За Императора!

Тали заметила, что он остановился, когда уже прошла вперёд на несколько шагов. Обернулась. Белл стоял у витрины небольшой лавки — игрушечной, судя по тому, что в окне были выставлены мягкие медведи, деревянные мечи и разноцветные мячи. Он не смотрел на медведей. Он смотрел на одну конкретную вещь — небольшую плюшевую игрушку в форме лопатки, коричневую, с аккуратно простроченным черенком и бархатистым лезвием. Стоял и смотрел. Не как взрослый человек, случайно остановившийся у витрины. Как мальчишка — носом почти к стеклу, руки с покупками опущены, взгляд сосредоточенный и одновременно совершенно беззащитный, такой, какого Тали у него ни разу не видела. Не тактический. Не оценочный. Просто — хочу. Что-то в груди у неё сделало маленькое предательское движение. “Это мило,” — промелькнуло в голове раньше, чем она успела это остановить. Она немедленно разозлилась. — Эй! — Она подошла и щёлкнула пальцами у него перед лицом. — Идиот! Уйди от витрины! Он моргнул. Посмотрел на неё. — Я просто — — Не мальчик уже! — Она ткнула его в плечо. — Нашёл время пялиться на игрушки! Покупки ждут, между прочим! Он посмотрел на витрину ещё раз — одну секунду, не больше — и отвернулся. — Понял, — сказал он. Они пошли дальше. Тали не оглядывалась на витрину. Не оглядывалась. “Мило,” — снова промелькнуло предательски. — Заткнись, — сказала она себе мысленно. — Знаешь, — сказала Тали, когда они свернули на широкую улицу, — мама в прошлом месяце одна разобралась с группой авантюристов, которые устроили драку у нас в квартале. Их было семеро. Она вышла, посмотрела на них — вот так, — Тали изобразила взгляд, который у неё получился весьма убедительно, — и сказала им одну фразу. Одну. И они ушли. — Какую фразу? — спросил Белл. — Не знаю, я не слышала. — Тали махнула рукой. — Но они ушли очень быстро. — Пауза, в которой слышалось нескрываемое восхищение. — Она вообще почти никогда не повышает голос. Это не нужно. Когда мама говорит — слушают все. Даже боги. — Особенно боги? — уточнил он. — Особенно боги, — подтвердила Тали с удовольствием. — Знаешь, я не понимаю, почему все вокруг так носятся с этими богами. Да, они спустились с небес. Да, они дают Фалну. Ну и что? Они пьют вино на банкетах и сплетничают как торговки на рынке. — Она фыркнула. — Гестия твоя вон вечно в долгах. Локи — та вообще развлекается тем, что дразнит всех подряд. Фрейя… — Тали поморщилась, — …эта вообще смотрит на людей как на украшения в своей коллекции. Это боги? Серьёзно? — Они реальны, — сказал Белл. — Это факт. — Реальны — не значит достойны поклонения, — отрезала Тали. — Мама реальна. И она достойна поклонения. А вот Локи, которая вчера устроила скандал из-за того, что кто-то занял её любимое место на банкете — нет. Белл промолчал. — Мама знаешь что говорит про богов? — продолжала Тали, и в голосе появилось то особое тепло, которое возникало всегда, когда разговор сворачивал в сторону Тилии. — Говорит: сила без дисциплины — это просто шум. Боги сильны. Но большинство из них — шум. — Она помолчала. — А мама — не шум. — Согласен, — сказал Белл. — Прекрати соглашаться со всем, что я говорю про маму. — Но вы правы. — Я знаю, что права! Но когда ты соглашаешься — это подозрительно! Он ничего не ответил. Тали шла, помахивая свободной рукой, и думала вслух — о том, как Тилия однажды за один день починила забор, приготовила ужин и провела трёхчасовую тренировку с Тали, и при этом ни разу не выглядела уставшей. О том, как она читает книги по истории войн с таким видом, как будто лично знакома со всеми полководцами. О том, как однажды ночью, когда Тали была маленькой и боялась грозы, Тилия просто пришла, села рядом и сказала: гром — это звук. Звук не может причинить вред. И Тали перестала бояться гроз навсегда. — Она лучший человек в этом мире, — подытожила Тали. — И в следующем тоже. И в предыдущем. — Да, — сказал Белл. — Я же сказала — не соглашайся! — Хорошо. — Стой, нет, соглашайся. Она действительно лучший человек. — Да. — Белл-кун! Голос пришёл справа — молодой, звонкий, с характерной певучей интонацией. Белл обернулся. У входа в таверну — невысокая девушка с короткими рыжеватыми волосами, в фартуке поверх рабочей одежды — Сир, одна из подавальщиц заведения Мии. Он был здесь один раз, в первую неделю в Орарио — просто зашёл поесть, потому что это было ближайшее место с едой. Сир махала ему рукой с видом человека, нашедшего старого знакомого. — Заходи покушать! У нас сегодня хорошее жаркое! Белл открыл рот. — Он занят, — сказала Тали. — Выполняет приказ. Сир посмотрела на неё. Потом на Белла