начинал приходить в себя. — Переулок, — напомнил Белл. — Да, — согласилась Лили. Они вышли на улицу. Она шла рядом с ним легко, непринуждённо — маленькая фигура рядом с его шинелью — и что-то в этой лёгкости было слишком отточенным, слишком привычным для человека, который только что сидел на мостовой в испуге. “Нестандартное поведение,” — зафиксировал он. — “Требует наблюдения.” “Угрозы миссии нет.” Пока.