За Императора!

Утро было тёплым — не по-летнему душным, а мягко, по-весеннему, с лёгким ветром, который не освежал, а только напоминал, что прохлады ждать не стоит. Белл стоял прямо. Это было единственное, что у него сейчас получалось по-настоящему хорошо — стоять прямо. Ночь выдалась короткой: он не рассчитал, засиделся за изучением карт нижних этажей Подземелья, потом ещё час потратил на отработку движений лопаткой во дворе при свете луны, потом ещё немного — просто потому что казалось, что можно ещё. Спать лёг за три часа до рассвета. Тело это помнило. “Несущественно,” — сказал он себе тогда. — “Комиссар Райвель проводила тренировки в условиях куда более жёстких. Я справлюсь.” Он не справился. Тилия смотрела на него. Она стояла перед ним в красной форме — жара взяла своё, верхние пуговицы расстёгнуты, и Белл смотрел строго в точку над её левым плечом, потому что смотреть прямо было бы нарушением субординации, а смотреть вниз — тем более. Зелёные глаза с янтарём у зрачков изучали его с той же методичностью, с которой опытный офицер изучает снаряжение перед выходом — быстро, полно, без скидок. То, что она увидела, ей не понравилось. Тени под глазами. Лёгкая медлительность в постановке ног — едва заметная, но для неё достаточная. Реакция чуть запоздалая — он моргнул на полсекунды позже, чем должен был, когда она резко подняла руку в приветственном жесте. Тилия цыкнула. Негромко. Без злости — но с тем особым разочарованием, которое хуже злости, потому что в злости можно найти хоть какую-то справедливость, а в разочаровании — только зеркало собственного просчёта. Она поднялась с края скамьи, начала методично застёгивать пуговицы. Каждое движение — точное, выверенное, без спешки. — Тренировки сегодня не будет, — сказала она. Белл почувствовал, как что-то в груди сжалось. “Это не боль,” — сказал он себе автоматически. — “Это разочарование. Классифицировано. Несущественно.” Но взгляд у него стал таким, каким он, наверное, не знал сам — немного растерянным, немного обиженным, совершенно не вязавшимся с военной выправкой. — Ты наказан, — добавила она. — Комиссар, я — — Ты должен был быть в форме. — Голос её был ровным, без повышения тона — она никогда не кричала, когда хотела, чтобы слова дошли. — Я ждала, что дни отдыха пойдут тебе на пользу. Что ты восстановишься и позволишь нормально тебя тренировать. — Последняя пуговица. Она посмотрела на него — прямо, без гнева, что было почти хуже гнева. — А перед собой я вижу немощного уставшего солдата. “Немощного.” Слово осело как камень. — Всё настроение испортил, — добавила она тихо и пошла к двери. Белл стоял. Дверь закрылась без хлопка — аккуратно, как всё, что делала Тилия. Это почему-то было хуже хлопка. Он выдохнул. Медленно, ровно, так, как учили выдыхать перед атакой — чтобы руки не дрожали. “Просчёт,” — сказал он себе. — “Снова просчёт.” — Что такое, Белл? Голос пришёл из-за приоткрытой двери — насмешливый, лёгкий, с той интонацией, в которой удовольствие тщательно замаскировано под безразличие, но маскировка — так себе. Тали вышла из-за косяка с видом человека, который случайно оказался рядом и случайно всё слышал. — Мама на тебя разозлилась? — Она скрестила руки и приподняла бровь. — Будешь знать, как её обижать. Белл посмотрел на неё. Несколько секунд он просто стоял и смотрел — без злости, без защитной реакции, — и в этом взгляде было что-то, что Тали не сразу сумела правильно прочитать. Потом он шагнул к ней. Она не успела отступить — он уже взял её за руки. Не грубо, не резко — просто взял, как берут что-то важное, что боятся уронить, и крепко держат не из силы, а из необходимости. Тали почувствовала, как его пальцы сомкнулись вокруг её запястий — тёплые, сухие, очень твёрдые. — Тали-сан, — сказал он. В голосе не было ничего обычного — ни военной сухости, ни тактической краткости. Было что-то другое. Жалобное. Почти детское — и от этого несоответствия с его обычным видом становилось как-то неловко, как будто подсмотрел что-то личное. — Помоги мне, — сказал он. — Поговори с Комиссаром Райвель. Мне нужна тренировка. Мне нужно становиться сильнее — каждый день, который я теряю, это день, когда тьма существует там, внизу, и я ещё не достаточно силён, чтобы её уничтожить. Если ты можешь умилостивить её гнев — прошу тебя. Тали отпрянула. — Руки! — Она выдернула запястья, отступила на шаг, вытерла ладони о платье с видом человека, прикоснувшегося к чему-то неожиданно горячему. — Грубиян! Я что, тебе дворовая девка, чтобы меня так хватать?! Он смотрел на неё. Этот взгляд. Тали видела его краем сознания, уже разворачиваясь, чтобы уйти — и он её остановил вернее, чем окрик. Не жалостливый, нет — он не умел жалостливо. Просто… честный. Открытый, как рана без повязки. Человек, который не умеет притворяться и поэтому не притворяется. Она сжала зубы. Ушла. Тилия стояла у окна в своём кабинете — небольшой комнате, строгой и аккуратной, как всё у неё, — и смотрела на улицу. Пила чай. Шрам на щеке слабо белел в утреннем свете. Дверь открылась без стука. Она не обернулась. — Тали, — сказала она ровно. — Мам. Пауза. Тилия слышала в этом «мам» сразу несколько вещей — раздражение, усилие, что-то ещё, тщательно упакованное под первым слоем. — Ты слышала наш разговор, — не спросила она. — Ну… — Тали прошла в комнату, встала рядом, тоже посмотрела в окно. — Немного. — Сколько? — Весь, — призналась она после короткой паузы, с интонацией человека, предпочитающего честность там, где ложь всё равно не пройдёт. Тилия кивнула. Сделала глоток чая. — И? Тали скрестила руки. Посмотрела в сторону, потом в потолок, потом на собственные ботинки. — Мам, ну… — начала она. — Договаривай. — Он… — Тали поморщилась, как от зубной боли. — Он там стоит. С этим своим видом. — С каким видом? — Ну вот с таким. — Тали