с покупками. Потом снова на Тали. — А вы с ним… — Он носильщик, — отрезала Тали. Пауза. Тали посмотрела на вывеску таверны. Что-то в её лице прошло — быстро, незаметно — какой-то внутренний расчёт. — Хозяйка — Миа? — спросила она. — Да, госпожа. — Мама её уважает, — сказала Тали, как будто сама себе. Потом, с видом человека, делающего одолжение: — Ладно. Зайдём. Ненадолго. Внутри таверна была шумной и тёплой — запах еды, гул голосов, несколько авантюристов за дальними столами. Они сели у окна. Меню Тали изучила секунд десять. На Белла не посмотрела. — Мне парфе, — сказала она Сир. — Клубничное, с кремом. И ему, — короткий кивок в его сторону, — тоже парфе. В качестве награды. — Я могу выбрать сам, — сказал Белл. — Ты получаешь награду, — сказала Тали. — Награды не выбирают. Он не стал спорить. Парфе принесли быстро — высокие стеклянные бокалы, розовое, с кремовыми завитками сверху и ягодами. Тали немедленно взяла ложку и начала есть с видом человека, занятого важным делом. Белл посмотрел на своё парфе. Запах был… сладким. Очень сладким. Приторно, навязчиво, так, что что-то в нём инстинктивно отступило. “Оценка угрозы: нет,” — сказал он себе. — “Это просто еда.” Он взял ложку. Попробовал. Сладость ударила мгновенно — не приятно, а именно ударила, как что-то лишнее и неуместное, слишком много всего сразу, и желудок немедленно высказал своё мнение по этому поводу. Белл поставил ложку. — Сладкое, — сказал он. — Да, — согласилась Тали, не отрываясь от своего. — Слишком сладкое. — Это парфе. — Оно мерзкое. Тали подняла глаза. Посмотрела на него. Потом на его нетронутый бокал. Потом — с тем выражением, которое у неё появлялось, когда она находила что-то одновременно нелепым и полезным для себя — придвинула его бокал к себе. — Моё теперь, — сообщила она. — Пожалуйста. Она зачерпнула ложку из его бокала. Съела. Удовлетворённо кивнула. — С чем тогда ты пьёшь чай? — спросила она. — Или кофе. Если пьёшь вообще. Белл посмотрел на неё. — Пью, — сказал он. — С чем? Он задумался. — С… — он начал и остановился. — Разве их пьют с чем-то? Тали замерла с ложкой на полпути. — Что? — сказала она. — Чай и кофе, — сказал он. — Разве к ним что-то добавляют? — Белл, — сказала она медленно, — люди кладут в чай мёд. Или сахар. Или лимон. Или молоко. Или всё сразу, если хотят. Он обдумал это. — Зачем? — Потому что так вкуснее. — Он и так нормальный. — Нормальный, — повторила она с интонацией человека, услышавшего богохульство. — Белл. Ты пьёшь чай просто так? Без ничего? — Да. — Горький? — Да. — И тебе нормально? — Да. Тали смотрела на него секунду. Потом ещё секунду. — Ты, — сказала она, — совершенно невозможный человек. — И вернулась к парфе. Белл сидел напротив неё и смотрел, как она ест — методично, с удовольствием, чуть наклонив голову, — и думал о том, что сладкое действительно мерзкое, и что горький чай это единственный правильный чай, и что Орарио — очень странный город, в котором люди строят целые традиции вокруг того, что класть в напиток. За окном шёл обычный день. Дождь начался без предупреждения. Одна секунда — серое небо, вторая — ливень, настоящий, плотный, такой, что противоположная сторона улицы превратилась в размытое пятно за стеной воды. Несколько авантюристов у входа отпрянули назад под навес. Кто-то выругался. Кто-то засмеялся. Тали смотрела на это с выражением человека, которому объявили личную войну. — Вот зараза, — сказала она. Потом повернулась к Мие — хозяйка стояла у стойки с невозмутимым видом человека, пережившего вещи и похуже ливня. — У вас есть зонтики? Миа прищурилась. — Зонтики, — повторила она. Не вопрос — просто повторила, с интонацией, в которой было: и откуда, по-твоему, им здесь взяться? — Да, зонтики. Чтобы не промокнуть под дождём. Базовый предмет, должен быть в каждом заведении. — У меня таверна, — сказала Миа. — Не лавка зонтиков. Тали закатила глаза. — Ужасный сервис. — Она посмотрела на дождь. Потом снова на Мию. — Я промокну, простужусь и буду мешать маме! Это недопустимо. — Сочувствую, — сказала Миа без особого сочувствия. Тали повернулась к Беллу с видом человека, ищущего решение там, где оно теоретически может быть. Белл уже думал. Потом начал расстёгивать шинель. — Стой! — Тали отпрянула. — Что ты себе позволяешь?! Это разврат! Здесь люди! Он молча снял шинель и набросил её на неё. Тали замолчала. Шинель была большой — на её плечах она сидела как накидка, полы почти до пола. Плотная ткань, тёмная, с запасом. Тали принюхалась. Поморщилась. — Это… — она поискала слово, — отвратительно. Химия и пот. Фу. — Она ещё раз принюхалась, с