За Императора!

Утро в Орарио пахло хлебом и речной водой. Лилирука Арде шла на полшага позади Белла и чуть левее — позиция, которую она заняла на третий день совместных походов и больше не меняла. Не потому что он попросил. Просто так было правильно, она это чувствовала, хотя объяснить не смогла бы. Магический рюкзак висел на плечах почти невесомо — сорок килограммов провизии, запасных склянок с зельями, верёвки, факелов и всего прочего, что могло понадобиться на весь день под землёй, ощущались как пустая котомка. Это была одна из немногих вещей в Орарио, которую Лили считала по-настоящему полезной. — Господин Белл, — сказала она в спину белым волосам, — мы на весь день? Он не обернулся. Кивнул — коротко, однократно, как ставят точку. Лили вздохнула и перехватила лямку поудобнее. Она до сих пор не привыкла к его походке. Строевой шаг — это было единственное точное слово. Каждый шаг отчеканен, пятка-носок, спина вертикальная, плечи ровные, руки чуть согнуты в локтях. Не маршировал — просто шёл. Для него это, по всей видимости, было самым обычным способом передвигаться. Лили пыталась подражать первые два дня — получалось что-то деревянное и нелепое, ноги начинали болеть на третьем квартале, и она бросила. Сто тринадцатый не комментировал её попытки. Не комментировал и их прекращение. Орарио просыпался вокруг них. Торговцы раскладывали товар, где-то в переулке мяукала кошка, пахло жареным луком из окна таверны на углу. Белл смотрел прямо перед собой, и Лили видела — он замечает всё. Переулок справа, двое мужчин у стены, один слишком напряжён. Телега, перегородившая треть улицы — автоматический шаг в сторону, без замедления, без взгляда на препятствие. Группа авантюристов, вывалившаяся из таверны с ночи — мгновенная оценка, не угроза, продолжать движение. Это было немного жутко. Это было немного восхитительно. Лили решила, что думает о рюкзаке. За три квартала от входа в Подземелье — у длинного стола с видом на реку — Тали Райвель ела яичницу. Вернее, возила вилкой по тарелке и делала вид, что ест. — Ты не голодна? — спросила Тилия, не отрывая взгляда от своей чашки. — Голодна. — Тали поддела кусок и отправила в рот. — Просто думаю. — О чём? — Ни о чём важном. Тилия посмотрела на неё. Этот взгляд — спокойный, зелёно-янтарный, абсолютно непробиваемый — Тали знала с четырёх лет. Он означал: я слышу что ты говоришь, и я слышу что ты не говоришь, и я дам тебе время решить, что ты хочешь сказать на самом деле. Тали решила, что ни о чём важном. — Просто думаю про Подземелье, — сказала она. — Давно не ходили. Засиделась. Тилия медленно кивнула и вернулась к чашке. Форма сидела на ней так, будто была частью тела — красный мундир комиссара с золотой вышивкой, безупречная осанка, хвост каштановых волос, шрам на левой щеке, который Тали когда-то в детстве трогала пальцем и спрашивала, больно ли. Нет, — говорила Тилия. Уже давно нет. Тали допила чай и поставила кружку с лёгким стуком. — Готова, — сказала она. — Я вижу. Они встали одновременно. Тали — в мужском рабочем костюме, тёмно-синем, с закатанными рукавами, удобном и непримечательном. Тилия — в полной форме, которая никогда не бывала непримечательной. На них смотрели. На Тилию всегда смотрели. Она не обращала внимания. Это тоже было частью неё — это спокойное игнорирование взглядов, как будто они просто были частью пейзажа, не более значимой, чем ветер. Тали шла рядом и думала, что когда-нибудь тоже так научится. Вход в Подземелье — огромные ворота из тёмного камня — открывались в сторону, как пасть, которая никогда не закрывается. Поток авантюристов туда и обратно не прекращался с рассвета до заката. Запах из глубины был особенный — камень, сырость, что-то минеральное и острое, что не имело названия в обычном языке. Белл остановился у ворот. Не надолго — секунда, может две. Посмотрел вниз, в темноту, которая начиналась там, где заканчивался свет факелов. Лили, остановившаяся рядом, видела его профиль — спокойный, как всегда. Никакого предвкушения, никакого напряжения. Просто оценка. Потом он