неопределённо повела рукой. — Как будто его несправедливо наказали. Как будто щенок, которому не дали кость. — Его справедливо наказали, — сказала Тилия спокойно. — Я знаю! — Тали повысила голос, потом сразу понизила — привычка, выработанная годами. — Я знаю, что справедливо. Я не говорю, что несправедливо. Я просто говорю, что он там стоит с этим своим видом, и это… Она замолчала. — Раздражает? — предложила Тилия. — Да! — с облегчением подхватила Тали. — Раздражает. Очень. Потому что ему-то хорошо, он стоит и смотрит, а мне теперь… — Она снова замолчала, снова скрестила руки крепче. — В общем. Он просил, чтобы я с тобой поговорила. — Я слышала. — Ты слышала? — У меня хороший слух, — сказала Тилия без тени улыбки. Тали выдохнула через нос. — Мам. Ну, может, всё-таки… — Она запнулась, будто слова давались с физическим усилием. — Может, потренируешь его немного? Не в полную силу, просто… он же не из-за лени пришёл уставшим. Он не спал, потому что карты изучал. Это же… — ещё одна пауза, ещё одно видимое усилие, — в общем, он старается. По-своему. По-идиотски своему криговскому, но старается. Тилия повернулась от окна. Посмотрела на дочь — на упрямо поджатые губы, на то, как она держит плечи, на лёгкий румянец, который всегда появлялся у неё, когда она говорила что-то, чего говорить не собиралась. — Тали, — сказала она. — Что. — Ты сейчас просишь меня за него. — Я просто… — Тали дёрнула плечом. — Я просто говорю, что он стоит там с этим щенячьим видом, и мне из-за него настроение портится. Это эгоистично с моей стороны. Хочу, чтобы ты его потренировала, он успокоится, и я смогу нормально жить дальше. — Разумеется, — сказала Тилия серьёзно. — И вообще, — добавила Тали, уже направляясь к двери, — это не значит, что мне до него есть дело. Просто раздражает, когда люди стоят с такими лицами. Любой бы попросил. — Разумеется, — повторила Тилия с той же интонацией. — Мам. — Да? — Не смотри на меня так. — Я никак не смотрю. Тали вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Тилия постояла у окна ещё немного. Допила чай. Посмотрела на улицу, где где-то там стоял белоголовый криговец с лопаткой и щенячьим взглядом, которого у него, по всей видимости, и не было никакого — просто честный, открытый взгляд человека, не умеющего притворяться. Она поставила чашку. — Тали, — позвала она в сторону закрытой двери. Пауза. Потом — нехотя: — Что? — Скажи ему, чтобы разминался. Через двадцать минут выхожу. Долгая пауза. — Сама скажи, — буркнула Тали из-за двери. Но шаги по коридору пошли в правильном направлении. Мягкая игрушка — небольшой медведь с одним пришитым ухом — прилетела из-за угла и ударила его точно в грудь. Белл поймал её автоматически. Посмотрел на неё. Потом на Тали. — Разминайся, придурок, — сказала она, остановившись в дверях с видом человека, выполняющего неприятную, но необходимую миссию. — Мама будет тренировать тебя через двадцать минут. Что-то в груди у него сдвинулось. Он улыбнулся. Не вежливо, не механически — по-настоящему, широко, с тем редким облегчением, которое бывает только тогда, когда ждёшь чего-то важного и наконец получаешь разрешение. Как перед атакой, когда приходит приказ, которого ждал. Как когда открывается путь вперёд. Тали смотрела на него секунду — и что-то в её лице дрогнуло, едва заметно, прежде чем она нахмурилась. — Не смотри на меня так, изврат! — сказала она резче, чем, возможно, собиралась. — Я просто не выношу, когда на меня смотрят как щенок, выпрашивающий косточку! Он убрал улыбку. Не потому что испугался — просто это был разумный ответ на её дискомфорт. — Понял, — сказал он. — Благодарю. Она фыркнула. Уже разворачивалась уходить. — Тали-сан, — сказал он. — Что ещё? — Я выполню любую твою просьбу. — Он сказал это просто, без пафоса, как говорят очевидные вещи. — За то, что ты сделала. Тали остановилась. Медленно обернулась. В её взгляде что-то изменилось — испытующее, острое, с той хитрецой, которую она обычно прятала за надменностью, но сейчас не стала прятать. — Любую? — повторила она. — Да. Она прошла мимо него — неторопливо, обходя по кругу, как обходят что-то, что хочется рассмотреть со всех сторон. Белл стоял прямо и ждал. Он умел ждать. — Хорошо, — сказала она наконец, остановившись перед ним. — Я как раз сегодня планировала сходить за покупками для мамы. У нас закончился редкий сорт чая и запас сладостей. Одна я не унесу. А слуги у нас заняты домом. Белл отдал честь. — Обязательно выполню приказ, — сказал он. Тали смотрела на него. Потом в её глазах появилось что-то — лёгкое, почти игривое, но с острыми краями. Она подошла ближе. Он был выше её — заметно, — но это её не смутило ни на секунду. Она подняла руку и двумя пальцами взяла его за подбородок, слегка приподнимая. “Нестандартный тактический манёвр,” — отметил он нейтрально. — “Цель неясна.” — Знаешь, — сказала она медленно, с той интонацией, которую он пока не научился правильно читать, — а может, сделать тебя своим рабом на недельку? Чтобы послушно выполнял мои приказы. Безотказно. Она ждала. Он чувствовал это — она ждала чего-то конкретного. Смущения, возможно. Возражения. Какой-то человеческой реакции, которую он должен был выдать. Белл обдумал её предложение. “Семь дней, — считал он спокойно. — Выполнение приказов гражданского лица без тактической необходимости. Потенциальные задачи: покупки, сопровождение, переноска грузов. Конфликт с основной миссией: минимален, если тренировки сохраняются. Угрозы: нет.” — Выполню любой приказ, — сказал он уважительно. Тали убрала пальцы. Несколько секунд она молчала. Потом улыбнулась — надменно, с удовольствием, но в глубине этого удовольствия было что-то ещё, что она, по всей видимости, не собиралась показывать. — Отлично, — сказала она. — В общем, мне плевать, в каком состоянии ты