видом человека, надеющегося, что первое впечатление было ошибкой. Первое впечатление не было ошибкой. — Я теперь провоняю потом! Какого чёрта ты не носишь футболку под этой вонючей шинелью?! — Неудобно, — сказал Белл. — Что — неудобно? — Второй слой. Стесняет движения. — Второй слой стесняет движения, — повторила она медленно. — А ходить с запахом пота — не стесняет? — Меня не стесняет. — А других?! Он не успел ответить. Сир появилась из-за стойки — формально по каким-то своим делам, но траектория её движения была очень конкретной. За ней ещё две официантки, которые вдруг обнаружили срочную необходимость протереть столы именно у входа. Белл стоял без шинели — в простой рубахе, которая при движении обрисовывала то, что десять лет тренировок делают с телом. Рельеф был не показным, не выставочным — рабочим, настоящим, каждая линия с конкретной функцией. Несколько шрамов — белёсые, старые, один поперёк правого бока длиннее остальных. — Ой, — сказала Сир. Не вслух — почти вслух. — Не только личиком хорош, — заметила одна из официанток другой, достаточно тихо, чтобы соблюсти приличия, и недостаточно тихо, чтобы не услышать. — А попка-то, — добавила вторая совсем тихо, но Тали всё равно услышала — у неё был хороший слух. Миа обошла стойку, осмотрела Белла профессиональным взглядом человека, умеющего оценить бойца. — Сразу видно настоящего бойца, — сказала она. Без кокетства — просто констатация. — Хорошая работа. Каждый шрам заработан. Белл принял это как положено принимать тактическую оценку — кивком. — Благодарю. Тали дёрнула шинель с плеч. — Хватит, я сама дойду, — сказала она. Белл поймал шинель раньше, чем она упала. Набросил обратно. — Знаю, — сказал он, — что аромат не самый приятный для… гражданских. Но уверяю — ты не промокнешь. Ткань держит воду. — Я лучше промокну, чем буду нести эту — — Тали-сан. Что-то в том, как он это произнёс — без давления, без просьбы, просто ровно — остановило её. Она посмотрела на него. Он смотрел на неё. За окном ливень усиливался. Тали медленно поправила шинель на плечах. — Покупки как понесём, придурок? — спросила она. — Они промокнут. — Думаю. Он повернулся к Мие. — У вас есть одеяла? Два штуки. Миа прищурилась — уже по-другому, с интересом. — Подарить или платишь? — Заплачу. — Два одеяла, — сказала Миа, — двадцать тысяч. Секундная пауза. — Хорошо. Тали открыла рот. — Двадцать тысяч за два одеяла это — — Хорошо, — повторил Белл, уже доставая кошелёк. Тали закрыла рот. Белл поднялся на второй этаж. Вернулся с двумя одеялами — плотными, шерстяными. Разложил покупки на столе, начал методично укладывать: чай в центр, специи отдельно, коробки со сладостями аккуратно, чтобы не помялись. Первое одеяло — слой. Второе — поверх первого. Края завернул, перевязал рукавами собственной рубахи, которую снял так же деловито, как снимал шинель. Тали отвернулась. Официантки не отвернулись. — Так, — скомандовала Миа, — работать. Они разошлись с видом людей, которых поймали за чем-то, чего они не делали. Белл закинул получившийся мешок за спину, поправил лямки — импровизированные, но держали. — Надо двигаться быстро, — сказал он. Тали посмотрела на него — без шинели, без рубахи, в дождь — и что-то в её лице сделало то короткое движение, которое она уже несколько раз сегодня пыталась скрыть. — О боже, — сказала она. — Какая гадость. — Готова? — Нет! Я никогда не буду готова выходить под ливень с полуголым идиотом, который отдал мне вонючую шинель и теперь тащит покупки как вьючный мул! — Тали-сан. — Что?! — Дождь усиливается. Она посмотрела в окно. Потом на него. Потом снова в окно. — Ладно, — сказала она. — Двигаем. И если чай промокнет — я тебя убью. — Не промокнет. — Откуда ты знаешь? — Два слоя. — Два слоя, — повторила она. — Гениально. Стратег. Пошли уже, стратег. Они вышли под ливень. Вода хлынула сразу — холодная, настоящая, без скидок. Тали охнула и глубже закуталась в шинель. Белл шёл рядом, мокрый через пять секунд, с мешком за спиной. — Быстрее, — сказал он. — Я и так быстро! — Быстрее. — Господи, — сказала Тали, — ты невозможен. Они побежали. Дверь захлопнулась. Тали прислонилась к ней спиной на секунду — просто чтобы отдышаться — потом скинула шинель на пол, не глядя. Ткань упала тяжёлым тёмным комом. Не промокла. Он был прав. Она не стала об этом думать. Под шинелью было жарко — слишком плотная, слишком тяжёлая, рассчитанная на кого-то, кто в ней маршировал по радиоактивным пустошам, а не бежал под ливнем по мостовой Орарио. Волосы слиплись, кожа была влажной от пота, и Тали чувствовала себя так, как будто побывала в