шагнул вперёд. Лили вздохнула и пошла следом. Первый этаж встретил их гоблинами. Их было пятеро — выскочили из бокового прохода с визгом, который, наверное, должен был быть устрашающим. Белл развернулся к ним через полшага, лопатка уже была в руке — Лили не успела понять, когда она там оказалась. Три секунды. Потом пятеро гоблинов лежали на полу, а Белл уже собирал магические камни с методичностью, которая была ни холодной, ни горячей — просто рабочей. Камни в кошель. Кошель убрать. Продолжать движение. — Господин Белл, — сказала Лили, — у второго был магический камень покрупнее. — Уже взял. — А… да. Хорошо. Она поправила лямку и пошла за ним. На третьем этаже коридоры расширялись, и каменные стены покрывались бледными прожилками, похожими на замёрзшие реки. Здесь было темнее — факелы давали достаточно света, чтобы видеть шагов на двадцать вперёд, не больше. Лили держала свой факел чуть повыше, следила за тенями. — Господин Белл, — сказала она после третьего боя, пока он методично собирал камни, — вы никогда не устаёте? Он подумал. По-настоящему подумал — она видела, как он на секунду остановился над упавшим кобольдом. — Устаю, — сказал он наконец. — Просто продолжаю. — А… это не одно и то же? — Нет. Лили обдумала это, пока они шли дальше. Пожалуй, это было разумно. Или безумно. Или и то и другое — она в последнее время переставала видеть границу между этими двумя вещами, когда речь шла о Господине Белле. Они наткнулись на них на пятом этаже. Лили почувствовала их сначала — по звуку. Шаги, уверенные и равномерные, идущие со стороны четвёртого, вниз. Не авантюристы, уходящие в глубину — авантюристы, спускающиеся намеренно и знающие куда. Потом из-за поворота вышла Тилия Райвель. За ней — Тали. Лили моргнула. Белл остановился. Тилия тоже остановилась — на секунду, не больше. Взгляд прошёлся по нему быстро, профессионально — с головы до ног, оценка, готовность, состояние. Потом она слегка кивнула. Не приветствие светское — скорее то, как кивают, проверив что часовой на посту. — Криговец, — сказала она. — Комиссар, — ответил Белл и выпрямился чуть сильнее, если это вообще было возможно. Тали за спиной матери смотрела на него с выражением, которое Лили не смогла сразу классифицировать. Не злость. Не радость. Что-то среднее, которое тщательно притворялось нейтральностью. — Размяться решили? — спросила Тилия, оглядывая коридор с видом человека, которому пятый этаж Подземелья напоминает прогулочный двор. — Плановый поход, — сказал Белл. — Лили — помощник. Сбор материала, отработка тактики в условиях ограниченного пространства. Тилия посмотрела на Лили. Лили почувствовала что нужно что-то сказать, и сказала: — Добрый день, Комиссар Райвель. — День добрый, — ответила Тилия с тем же абсолютным спокойствием. Тали фыркнула. — Вот это встреча, — сказала она, скрестив руки. — Как вы вообще умудрились оказаться здесь в одно время? Подземелье большое. — Вход один, — заметил Белл. — Это риторический вопрос был. — Понял. Приношу извинения. Тали посмотрела на него долгую секунду. Потом перевела взгляд на потолок. Тилия наблюдала за этим обменом с лёгким выражением на лице — почти неуловимым, тем, которое Тали в другой ситуации назвала бы мама доволна и не скажет об этом. — Вместе вниз? — спросила Тилия. Белл не колебался. — Так точно. Они шли вчетвером — Тилия впереди, Белл чуть сзади и справа, Лили за ними, Тали рядом с Лили и немного в стороне, с видом человека, который оказался здесь совершенно случайно и никаких планов не имел. Лили покосилась на неё. Тали перехватила взгляд и немедленно сделала лицо. — Что смотришь? — Ничего, — сказала Лили. — Просто… — Просто что? — Просто вы похожи на маму, — сказала Лили тихо, имея в виду осанку, прямую спину, взгляд, который следит за тенями. Тали поперхнулась. — Это… — Она остановилась. Продолжила тише: — Это лучший комплимент, который ты могла сделать. Но если расскажешь кому-нибудь что я так сказала — пожалеешь. Лили кивнула с абсолютно серьёзным видом. Впереди Белл что-то сказал Тилии вполголоса — про ширину