будешь. Хоть безрукий — ты дал слово. — Да, — подтвердил он. — И если откажешься, — она шагнула чуть ближе, голос стал тише и острее одновременно, — я сделаю так, что мама больше никогда тебя не тренирует. Никогда — это навсегда, если ты вдруг не знаешь. “Угроза боевой подготовке,” — отметил он. “Серьёзно.” Он посмотрел на неё. Прямо, без вызова, без испуга — просто посмотрел, как смотрят на приказ, который принят и обжалованию не подлежит. — Я не откажусь, — сказал он. — Криговцы слова не нарушают. Тали смотрела на него ещё секунду. Потом отвернулась — резко, чуть быстрее, чем нужно. — Через час выходим, — бросила она через плечо. — После тренировки. И не вздумай опоздать. — Слушаюсь. Она ушла. Белл постоял секунду. Посмотрел на медведя в своей руке — он всё ещё держал его, с самого начала, так и не выпустил. Аккуратно положил на подоконник. Повернулся к двору. Двадцать минут до тренировки. Он начал разминку. Зелье лечения работало быстро. Белл чувствовал, как кости встают на место — не больно, нет, это было давно за порогом боли — просто ощущение правильности, как когда вправляешь вывих и тело говорит: вот так. Он выпил последний флакон, дождался, пока позвоночник перестанет напоминать о себе, и встал. Выпрямился. Отдал честь. — Благодарю за тренировку, Комиссар. Тилия стояла в нескольких шагах — прямая, как всегда, с лёгким румянцем от нагрузки, поправляла манжету. Посмотрела на него. В её взгляде было то, что он научился читать за эти недели — не одобрение, нет, до одобрения ещё далеко, — но что-то похожее на удовлетворение от работы, которая идёт в правильном направлении. — Три секунды сверх обычного, — сказала она. — Четыре, — поправил он. — Три с половиной, — сказала она, и в этом была та самая точность, которую он в ней ценил. Она не округляла в его пользу. — Прогресс есть. Незначительный. — Понял. Она кивнула. Опустилась на деревянную скамью у стены двора, достала флягу с водой. Жест — обыденный, человеческий — и вместе с тем в нём было что-то такое, от чего обстановка незаметно переменилась. Из тренировки — в нечто другое. Менее формальное. Белл остался стоять. — Садись, — сказала она, не глядя. Он сел на другой конец скамьи. Расстояние — правильное, уважительное. Орарио гудел за стенами двора, но здесь было тихо — только ветер в листьях старого дерева у забора. Несколько минут они молчали. Это тоже было их — молчание без неловкости. Два человека из одного мира, которым не нужно заполнять тишину, потому что тишина им обоим знакома лучше, чем любой разговор. — Три раза позвоночник, — сказал он наконец. — Да. — В прошлый раз — четыре. — Я сегодня добрая, — сказала она без тени улыбки. — Я заметил. Пауза. — Нога восстанавливается медленнее, чем рука, — сообщил он. — Правая. Нужно учесть в следующий раз. — Учту, — ответила она. Снова тишина. Ветер. Листья. — Комиссар, — сказал он. — Да. — Вы скучаете? Тилия не ответила сразу. Сделала глоток воды, закрыла флягу, посмотрела на дерево у забора — на то, как ветер перебирает ветки, как солнце пробивается сквозь листья. — По чему именно? — спросила она наконец. Он подумал, как сформулировать точнее. — По операциям. По Ордену. По тому, когда всё было ясно. Долгая пауза. — Да, — сказала она тихо. Просто — да. Без украшений, без объяснений. Он понял, что именно в этом «да» — всё, что нужно было понять. Тилия смотрела вперёд. Шрам на щеке казался светлее на солнце. — Орден Святой Розы, — сказала она, медленно, как говорят что-то, что давно не произносили вслух. — Сестра Кларес. Мы шли в бой с гимном на устах и верой в сердце, и не было в этом ничего, кроме чистоты. Цель была ясна. Враг был ясен. Место каждой сестры было ясно. Она замолчала. — А потом — здесь, — добавила она. — Здесь иначе, — сказал он. — Здесь иначе, — согласилась она. — Здесь боги пьют вино на банкетах и смеются над своими же созданиями. Здесь авантюристы идут в Подземелье за деньгами, не за Императором, не за Землёй, не за человечеством — за монетами. — Краткая пауза. — Я понимаю, что это их мир, их правила. Я приняла это. Но иногда… — Иногда хочется в строй, — сказал он. Она посмотрела на него. — Да, — сказала она. — В строй. Белл смотрел на свои руки — на мозоли, на шрамы, которые зелья залечивали, но не убирали полностью. Хорошие руки. Рабочие. — Я помню первую атаку, — сказал он. — Мне было четырнадцать. По местному счёту — меньше, конечно, на Криге по-другому считают. Но первая настоящая атака. Еретики засели в промышленном секторе, химический туман, видимость — два метра. Мы шли по звуку барабанов. — По звуку барабанов, — повторила она, как повторяют что-то знакомое. — Страха не было. — Он сказал это не как похвальбу — просто как факт. — Я не понимал тогда, должен ли он быть. Потом понял: нет. Потому что если веришь по-настоящему — не остаётся места для страха. Он просто не помещается. Тилия молчала. Слушала. — Здесь я тоже не боюсь, — продолжал он. — Но здесь другое. Здесь я каждый раз спускаюсь в Подземелье и не знаю, правильно ли иду. Тьма, которую нужно найти — она есть, я чувствую это. Но она не стоит передо мной в окопе с лазганом. Она где-то. Внизу, или в стороне, или в чём-то, что я ещё не понял. — Это сложнее, чем война, — сказала Тилия. — Да. — Война хотя бы честная. — Да, — согласился он. — Война честная. Они снова помолчали. Дерево шелестело. Где-то за стеной кто-то громко разговаривал на улице, потом голоса стихли. — Я иногда думаю, — сказал он, — что Он мог бы выбрать кого-то лучше меня. Кого-то более подготовленного к этому. Кто понимает этот мир, его людей, его правила. — Он выбрал тебя, — сказала Тилия просто. — Да. — Значит, ты достаточен. Он не ответил сразу. Обдумывал. Это была не пустая фраза — она не говорила пустых фраз, — это было утверждение, и оно требовало либо согласия, либо возражения. — Стараюсь быть достаточным, — сказал он наконец. — Вижу, — сказала она. Пауза. Тилия повернула голову и посмотрела на него — долго, с тем выражением, которое он уже знал: оценочным, прямым, без прикрас. — Белл, — сказала она. — Комиссар. — Если ты поддашься ереси, — произнесла она ровно, без особой интонации, как говорят о чём-то само собой разумеющемся, — я убью тебя лично. Без колебаний. В её голосе не было угрозы в том смысле, в каком угрожают, чтобы напугать. Это было обещание. Спокойное, непреклонное, выкованное из того же материала, что и весь её характер. Белл посмотрел на неё. — Почту за честь, — сказал он холодно и ровно. — Умереть от руки сестры во Вере — достойная смерть. Лучше, чем сгнить в ереси. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Тилия кивнула — коротко, однократно, как ставят печать на документ. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо, — подтвердил он. И снова тишина — но другая, чем раньше. Плотнее. Теплее, как ни странно, хотя ничего тёплого в только что сказанном не было. Просто два человека, которые понимали друг друга так, как понимают только те, кто прошёл одно и то же — разными путями, в разных мундирах, с разными молитвами, — но одно и то же. Единственные родные в чужом мире. Тилия встала. Одёрнула форму. — Послезавтра, — сказала она. — Работаем над защитой правого бока. Ты там открываешься. — Принял. — И поспи нормально. — Она уходила, не оборачиваясь. — В следующий раз приду уставшим — сломаю не три раза, а шесть. — Понял, Комиссар. Она ушла. Белл остался сидеть на скамье. Смотрел на дерево, на свет в листьях, на кусок синего неба над стеной двора. “За Императора,” — подумал он тихо, про себя, как молитву. Не вслух. Вслух не нужно. Он и так слышит. Тали появилась ровно через час. Белл стоял у ворот — в шинели, с лопаткой, прямой как на построении. Тали окинула его взглядом с головы до ног, потом ещё раз, с выражением человека, которому показали что-то одновременно нелепое и неизбежное. — Ты серьёзно в этом пойдёшь? — спросила она. — Да. — В шинели. На рынок. — Да. Она закрыла глаза на секунду. Открыла. — Ладно, — сказала она тоном человека, принявшего неизбежное. — Иди рядом. И не отставай. Орарио в полдень был другим, чем утром. Утром он был деловым — авантюристы тянулись к Подземелью, торговцы расставляли товар, Гильдия открывала окна. Сейчас он был живым — шумным, пёстрым, с запахами еды и свежей выпечки, с криками торговцев и смехом детей, с зверолюдьми, эльфами, людьми, перемешанными в одну большую невозможную мозаику. Белл шёл рядом с Тали и фиксировал. Она шла быстро — не торопливо, а именно быстро, с той же офицерской точностью в шаге, которая была у матери, только моложе, горячее. Список покупок держала в голове — он понял это, когда она свернула к первому лотку без единого взгляда на бумагу. — Чай сначала, — сказала она, не оборачиваясь. — За мной. Он шёл за ней. Лавка чая была маленькой, зажатой между зеленщиком и лавкой с амулетами. Внутри пахло остро и сложно — десятки запахов сразу, Белл машинально попытался их классифицировать и сдался на третьем. Хозяин — пожилой мужчина с аккуратной бородкой — увидел Тали и заулыбался. — О, барышня Райвель! Как обычно? — Два пакета «Лунного серпа» и один «Золотой иглы», — сказала она. — «Золотая игла» свежая, не прошлогодняя. — Разумеется, разумеется. Белл встал у стены и ждал. Тали следила за тем, как хозяин отмеряет чай, с таким вниманием, как будто контролировала поставку боеприпасов. Граммом меньше — она заметит. “Наблюдательна,” — отметил он. — “Детали не упускает.” — Чего уставился? — спросила она, не оборачиваясь. — Наблюдаю. — За чем? — За процессом. Она обернулась и посмотрела на него с выражением, которое он уже научился читать как ты говоришь нормальные слова, но смысл их ускользает. — Это называется «покупать чай», — сказала она. — Не «процесс». — Понял. Хозяин аккуратно завернул пакеты. Тали расплатилась — точной суммой, без сдачи — и протянула свёртки Беллу через плечо. — Держи. Он взял. — Это всё? — спросил он. — Нет, это начало, — сказала она, выходя из лавки. — Двигай. Рынок встретил их полным ходом. Тали двигалась сквозь толпу уверенно, как человек, знающий каждый камень этой мостовой. Белл шёл следом, держа свёртки, и замечал краем внимания, как люди уступают ей дорогу — не потому что боятся, а потому что она шла так, что уступить казалось естественным. — Мама любит «Лунный серп» с мёдом, — сказала Тали вдруг, без перехода. — Вечером, после тренировки. Садится у окна с книгой и пьёт чай с мёдом. Это единственное время, когда она по-настоящему отдыхает. — Она заслуживает отдыха, — сказал Белл. — Конечно заслуживает, — фыркнула Тали. — Она вообще заслуживает всего лучшего. Она — лучший человек в этом городе. Наверное, в этом мире. — Согласен. Тали покосилась на него. — Не подлизывайся. — Я не подлизываюсь. Я констатирую факт. Комиссар Райвель — исключительный боец и исключительный человек. Это объективно. Она помолчала секунду. Потом: — Ну, хотя бы в этом ты не идиот, — сказала она, и это прозвучало почти как похвала, но не совсем. Они свернули к рыночным рядам. — Мама знаешь как готовит? — продолжала Тали, притормаживая у прилавка со специями. Осмотрела баночки с видом эксперта. — Она редко готовит, времени нет, но когда готовит — это… — Она замолчала, подбирая слово, и в её лице появилось что-то непроизвольно мягкое. — Это как ничто другое. Я помню, как она первый раз приготовила мне суп. Мне было пять лет. Я только пришла к ней. Я думала, что это яд. — Почему? — спросил он. — Потому что была пятилетним ребёнком с улицы, которому незнакомая женщина давала еду, — сказала она с той прямотой, которая у неё иногда прорывалась сквозь надменность. — Но она дождалась, пока я поем. Просто