бане против своей воли. — Ванна, — сказала она вслух, и это было единственное важное слово в данный момент. Она рванула наверх, не оглядываясь. Вода была горячей — такой, как она любила. Почти обжигающей. Тали опустилась в ванну, вытянулась, закрыла глаза. Хорошо. Запах шинели всё ещё чудился — химия, пот, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия, что-то резкое и одновременно… Она раздражённо мотнула головой, разогнав воду. — Нет, — сказала она себе. Взяла мыло. Начала намыливать руки с методичностью человека, выполняющего важную задачу. “Так. Всё нормально. День закончен. Покупки куплены. Мама получит чай и марципан. Всё хорошо.” Она смотрела в потолок. “Он отдал шинель.” — Потому что она не промокает, — сказала она вслух. — Тактически целесообразно. Это не означает ничего. Пауза. “Он купил два одеяла за двадцать тысяч, чтобы покупки не промокли.” — Маминых покупок. Он просто выполнял приказ. “Он стоял под ливнем без рубахи и нёс всё на спине.” — Криговцы нечувствительны к холоду, — отрезала она. — Ему всё равно было. Он даже не заметил. Она опустила голову под воду. Тишина. Горячая вода. Ни одного звука. Вынырнула. “Плюшевая лопатка,” — всплыло откуда-то из глубины, совершенно некстати. — Заткнись, — сказала она потолку. “Он стоял у витрины как маленький мальчик, и это было —” — Нет. Она резко села в ванне, плеснув воду на пол. — Нет, — повторила она, уже тише, уже только себе. — Никогда. Это не произойдёт. Гадалка ошиблась — они всегда ошибаются, они говорят красиво и ни о чём, и то что она сказала — чушь, потому что я не собираюсь — Она остановилась. Встала. Вытерлась. Завернулась в полотенце. Подошла к зеркалу. Зеркало было большим — во всю стену, старое, в деревянной раме. Тали смотрела на своё отражение. Мокрые чёрные волосы. Синие глаза. Хорошее лицо — она знала, что хорошее, это было просто фактом, без гордости, без особой радости. Фигура — тоже хорошая, это тоже факт. “И что с того?” Она смотрела на себя долго. “Красивая,” — сказала она себе мысленно. — “Очень красивая. Мама говорит — красивая. Все говорят — красивая.” Она прислонила ладонь к зеркалу. “Значит что? Значит — придут. Будут улыбаться. Будут говорить правильные слова. Будут смотреть именно так — вот этим взглядом, который ты уже видела, Тали, ты прекрасно знаешь этот взгляд, ты видела его на улице, когда была маленькой, до мамы.” Пальцы чуть вдавились в стекло. “Красивая — это не защита. Красивая — это приглашение для тех, кому ты нужна не как человек. Красивая — это товар. Ты же сама говорила сегодня — квартал увеселений, тело женщины как товар на рынке. Ты говорила это легко, потому что привыкла говорить легко о вещах, которые тебя пугают.” — Заткнись, — прошептала она своему отражению. Отражение не заткнулось. “Ты боишься. Ты всегда боишься. Боишься, что кто-то подойдёт достаточно близко — и окажется не тем. Боишься, что снова будешь маленькой девочкой в переулке, и никакой мамы рядом не будет. Боишься, что вся твоя злость и все твои острые слова — это просто забор, и если кто-то перешагнет через него —” — Хватит, — сказала она. Громче. Тверже. Убрала ладонь от зеркала. Смотрела на своё отражение с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она злилась по-настоящему — не горячо, а холодно, внутрь. — Дура, — сказала она отражению. — Тряпка. Распускаешь сопли из-за белоголового идиота с лопаткой, который даже не понимает, что такое нормальный разговор. Который считает ересью половину человеческой жизни. Который пьёт горький чай и думает, что это нормально. — Пауза. — Который отдал тебе шинель под дождём и стоял под ливнем без рубахи как будто это вообще не имеет значения. Она сжала зубы. — Это не имеет значения, — сказала она. — Он просто выполнял тактическую задачу. Он всё делает тактически. Ты для него — гражданское лицо. Обуза в зоне боевых действий. Он сам тебе это сказал — ты не помеха в его миссии, и не более того. Отражение смотрело на неё. “Он назвал тебя по имени в молитве.” Тали закрыла глаза. Открыла. — Он сумасшедший фанатик, — сказала она отражению жёстко, без скидок. — Он не умеет любить. Он не умеет даже нормально разговаривать. У него в голове — Подземелье, Император и лопатка, и ничего, ничего больше. И ты — дура, потому что ищешь там что-то, чего нет и не будет. Пауза. — Ты всегда так делаешь, — продолжала она тише, уже без злости, только с усталостью. — Цепляешься за то, что нельзя удержать. Маму — можно. Маму — нужно. Мама настоящая, мама здесь, мама выбрала тебя, когда ты была никем в переулке. Она обняла себя руками — так же, как днём на улице, когда говорила ему то, что не собиралась говорить. — Её я не потеряю, — сказала она себе. — Никому не отдам. Никому. Зеркало отражало её — мокрые волосы, синие глаза, руки, обнимающие себя. — И тебя я в себя не пущу, — сказала она отражению. Имея в виду Белла, хотя имени не произнесла. — Потому что я знаю, чем это заканчивается. Подпустишь — и потом не знаешь, что с этим делать. Потом больно. Потом страшно. Она выпрямилась. Расправила плечи. — Гадалка ошиблась, — сказала она твёрдо. Помолчала. — Гадалка ошиблась, — повторила она, чуть тише. И отвернулась от зеркала. В коридоре пахло травяным чаем — мама, наверное, уже заварила. Тали стояла у двери ванной секунду, держась за ручку. Потом пошла вниз. Тали Гроза пришла глубокой ночью. Дождь барабанил по стеклу — ровно, настойчиво, как будто напоминал о чём-то. Молния вспарывала темноту за окном, и секунду спустя гром катился по крышам Орарио, тяжёлый и неизбежный. Тали сидела у зеркала и расчёсывала волосы. Раньше — она помнила это смутно, как помнят то, что было давно и хочется забыть — она бы уже бежала к маме. Босиком, по холодному полу, заплаканная, с одеялом, тащащимся следом. Мама открывала дверь раньше, чем Тали успевала постучать, и говорила что-то тихое и правильное, и Тали засыпала, прижавшись к её боку, и гроза больше не имела значения. Теперь она взрослая. Гордость матери. Сильная. Самостоятельная. Она провела щёткой ещё раз — плавно, от корней до кончиков, как мама учила. “Этот дурак ничего не значит.” Молния. Гром. Она смотрела на своё отражение ровно. Она знала таких — она видела их на улицах, ещё до мамы, видела как они улыбаются и говорят правильные слова. У них всегда что-то на уме. Всегда. Это она знала точно, это она выучила раньше, чем научилась читать. Щётка. Раз. Два. Три. Она отложила щётку. Встала. Подошла к окну. За стеклом — ничего. Только дождь, сплошная стена воды, и изредка — белая вспышка молнии, на секунду превращающая мир в чёрно-белую гравюру. Она смотрела в темноту. “Он просто взял шинель.” Надел. Даже не смутился. Даже не принюхался — а она потом в ней весь день проходила, и он носил покупки под ливнем без рубахи, и ему было совершенно всё равно, что она была в его шинели, что от неё пахло им, и — Тали выдохнула. — Взрослая, сильная девушка, — сказала она себе тихо. — Гордость матери. Она отошла от окна и легла на кровать. Закрыла глаза. Дождь барабанил. Гром прокатился — долгий, с эхом. “Он такой ребёнок,” — всплыло само собой, без разрешения. — “Вот так стоял у витрины и смотрел на эту дурацкую плюшевую лопатку…” Она перевернулась на бок. “Я вообще-то тоже хорошо умею шить. Могла бы сделать такую, невелика работа — ткань, набивка, пара часов. Это несложно.” Пауза. Тали осознала, что именно она только что подумала. — О господи, — сказала она. И зарылась лицом в подушку. Подушка была мягкой и безопасной и не задавала вопросов. — Бесит он меня, — сказала она в подушку. — Вот что. Просто бесит. Это всё объяснение. Молния. Гром. Дождь барабанил по стеклу, и Тали лежала лицом в подушке, и думала о том, что не думает ни о чём. Сто Тринадцатый В его комнате не было света. Белл стоял на коленях в углу — прямо, как всегда, без скидок на усталость, на мокрую одежду, на холод от открытой форточки. Руки сложены перед собой. Глаза закрыты. За окном гроза разрывала ночь. Он молился. О Великий, о Вечный, чьё имя — свет среди тьмы, чья воля — закон без изъятий, чей трон — средоточие тьмы — услышь меня, малого, верного, солдата без имени, кроме числа. Даруй мне силы сражаться и быть хоть чуть-чуть достойным Тебя. Храни меня от ереси тёмной, от богов, что смеются с небес, от соблазна, что тихо и медленно точит веру, как ржа точит сталь. Дай мне силу — не гордость, не славу — просто силу стоять на пути. Дай мне веру такую, чтоб хватит на сто смертей, если нужно — умри. Он замолчал. Дождь колотил в стекло. Молния вспыхнула — белая, резкая — и тень его метнулась по стене и замерла. Он продолжил. Тише. Медленнее. Каждое слово — отдельно, как кладут камни в кладку — плотно, без зазоров. И ещё — не за себя, Господи, за тех, кто идёт рядом со мной. Тилию — дочь Твою верную, сестру по оружию, свет впереди, что держит меня, когда падаю, что учит стоять — сохрани. Убереги её, Вечный, от тьмы, что не знает лица, от ран, что не лечатся зельем, от горя, что горше свинца. И Тали — дочь её, гордую, злую, как ветер с Крига, что прячет за острым словом душу, которую страх сберегает — защити. Я не знаю, нужна ли Тебе моя просьба. Я не знаю, слышишь ли Ты. Но если потребуется — возьми мою душу. Целиком. Без остатка. Бери. Взамен — пусть они будут живы. Пусть им будет покой, и тепло, и свет. Я солдат. Я умею отдавать. Мне не нужно ничего взамен. Гром прокатился долгим эхом. Белл открыл глаза. Темнота комнаты. Дождь. Форточка, в которую тянул холодный сырой воздух. — Славься, — сказал он тихо. — О Великий Бог Император. Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на дождь — на то, как вода течёт по стеклу, как молния вдалеке освещает крыши Орарио на одну секунду и гаснет. “Один день потерян,” — сказал он себе привычно. Потом остановился. Подумал. “Нет,” — поправил он себя. — “Не потерян.” Он лёг спать. Дождь барабанил по крышам Орарио, и где-то в доме неподалёку девушка с синими глазами зарывалась в подушку и злилась ни на что, и в этом было что-то, чему он не знал названия, но что казалось — правильным. Темнота была полной. Не та темнота, что бывает в спальне — с полосой света под дверью, с синеватым отблеском грозы в окне. Абсолютная. Как будто всё, что существовало до этого, просто перестало. Тали стояла — или висела, или просто была — и не понимала, где верх. Потом ударил свет. Сверху — оттуда, где должно было быть небо — хлынул золотой, почти осязаемый, густой, как расплавленный металл. Не больно смотреть, но и отвести взгляд невозможно. Тали прищурилась. И увидела его. Огромный. Черноволосый — длинные тёмные волосы, странно спокойные в этом золотом шторме. Доспехи — не как у авантюристов Орарио, не парадные, не торжественные — живые, пылающие, с таким весом за каждой пластиной, что смотреть на них было как смотреть на историю, слишком длинную, чтобы её вместить. В руке — меч, и клинок горел, не отражая свет, а будучи им. Глаза. Тали смотрела в его глаза — и на секунду забыла, что собиралась сказать что-то острое. Потом вспомнила. — Ты кто такой? — спросила она. Он не ответил. Просто посмотрел — не на неё, мимо, куда-то в сторону, с тем выражением, которое бывает у людей, держащих в уме что-то очень большое. Тали проследила за его взглядом. Белл стоял в нескольких шагах. Она не заметила его раньше — он просто оказался там, как будто всегда был. В полном обмундировании Крига — броня, шинель, противогаз, лазган у плеча. Неподвижный. Прямой. Ждущий. — Белл? — сказала Тали. Он не обернулся. Она посмотрела обратно на фигуру с мечом. — То есть это и есть твой хвалёный Император? — спросила она. — Не впечатляет. Это была ложь, и она сама это знала. Но говорить правду этому — кем бы он ни был — казалось неправильным. Опасным. Как будто правда дала бы ему над ней что-то, чего она не хотела давать. Он заговорил. Голос его не был громким. Не был тихим. Он был везде одновременно — не в ушах, а глубже, там, куда звук обычно не добирается. Не похожий на голоса богов Орарио — Гестии с её тёплой болтовнёй, Локи с её насмешками, даже Фрейи с её шёлковым притяжением. Те говорили людям. Этот говорил — сквозь. — Знаешь ли ты, — сказал он, — какую боль несёт в себе Криговец? Тали закатила глаза. — Да мне-то что? — сказала она. Он посмотрел на неё. Секунду — просто посмотрел. И в этом взгляде не было осуждения, не было гнева. Было что-то хуже — понимание. Полное, спокойное, как у человека, который видит тебя насквозь и не торопится никуда. Потом он перевёл взгляд на Белла. — Тали Райвель, — сказал он. — Ты предназначена ему судьбой. Но нить, что связывает вас — слаба. Однажды ты поймёшь это. И будешь жалеть. — ДА НЕ БУДУ Я ЖАЛЕТЬ ОБ ЭТОМ! — взорвалась она. Голос улетел в пустоту и не вернулся эхом. Здесь не было эха. Он щёлкнул пальцами. Мир изменился. Тали стояла — но теперь иначе. Как наблюдатель за стеклом — здесь, но не здесь, видит, но не участвует. Как будто её поставили смотреть то, что она смотреть не просила. Планета. Она не знала, как поняла это — просто поняла. Серое небо, никогда не бывавшее синим. Земля — растрескавшаяся, мёртвая, пропитанная чем-то, от чего воздух был густым и горьким даже здесь, за стеклом. Окопы — бесконечные, уходящие за горизонт, как будто кто-то решил разрезать планету на части и не остановился. И люди. Тысячи. Одинаковые — шинели, противогазы, лазганы, одинаковые движения, одинаковые построения. Они шли вперёд через что-то, что Тали не хотела рассматривать слишком внимательно — существа, которых она не умела назвать, с телами из неправильного угла, с голосами, от которых хотелось зажать уши. Они падали. Много. Быстро. Следующие шли через упавших, не останавливаясь. Ни один не останавливался. “Они не боятся,” — поняла она. — “Совсем.” Не потому что храбрые — храбрость это когда страшно, но идёшь. Они шли