сидела напротив и читала книгу. Не смотрела на меня, не торопила. Просто была рядом. Белл молчал. Она не ждала ответа — просто говорила. — Лучшая мама в мире, — добавила она твёрдо, как ставят точку. — Всё. — Всё, — согласился он. Она купила специи — что-то тёмно-красное в маленькой баночке — и сунула ему. — Держи. И не урони, это дорого. — Не уроню. — Посмотрим. У лавки сладостей она остановилась и начала методично изучать витрину. Белл встал рядом и ждал. — Мама любит марципан, — сказала Тали, разглядывая полки. — И засахаренный инжир. Шоколадные шарики с орехами не любит, говорит, что они слишком приторные, хотя я считаю, что она просто притворяется, потому что однажды я видела, как она съела три штуки подряд и сделала вид, что ничего не было. — Интересно. — Это не интересно, это просто факт. — Она ткнула пальцем в сторону марципановых конфет. — Вот это. И инжир. Две коробки. Пока хозяйка — молодая женщина — упаковывала заказ, та посмотрела на Белла. — Какой красивый молодой человек, — сказала она с улыбкой. — Ваш кавалер? Тали поперхнулась. — Нет, — сказала она отрывисто. — Носильщик. — О! — Хозяйка посмотрела на нагруженного свёртками Белла и улыбнулась шире. — Всё равно красивый. — Это обманчивое впечатление, — сказала Тали, забирая коробки и снова суя их Беллу. — Он носит шинель на рынок и считает это нормальным. Двигаемся. Белл двинулся следом. — Ты действительно считаешь, что шинель здесь уместна? — спросила она, когда они отошли от лавки достаточно далеко. — Она функциональна. — На рынке. — В любых условиях. — Белл. — Она остановилась и посмотрела на него с выражением человека, исчерпавшего терпение. — Посмотри вокруг. Видишь людей? — Вижу. — Они одеты нормально. Туники, рубахи, платья. Один вон в доспехах, но он хотя бы авантюрист и идёт от Подземелья. А ты — в длинной тёмной шинели, с лопаткой на поясе, в полдень, на рынке, среди людей, которые покупают морковь. — Шинель удобна для переноски грузов. Много карманов. — У тебя нет ничего в карманах! — На случай, если появится. Тали посмотрела на него. Долго. Потом развернулась и пошла дальше. — Дурацкая форма, — сказала она в пространство. — Дурацкий человек. Дурацкая лопатка. — Лопатка эффективна, — начал было он. — Молчи. Он замолчал. У лавки тканей она притормозила — просто посмотреть, не покупать, — и Белл встал рядом, держа свёртки с методичной аккуратностью. — И вообще, — сказала Тали, разглядывая витрину с видом, не имевшим отношения к тканям, — не думай, что я сюда пришла из-за тебя. — Вы пришли за покупками, — сказал он. — Для Комиссара Райвель. — Именно. Для мамы. Ты просто носишь. Ты мне безразличен. — Понял. — И не смотри так. — Как? — Вот так. — Она неопределённо махнула рукой. — С этим своим… никак. Ты смотришь никак, и это раздражает. — Хотите, чтобы я смотрел как-то по-другому? — Хочу, чтобы ты вообще не смотрел. — Она отвернулась от витрины и пошла дальше. — И вообще, та гадалка ошиблась. Белл не сразу понял переход. Но промолчал — и она продолжила сама. — Помнишь? Эта, из Семьи Сивиллы. Красные нити, всепоглощающая любовь. — Тали фыркнула. — Чушь. Она просто говорила красиво, чтобы произвести впечатление. Все гадалки так делают. — Вероятно, — сказал он. — Не «вероятно» — точно. Я никогда в тебя не влюблюсь. Это невозможно физически. Ты — криговец с лопаткой, который носит шинель на рынок и не понимает, что такое нормальный разговор. У тебя нет ни одного качества, которое могло бы — вот вообще ни одного. — Разумно, — сказал он. — Именно. Разумно. — Она кивнула, как будто он только что подтвердил важный тезис. — И красивая внешность не считается. Это вообще несправедливо — такая внешность при таком характере. Природа явно ошиблась с распределением. — Не могу оценить объективно. — Ещё бы. — Она шла быстро, не оборачиваясь. — У тебя белые волосы и красные глаза, ты выглядишь как персонаж из какой-то сказки, и при этом вместо нормальных мыслей у тебя в голове только Подземелье, Император и лопатка. Это несправедливо по отношению ко всем вокруг. — Я не понимаю, в чём несправедливость. — Знаю, что не понимаешь. — Короткая пауза. — Это тоже раздражает. Белл шёл рядом с ней и нёс свёртки, и Орарио шумел вокруг них, и солнце было в зените, и Тали говорила — быстро, отрывисто, перескакивая с темы на тему, — и в каждом её слове была какая-то своя логика, которую он пока не до конца понимал, но чувствовал, что она там есть. — Гадалка ошиблась, — сказала она снова, у следующего поворота. — Вы уже говорили, — заметил он. — Говорила и ещё скажу. — Она остановилась, посмотрела на него в упор, с тем прямым синим взглядом, в котором было слишком много всего для одного взгляда. — Потому что это правда. Гадалка ошиблась, я в тебя не влюблюсь, ты мне безразличен, и единственная причина, по которой ты сегодня здесь — это потому что мне нужен носильщик, и ты дал слово. Всё ясно? — Всё ясно, — сказал он. — Хорошо. Она пошла дальше. Он шёл следом, держа свёртки — чай, специи, марципан, засахаренный инжир для лучшего человека в мире, — и думал о том, что Тали Райвель говорит о том, чего не будет, слишком часто и слишком подробно для человека, которому это действительно безразлично. Но это было её дело, не его. “Несущественно для миссии,” — сказал он себе. И почти в это поверил. Они шли мимо боковой улочки, когда Белл услышал. Не слова — интонацию. Он научился различать интонации раньше, чем слова — это был навык выживания, выработанный в окопах, где за поворотом мог быть союзник или еретик, и первые две секунды всегда решали по звуку. Смех. Неправильный смех — не радостный, а с нижней ноткой, которая бывает только когда кому-то плохо, а кто-то другой этому рад. Он повернул голову. В боковом переулке трое. Авантюристы — молодые, второго уровня примерно, судя по снаряжению, с