потому что — иначе невозможно. Страх был вырезан из них так давно, что места не осталось. Один зацепил её взгляд. Она не могла объяснить почему — среди тысяч одинаковых он был одинаковым тоже. Те же шинель и противогаз. То же оружие. Но что-то — в движении, в том, как он держал лопатку, в том, как поворачивал голову, — что-то знакомое, до ощущения в животе. Она смотрела. Он сражался — не красиво, не эффектно, не как герои в книжках про авантюристов. Жестоко, коротко, экономно — каждое движение только для того, чтобы следующее движение стало возможным. Существо с когтями получило лопатку в то место, где у людей было горло. Второе — удар прикладом, разворот, колено. Третье… Тали смотрела и не отворачивалась. Битва закончилась. Не победой — просто закончилась, как заканчиваются вещи, которым не нужен финал, потому что завтра будет такая же. Серое небо над серой землёй, тишина, в которой слышно только ветер. Он упал на колени. Тали видела это хорошо — он упал на колени прямо там, где стоял, среди того, что осталось от боя, в грязи и крови и пепле. Снял противогаз. Белые волосы. Красные глаза. Лицо моложе, чем сейчас — совсем молодое, почти мальчишеское — и на нём не было ничего, кроме одного выражения. Она видела его раньше — на улице, после тренировки, когда Тилия говорила: немощный уставший солдат. Это же самое выражение, только глубже, до самого дна. Он поднял лицо к небу. — Прости меня, — сказал он. — О Великий Бог Император. Голос был тихим. Ровным. Но в этой ровности было что-то такое, что Тали сжала руки в кулаки, не понимая зачем. — Я не смог отдать свою жизнь и в этот раз. Пауза. — Обещаю. В следующий раз я точно буду достоин. Прощения. Тишина. Ветер над серой землёй. Он надел противогаз обратно. Встал. Пошёл туда, куда шли все остальные — к следующим окопам, к следующей линии, к следующему бою. Тали стояла. “Это что,” — сказала она себе медленно. — “Его прошлая жизнь?” Золотой свет вернулся — мягко, без предупреждения. Фигура с мечом была рядом, она не слышала, как он подошёл. — Теперь ты знаешь, — сказал он. Не вопрос. Тали смотрела туда, где был Белл — уже уходящий, уже маленький в этом сером пространстве, уже почти неразличимый среди тысяч таких же. — Он хотел умереть, — сказала она. Не вопрос — тоже. — Он хотел быть достаточным, — ответил голос. — Это не одно и то же. Она молчала. — Нить слаба, — повторил он. — Но она есть. — Я не просила, — сказала Тали тихо. — Я не просила никаких нитей. Никаких предназначений. Я просто… — Знаю, — сказал он. И в этих двух словах было столько всего, что она не нашла, что ответить. Золотой свет начал гаснуть. Последнее, что она видела — Белл, маленький и прямой на сером горизонте, идущий вперёд. Не оглядываясь. Тали открыла глаза. Потолок спальни. Серый рассветный свет в окне. Дождь стих — осталось только редкое капание с карниза. Она лежала неподвижно и смотрела в потолок. Сердце билось быстрее, чем нужно. — Это просто сон, — сказала она вслух. Потолок не возразил. Она закрыла глаза. “Прости меня. Я не смог отдать свою жизнь и в этот раз.” Она перевернулась на бок. — Заткнись, — прошептала она. Неизвестно кому. Лили научилась читать тишину в доме. Это было несложно — дом Гестии жил по своему расписанию, и расписание это было странным, но последовательным. Ранний подъём — Белл вставал до рассвета, всегда, без исключений. Скрип половиц на лестнице — он спускался, выходил во двор, начинал разминку. Потом — завтрак, который готовила Гестия, всегда немного суетливо и всегда вкусно. Потом — Подземелье. Теперь с ним шла Лили. Она сидела на кухне, обхватив кружку с чаем обеими руками — привычка, выработанная в годы, когда горячее было редкостью, — и смотрела, как Белл изучает карту. Он делал это каждое утро: раскладывал на столе, смотрел несколько минут, складывал. Ни разу не видела, чтобы он смотрел в неё в Подземелье. Просто помнил. — Сегодня двенадцатый этаж, — сказал он, не поднимая взгляда от карты. — Поняла, — сказала Лили. — Коридор у развилки на одиннадцатом изменился. Там обвал был три дня назад — Гильдия обновила данные вчера вечером. Пойдём через западный проход. — Там дольше. — На четыре минуты. Зато потолок выше. Меньше шансов на засаду сверху. Лили кивнула. Сделала пометку в своём блокноте — небольшом, потрёпанном, который она носила в сумке среди зелий и магических камней. Белл не просил её делать пометки. Она делала сама — потому что это было правильно, потому что помощник должен помнить то, что командир говорит вслух. Потому что так она была нужна. “Нужна,” — это слово она перестала бояться только