той развязностью в движениях, которая бывает у людей, недавно почувствовавших силу и ещё не понявших, что сила — это ответственность, а не право. Перед ними — четверо детей. Маленькие, лет восьми-десяти, в одинаковых простых рубашках, чуть поношенных. Приютские — он определил это сразу, по одинаковой одежде и по тому, как они держались вместе, плечом к плечу, как держатся те, у кого нет никого, кроме друг друга. Один из авантюристов держал за шиворот мальчишку — маленького, с рыжими вихрами — и что-то говорил ему, смеясь. Двое других ржали. Мальчишка молчал и смотрел в землю. Белл остановился. Он ещё не успел ничего решить — только зафиксировал ситуацию и начал просчитывать — когда Тали взорвалась. — Эй! Голос у неё был не громкий — он был резкий. Как удар. Трое авантюристов обернулись. Тали уже шла в их сторону — быстро, прямо, с тем выражением лица, которое Белл видел у Тилии перед тренировкой, только горячее и моложе. — Вы совсем потеряли голову?! — Она остановилась в трёх шагах от них, руки в бока, синие глаза — ледяные. — Детей обижать?! Вы вообще кто такие?! Тот, что держал мальчишку, отпустил его и развернулся. Был он широкоплечим, с наглой ухмылкой человека, привыкшего решать вопросы громкостью. — А ты кто такая, красотка? — сказал он, оглядывая её. — Шла бы мимо. — Красотка, — повторила Тали. — Красотка. В её голосе не было ни страха, ни возмущения — только холодное, почти хирургическое презрение. — Ты знаешь, кто моя мать? — спросила она тихо. — Нет, — сказал широкоплечий. — И мне — — Тилия Райвель, — сказала Тали. Пауза. Белл наблюдал, как меняются лица. Не сразу — сначала имя не дошло, потом дошло, и лица стали другими. Широкоплечий моргнул. Один из двух других тихо сказал что-то напарнику, и тот побледнел. — Ты… — начал широкоплечий. — Комиссар Тилия Райвель, — повторила Тали, каждое слово — отдельно, чётко, как гвоздь в доску. — Уровень пять. Последняя из Фамилии Геи. Сильнейший боец в рукопашном бою в этом городе. — Она шагнула ближе. — Это моя мама. И я — её дочь. И я только что видела, как вы держите за шиворот ребёнка из приюта. Широкоплечий открыл рот. Закрыл. — Мы просто… — начал он. — Просто что? — Тали подняла бровь. — Просто веселились? Просто от скуки? — Голос у неё стал мягче, что почему-то звучало хуже, чем когда он был резким. — Значит, вам скучно. Значит, вы авантюристы, которые нашли себе развлечение — дети из приюта, у которых нет никого, кто заступится. Потому что с кем попроще, да? — Мы не имели в виду — — Вы не имели в виду, — повторила она с таким выражением, как будто пробовала кислое. — Интересно. Вот этот мальчик, — она кивнула на рыжего, который стоял и смотрел на неё широко раскрытыми глазами, — он, наверное, тоже не имел в виду оказаться здесь, когда вы его схватили. Но оказался. — Послушайте, мы просто… — Ваши имена, — сказала она. — Что? — Ваши. Имена. — Она смотрела на них так, как Тилия смотрела перед тем, как сломать позвоночник — спокойно и без колебаний. — Я хочу знать, как вас зовут. Мне будет интересно рассказать маме вечером за чаем, с кем я сегодня познакомилась. Широкоплечий сглотнул. — Мы… это было недоразумение, — сказал он. Голос у него стал другим — тише, быстрее. — Мы не хотели… — Ещё раз, — перебила Тали, — я увижу что-то подобное — не важно, вы это или кто-то другой — мама узнает первой. А она, знаете ли, очень не любит, когда обижают детей. У неё, знаете ли, воспитанница. — Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что оно стало звучать как «не советую проверять, что из этого следует». Трое переглянулись. Потом — почти одновременно — начали пятиться. — Мы поняли, — быстро сказал один из двух молчавших. — Это больше не повторится. Клянёмся. — Клятва авантюристов, — произнёс другой, уже отступая. — Честью. — Извините, — сказал широкоплечий. Тихо. В сторону. — Не мне извиняйтесь, — сказала Тали. Пауза. Широкоплечий посмотрел на детей. Потом в землю. — Извините, — повторил он. Ещё тише. Потом они ушли. Не торопливо — быстро, с той характерной скоростью, которая бывает у людей, желающих оказаться как можно дальше, но сохраняющих остатки достоинства, чтобы не бежать. Тали смотрела им вслед секунду. Потом развернулась к детям. И стала другой. Белл наблюдал за этим с тем же вниманием, с каким наблюдал за всем — методично, фиксируя детали. Плечи опустились. Голос изменился — не стал тише, а стал теплее, как будто где-то внутри переключился какой-то механизм. — Всё хорошо? — спросила она, присев на корточки перед рыжим мальчиком. — Не обидели? Мальчишка — лет восьми, с конопушками и ободранным коленом — смотрел на неё. Потом мотнул головой. — Не очень, — сказал он честно. — Молодец, что честно. — Она осмотрела его — быстро, как смотрит человек, умеющий оценивать ущерб. — Колено откуда? — Упал раньше. Не от них. — Понятно. — Она выпрямилась, посмотрела на остальных троих — девочку лет десяти и двух мальчиков помладше, прятавшихся чуть позади. — Вы из приюта Матери Клары? Девочка кивнула. — Хорошее место, — сказала Тали, и в голосе была такая уверенность, как будто она знала это точно. — Матушка Клара строгая, но справедливая. Слушайтесь её. — Пауза. — И по этой улице лучше не ходите одни. Там дальше рынок авантюристов, там всегда шумно. — Мы знаем, — сказал рыжий. — Просто срезали. — Срезали. — Тали вздохнула. — Ладно, умники. Держите. Она достала кошелёк — небольшой, кожаный — и отсчитала несколько монет. Протянула девочке: та была старшей, это чувствовалось. — На сладкое, — сказала Тали. — Не на ерунду — на нормальное. У Марты на углу хорошие пирожки с яблоком, недорого. Девочка взяла монеты. Посмотрела на Тали с тем выражением, в котором было что-то очень серьёзное для десяти лет. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. — Тали уже выпрямлялась, поправляла волосы. — Идите. Дети пошли — сначала медленно, потом рыжий что-то сказал, и они побежали, и их смех в переулке был уже обычным, правильным. Тали смотрела им вслед секунду. Потом обернулась к Беллу. Лицо — сразу другое. Надменное, с приподнятой бровью. — Ну что, — сказала она, — завидно? Хочешь, чтобы я тоже к тебе так ласково относилась? Белл наклонил голову в сторону. — Это нецелесообразно, — сказал он. — И мне не требуется. Тали махнула рукой. — Ну да, конечно. Помолчала. Пошла вперёд — но чуть медленнее, чем раньше, и в этой медлительности было что-то, что он не сразу распознал. — Сам, небось, в любящей семье родился, — сказала она. С обидой. Не в него — просто в воздух. — Ублюдок. Белл посмотрел на небо. Синее. Облаков почти нет. Совсем не похоже на небо Крига — там небо было всегда серым, иногда красным, никогда синим. — Я не знаю, — сказал он. Тали замедлилась. — Что? — У меня нет семьи, — сказал он. — Нет отца, нет матери. У меня вообще никогда не было ничего подобного. Тали остановилась. Обернулась. Посмотрела на него — по-настоящему посмотрела, без надменности, без острых краёв. — Так ты… тоже сирота? — спросила она тихо. Белл наклонил голову в другую сторону. — Ну почему же сирота, — сказал он. — Боевые товарищи были. Свёртки едва не вылетели из рук — Тали толкнула его резко, двумя ладонями в грудь, и он сделал шаг назад, балансируя с покупками. — Даже не думай! — Голос у неё был высокий, горячий. — Моя мама — только моя мама! Я её любимая доченька, и только я заслуживаю её любви! Ясно?! — Ясно, — сказал он. Поправил свёртки. — Мне достаточно того, что она помогает мне становиться сильнее. У меня есть Император, которому я верен. — Не пройдёт! — Тали ткнула в него пальцем. — Я тебя раскусила! Давишь на жалость, да?! Чтобы тебя пожалели! «У меня нет семьи, у меня никого не было» — это всё расчёт, я знаю! Сто тринадцатый посмотрел на неё. — Мне не нужна жалость, — сказал он. — Мне нужно быть достойным Императора. Мне не нужно ничего кроме веры в Него. И если для этого придётся терпеть всё — я вытерплю. Тали смотрела на него несколько секунд. — Положи покупки на скамейку, — сказала она. Он огляделся. У стены стояла деревянная скамья — старая, потемневшая. Он аккуратно поставил свёртки. Выпрямился. Пощёчина была резкой и точной. Не сильной — не так, как бьёт Тилия, не с целью сломать. Просто пощёчина. Голова у него чуть повернулась. — Не смей больше так говорить! — Голос у неё сорвался на последнем слове. — Я тебя ненавижу! Ты мне противен! Ты — самый подлый и мерзкий человек из всех, кого я встречала! Будь ты проклят! Белл опустил голову. Молчал. В переулке было тихо. Где-то далеко шумел рынок. Ветер тронул листья дерева над скамьёй. — Ну давай, — прошептала Тали. Голос стал тише — тоньше, с трещиной. Она еле сдерживалась, он слышал это по дыханию. — Скажи, что презираешь меня. Что я тебе мешаю. Давай. Давай. Он поднял голову. Посмотрел на неё. — Я не вижу в тебе помеху, — сказал он честно. — И я не могу тебя ненавидеть. Я не нахожу для этого причин. Это было бы нецелесообразно. Тали отступила на шаг. Обняла себя руками — крепко, как обнимают, когда больше не за что держаться. — Ты и понятия не имеешь, — сказала она. Тихо. Без злости — это было хуже злости. — Как больно, когда тебя никто не любит. Как такая, как я, цепляется за единственного дорогого человека. — Пауза. — За это я тебя и ненавижу. Белл смотрел на неё. Потом молча нагнулся, начал собирать свёртки со скамьи. Аккуратно, один за другим. — Я очень рад за тебя, — сказал он спокойно. — Что у тебя есть человек, который о тебе заботится. Это… — он подбирал слово, — это ценно. Мне достаточно веры в Императора. — Ага, — сказала Тали. — Конечно. — Пауза. — Бьюсь об заклад — ты просто ждёшь, пока я наклонюсь, чтобы юбку с меня сдёрнуть и прямо тут взять силой. Белл отпрянул. Свёртки едва не упали снова. — Это ересь, — сказал он. Резко. Без паузы на обдумывание — просто ересь, слово вышло само, как выходит то, что вбито глубже всего. Тали посмотрела на него. Что-то в её лице изменилось — растерянность, почти. — То есть, — сказала она медленно, — ты хочешь сказать, что не тронешь меня… потому что я для тебя как богиня? Белл нахмурился. — Нет, — сказал он. — Ты не богиня. У меня есть только один Бог — Император. — Пауза. — А то, что ты сказала — это ересь. Насилие над гражданским лицом — ересь. Любое подобное действие без согласия — ересь. Это не обсуждается. Тали смотрела на него. Долго. Потом — медленно, с каким-то выражением, которое он не смог классифицировать — отвернулась. — Идём, — сказала она. Голос был ровным. Почти. Он пошёл рядом с ней, держа свёртки, и солнце склонялось к западу, и Орарио шумел вокруг, и Тали шла чуть быстрее обычного — не убегала, нет, просто шла быстрее. “Нестандартная ситуация,” — отметил он. — “Классификация затруднена.” Он нёс чай, марципан и засахаренный инжир для лучшего человека в мире. И молчал. Они шли молча минут пять. Тали первой не выдержала — она вообще редко выдерживала молчание дольше пяти минут, Белл это уже заметил. Она покосилась на него. Потом снова. Потом, с видом человека, принявшего решение сменить тему на что-то нейтральное: — У тебя есть типаж? — Что? — Ну, женщины. Которые тебе нравятся. Какой у тебя типаж? — Она махнула рукой. — Мама не в счёт. Она красотка, спору нет, это объективно, но она не в счёт. Белл подумал. — Судить человека по внешности — глупо, — сказал он наконец. — Внешность не определяет боеспособность, характер или надёжность. Это нерелевантный критерий. Тали засмеялась. Не насмешливо — по-настоящему, с удовольствием, запрокинув голову. — Ясно! — сказала она, отсмеявшись. — То есть тебе и уродливая жаба вроде Фрины из квартала увеселений подойдёт? Белл остановился. — Что за квартал увеселений? — спросил он. Тали обернулась. Посмотрела на него с выражением человека, услышавшего что-то настолько очевидное, что непонимание этого само по себе является информацией. — Ты что, совсем дурак? — спросила она — не грубо, скорее изумлённо. — Квартал увеселений — это часть Орарио. Там девушки спят с мужчинами… и не только с мужчинами… за деньги. — Она хмыкнула. — Это так уморительно, особенно амазонки со своим кодексом — они, видите ли, отдаются только тому, кто их победит в бою. Представляешь? Целый ритуал из этого сделали. Белл молчал. Тали не сразу заметила его выражение — она ещё улыбалась, договаривая про амазонок, — а когда заметила, улыбка стала чуть неуверенней. — Слаанешиты, — сказал он тихо. В голосе не было вопроса. Было что-то холодное и плоское, как поверхность металла. — Какие ещё Слаа… — она запнулась на незнакомом слове, — …что-то там? — Тали смотрела на него. — Это просто работа. Такая же, как у кузнеца или торговца. Белл нахмурился сильнее. — То есть подобная ересь здесь присутствует, — сказал он медленно, — и всем нормально? — Ну да. — Тали пожала плечами. — Парни приходят туда, нанимают девушку, кутят с ней всю ночь, делают всё что хотят, она получает деньги, все довольны. Обычное дело. — Хватит. Она замолчала. Белл произнёс это негромко — но что-то в интонации было такое, что слово упало как камень в воду и разошлось кругами. Он не кричал. Он стоял прямо, с покупками в руках, и смотрел вперёд — не на неё, куда-то сквозь стены Орарио, в точку, которой здесь не было. — Не желаю слышать об этой ереси, — сказал он. Тихо. Жёстко. — Где это место? — Зачем тебе — … — Его нужно уничтожить. Тали открыла рот. Закрыла. — Эй, — сказала она осторожно, — тише. Не знаю, что ты там себе напридумывал, святоша, но там всё как на рынке. Только в качестве товара — тело женщины. Это… обычная торговля, если подумать. Белл посмотрел на неё. — Отвратительно, — сказал он. — Мерзко. Ересь. — Да почему ересь-то?! — Тали всплеснула руками. — Это просто… люди. Взрослые люди, которые договариваются. Она соглашается, он платит, всё честно. Ты ведёшь себя как евнух какой-то — соитие это нормально, понимаешь? Нор-маль-но. Это часть жизни. Это часть человеческой природы. — Слаанеш, — сказал Белл, и в слове было такое, как будто он произносил название яда. — Тёмный Принц. Бог похоти, излишеств, извращений. Его культисты строят именно такие места — «кварталы увеселений». Они говорят то же, что ты: это нормально, это природа, это просто удовольствие. — Он остановился. — А потом люди начинают хотеть больше. И ещё больше. И ещё. И в конце — демоны Хаоса, пьющие человеческие души. Тали смотрела на него. — Здесь нет никакого Хаоса, — сказала она медленно. — Я думал, что в этом мире нет богов, — ответил он. — Оказалось, есть. Я думал, что в этом мире нет монстров. Оказалось, есть. — Он посмотрел на неё прямо, без гнева — но в глазах было что-то такое, что она не стала возражать сразу. — Я не знаю, есть ли здесь Слаанеш. Но я знаю его работу. Я видел, с чего она начинается. Тали помолчала. — Белл, — сказала она. Без насмешки — впервые за весь день без насмешки. — Люди здесь просто живут. Они не становятся демонами от того, что… — она подбирала слово, — …от того, что имеют близость. Это нормально. Это не ересь. Это просто жизнь. — Близость и торговля телом — разные вещи. — Ну… — Она запнулась. — Да, наверное. Но — — И амазонки, — перебил он. Голос у него был ровным, но в этой ровности была натянутость, как у струны перед разрывом. — Которые выстроили вокруг этого кодекс. Ритуал. Как будто это священно. Это не священно. Это профанация того, что могло бы быть священным. — А что священного-то? Он замолчал. Шёл несколько шагов молча, и Тали шла рядом, и Орарио продолжал жить вокруг них — шумный, яркий, совершенно равнодушный к тому, что один из его жителей впервые за долгое время говорил о чём-то, что задело его глубже тактических расчётов. — Не знаю, — сказал он наконец. Тихо. — Я никогда не думал об этом в таких категориях. На Криге это… не было предметом размышлений. Там было другое. — Пауза. — Но я знаю, что делает Слаанеш с людьми, которые начинают думать только об удовольствии. Я видел культистов. Я видел то, что от них остаётся. Тали смотрела на него. — Здесь нет культистов, — сказала она. Тише, чем раньше. — Здесь есть целый квартал, — ответил он, — где продают тела людей. И все считают это нормальным. Она не нашла, что ответить. Они шли молча. Орарио шумел. Солнце клонилось к западу, и тени на мостовой становились длиннее, и Белл нёс свёртки с чаем и марципаном, и в его лице было что-то такое — не злость, не осуждение, а что-то глубже и серьёзнее, — что Тали несколько раз открывала рот и закрывала, не найдя нужных слов. — Ты правда думаешь, что это ересь, — сказала она наконец. Не вопрос — констатация. — Да. — И что его нужно уничтожить. — Да. — Белл. — Она остановилась и посмотрела на него — серьёзно, без обычного острого блеска в глазах. — Ты не можешь уничтожить квартал увеселений в Орарио. Там работают люди. Там есть своя Фамилия. Там есть правила Гильдии. Это часть города. Он смотрел вперёд. — Знаю, — сказал он. — Тогда зачем — — Потому что это мерзко, — сказал он просто. — И то, что это часть города — не делает это менее мерзким. — Пауза. — Я не могу уничтожить это сейчас. Но я могу знать, что это мерзко. Тали смотрела на него долгую секунду. Потом — медленно, без обычной насмешки — пошла вперёд. — Идём, — сказала она. — Мама будет ждать чай. Он пошёл рядом. И Орарио был вокруг них — живой, шумный, сложный, с кварталами увеселений и приютскими детьми и рынками и богами, — и Белл нёс свёртки и молчал, и где-то внутри, в том месте, где у криговца живёт не тактика, а нечто другое, что-то тихо и упрямо повторяло одно слово. Ересь.