на этой неделе. Гестия появилась с завтраком — яичница, хлеб, что-то травяное в маленьком горшочке, от чего шёл пар. — Лили-тян, ты попробуй вот это, — сказала она, ставя горшочек ближе к хоббиту. — Я вчера новый рецепт нашла, там чабрец и ещё что-то, я не помню как называется, но на рынке тётенька сказала что очень полезно. — Благодарю, Гестия-сама, — сказала Лили. — Просто Гестия! — Богиня махнула рукой и плюхнулась на своё место с видом человека, выполнившего важное дело. — Мы же теперь одна семья, правда? Лили посмотрела на неё. Потом на стол. Потом на свои руки. “Семья.” Слово было нормальным, обычным, Гестия произнесла его легко, без умысла, просто как факт. Но у Лили оно каждый раз на секунду останавливало что-то внутри — как останавливается механизм, в который попало что-то непривычное. — Правда, — сказала она тихо. Белл поднял взгляд от карты. Посмотрел на неё — недолго, оценивающе, так, как смотрят, проверяя состояние бойца перед выходом. — Ты нормально? — спросил он. — Да, Белл-сама. — Уверена? У тебя лицо как перед засадой. Лили невольно улыбнулась — коротко, почти против воли. — Уверена. Он кивнул и вернулся к карте. Без лишних слов — он всегда без лишних слов. Спросил, получил ответ, закрыл вопрос. Первые дни это её раздражало. Потом она поняла: он так со всеми. Это не пренебрежение — это просто то, как он устроен. История с ложью случилась на третий день. Лили тогда ещё не решила. Привычка была сильнее решений — она работала с авантюристами много лет, и схема была одна: войти в доверие, помочь добраться до нужного этажа, пока они заняты боем — взять что нужно, уйти. Простая схема. Рабочая. Она начала. Стянула один мешочек с камнями — небольшой, он бы не сразу хватился, авантюристы редко считают сразу после боя. Белл заметил в ту же секунду. Не накричал. Не схватил её за руку. Просто остановился посреди коридора двенадцатого этажа и сказал: — Лили. Она замерла. — Верни. Голос был ровным. Без злости, без осуждения — просто констатация. Она обернулась, уже готовая к привычному — крику, угрозам, руке на горле, — но его лицо было… никаким. Спокойным. Он смотрел на неё так, как смотрит на карту — внимательно и без эмоций. — Верни, — повторил он. — И скажи правду. Она вернула. Потом говорила долго — дольше, чем собиралась, дольше, чем хотела. Про Фамилию Сомы, про долг, про годы, когда авантюристы брали её с собой не как человека, а как вещь с ногами. Она говорила и злилась на себя за то, что говорит, потому что это была слабость, потому что правда всегда была слабостью — Белл слушал. Когда она замолчала, он помолчал тоже. Потом сказал: — Предательство — это ересь. Она сжала зубы. — Но, — продолжил он, — я понимаю, что ты выживала. Это другое. Она посмотрела на него. — Мне нужен помощник, которому я могу доверять, — сказал он. — Не идеальный. Просто тот, кто не ударит в спину. — Пауза. — Ты можешь быть таким? Лили долго молчала. — Да, — сказала она наконец. — Хорошо. Он развернулся и пошёл дальше по коридору. — Это всё? — спросила она в спину. — Да. — Ты не будешь… ругать меня? Угрожать? — Зачем? — Он не обернулся. — Ты уже сказала правду. Этого достаточно. С тех пор прошла неделя. Лили сидела на кухне, смотрела как он складывает карту, и думала о том, что раньше слово “нужна” всегда имело привкус использования. Нужна — значит, возьмут, пока нужна, и выбросят, когда нет. Здесь было другое. — Лили, — сказал Белл, вставая из-за стола. — Да? — Возьми сегодня два дополнительных флакона кислотного антидота. На двенадцатом есть кислотные слизни, я не уточнял концентрацию — лучше с запасом. Она достала блокнот. Записала. — Ещё, — продолжил он, — твоя сумка. Я заметил, что левая лямка держится на одном шве. Если будем бежать — порвётся. Сегодня лучше перевязать. Она посмотрела на лямку. Действительно — один шов, остальные разошлись незаметно. — Я сегодня вечером починю, — сказала она. — Хорошо. Гестия наблюдала за этим обменом с видом человека, у которого в груди что-то тёплое. — Вы прямо как… — начала она. — Боевая группа, — сказал Белл. — Я хотела сказать “семья”, — сказала Гестия. — Боевая семья, — поправила Лили, и сама удивилась тому, как естественно это прозвучало. Белл посмотрел на неё. Кивнул. — Да, — согласился он. — Примерно так. За окном светало. Орарио просыпался — голоса, колокол, запах чьей-то выпечки. Скоро — Подземелье, двенадцатый этаж, кислотные слизни и западный проход с высоким потолком. Лили допила чай. Встала. Начала проверять сумку — зелья, камни, карту, инструменты. Каждый предмет на месте. Каждый предмет — нужен. Она — тоже.