коридора и возможные позиции засады — и Тилия ответила так же коротко и по делу. Двое людей из одного мира, говорящих на одном языке, которого больше никто в Орарио не знал. Тали смотрела на их спины. Что-то сжималось. Что-то привычное и неудобное, как камень в сапоге, который знаешь где — и всё равно каждый раз забываешь вытряхнуть. Он не забирает маму, — сказала она себе. Просто они говорят про коридоры. Это тактика. Всё нормально. Из темноты впереди донёсся низкий рёв. Тилия подняла руку — стоп — и все четверо встали одновременно, как будто слышали один и тот же беззвучный приказ. Из бокового прохода вышел орк. Не маленький. Не один из тех, что попадались на первых этажах — мелкие, злые, глупые. Этот был из другого материала: плечи шире дверного проёма, кулаки размером с голову Лили, взгляд с той особенной тупой сосредоточенностью, которая опаснее умного взгляда. Лили сделала шаг назад. Тилия шагнула вперёд. Белл шагнул туда же — и остановился, когда Тилия бросила через плечо, не глядя: — Мой. Белл остановился. Выпрямился. Сложил руки за спиной. Орк заревел и бросился вперёд. Тилия не уклонялась. Она шла ему навстречу — шаг, второй, третий — и в тот момент, когда огромный кулак должен был снести её с ног, она просто сместилась — на три сантиметра влево, не больше — и кулак прошёл мимо, рядом с ухом, Лили почувствовала воздух от него с той стороны. Тилия поймала руку орка на излёте, развернулась, использовала его же инерцию — и орк описал дугу в воздухе с тяжёлым гулом и приземлился на пол с грохотом, от которого вздрогнул камень под ногами. Лили стояла с открытым ртом. Тали смотрела на мать с выражением, в котором гордость и ну и что тут удивительного боролись за первое место, и гордость побеждала с видимым трудом. Орк попытался встать. Тилия не дала — короткое точное движение, и магический камень из него уже был у неё в руке. Она подбросила его на ладони, поймала и бросила через плечо Беллу — он поймал, не глядя. — Пятый этаж, — сказала Тилия, разглаживая манжет мундира. — Мельчают. Белл убрал камень в кошель. — Так точно, — сказал он. Тали перевела дыхание и убрала со лба волосы, которые там и не лежали. — Ну, — сказала она Лили, — пойдём дальше, что ли. Лили убрала в сумку факел, который всё ещё держала двумя руками, и кивнула. Глубже в Подземелье — коридоры темнели, потолки поднимались, тишина становилась гуще. Факельный свет превращался из жёлтого в оранжевый, тени за камнями росли. Они шли молча — тем молчанием, которое бывает у людей, которым не нужно заполнять пространство словами. Белл и Тилия сканировали темноту каждый по-своему — он механически, она с той особой усталой внимательностью, которая вырабатывается за годы. Тали держалась близко к матери. Лили держалась близко к Беллу — не из страха, просто это было правильное место. На седьмом этаже коридор расширился в небольшой зал, и из трёх проходов одновременно полезли лизардмены — семь штук, клыки, чешуя, шипящий боевой клич. Белл и Тилия переглянулись. Одна секунда. Белл кивнул влево. Тилия взяла правый фланг. Это было похоже на то, как переговариваются люди, у которых одна школа, один язык и один учитель — только учителем был мир, в котором выживают или умирают, и ничего среднего. Лили потом не смогла бы точно описать что происходило следующие двадцать секунд. Там было много движения, хруст, один лизардмен пролетел мимо неё в стену — от Тилии, другой завис в воздухе на долю секунды от удара лопаткой — от Белла. Тали срубила одного сама, чисто, с разворота, и даже не стала проверять — уже смотрела на следующего. Когда пыль осела, все семеро лежали. Тали потёрла кулак о штанину. — Неплохо, — сказала Тилия. — Средне, — ответила Тали. — Второй мог достать. — Но не достал. — Потому что я не дала. — Именно. Тали посмотрела на мать. Что-то тёплое мелькнуло на её лице — быстро, как солнечный луч в облачный день — и исчезло. Белл собирал камни. Лили смотрела на всех четверых поочерёдно и думала, что впервые за долгое время ей не хочется проверять, где выход. Когда возвращались — медленнее, с полным кошелём и нагруженным рюкзаком — Тали шла рядом с Беллом. Не потому что хотела. Просто так вышло по ширине коридора. Тилия и Лили шли впереди, и Лили что-то спрашивала Тилию про технику захвата, и Тилия отвечала коротко и точно, и Лили кивала с видом человека, у которого в голове складывается что-то важное. Тали и Белл шли молча. — Ты знал, что мы здесь будем? — спросила она наконец. — Нет, — сказал Белл. — Значит, случайность. — Да. Пауза. Факел в руке Тали отбрасывал тени на стены. — Ты хорошо дерёшься, — сказала она. Это вышло ровно. Нейтрально. Информационно. — Ты тоже, — ответил Белл с той же интонацией. Тали подождала продолжения. Продолжения не было. — Это был комплимент, — сказала она. — Я знаю. Мой тоже был комплиментом. Тали посмотрела на него сбоку. Он смотрел прямо, как всегда — белые волосы, красные глаза, шинель с чужого мира, лопатка за поясом. Совершенно невозможный человек. — Второй лизардмен почти достал тебя, — сказала она. — Нет. Я позволил ему думать, что достаёт. — Зачем? — Чтобы третий вышел из укрытия. Тали молчала три шага. — …Хитро, — сказала она наконец. Белл кивнул. Где-то впереди Лили что-то сказала, и Тилия негромко засмеялась — редкий звук, который Тали знала наизусть, потому что его было мало и она каждый раз его запоминала. Она посмотрела вперёд — на мать, смеющуюся над чем-то, что сказала маленькая хоббитка с рюкзаком. Что-то сжалось привычно. Потом она вспомнила — мама называет его самым дорогим человеком помимо тебя. Помимо. Это значит ты первая. Сжатое чуть отпустило. Чуть. — Следующий раз, — сказала Тали, — когда пойдёшь в Подземелье, предупреди. Белл посмотрел на неё. — Зачем? — Потому что… — Она остановилась. — Потому что так лучше координация отряда. Тактически. Белл обдумал это. — Логично, — сказал он. — Предупрежу. Тали кивнула. Отвернулась. Посмотрела в темноту коридора, который они уже прошли. Снаружи ждал город. Еда. Вечер. А пока — ещё несколько сотен шагов в темноте, четверо людей с факелами, и молчание, в котором почему-то было немного больше тепла, чем снаружи. Утром Белл ушёл один. Не предупредил — потому что не было смысла предупреждать. Лили и Гестия ещё спали, когда он тихо оделся в темноте, проверил лопатку, затянул шнуровку сапог и вышел, прикрыв дверь без звука. Тали он не сказал ничего — она бы спросила зачем, и он бы не смог объяснить так, чтобы она поняла. Это был не поход за камнями. Это была проверка. Орарио в ранний час был другим — тише, резче, с запахом сырого камня и ночного воздуха, который ещё не успел стать дневным. Белл шёл строевым шагом, и сапоги отбивали ровный ритм по брусчатке, и он думал о том, что последние дни были насыщены — бытом, разговорами, людьми. Тали, Тилия, Лили, Гестия. Подземелье с компанией. Полезно. Хорошо. Но сегодня ему нужно было другое. Ему нужно было убивать. Не из злобы — из необходимости проверить что машина работает. Что он не заржавел в бытовой жизни Орарио, что руки помнят, что ноги не стали медленнее. Что Белл Кранел всё ещё Сто Тринадцатый, а не просто мальчик с белыми волосами, живущий в подвале с маленькой богиней. Вход в Подземелье проглотил его без лишних слов. Первые три этажа он прошёл быстро — почти бегом, убивая всё что попадалось, не останавливаясь на сбор камней до конца зачистки коридора. Тело разогревалось, мышцы вспоминали, лопатка пела в руке привычную короткую песню ударов. Хорошо. Правильно. На четвёртом этаже он остановился у широкого коридора, закрыл глаза на секунду. Открыл. Вызвал магию. Лазган материализовался в руке — привычный вес, матовый металл, ни тепла ни холода. — За Императора, — сказал Белл. Не громко. Не в пустоту. Как рапорт — коротко и по делу. Лазган наполнился светом. — ЗА ИМПЕРАТОРА! Это уже было для монстров, которые вылетели из трёх проходов одновременно — орки, кобольды, ящерица-мутант размером с телёгу. Для них это был последний звук, который они слышали. Луч за лучом. Коридор за коридором. Этаж за этажом. Он шёл вперёд не останавливаясь, и магия жгла всё что стояло между ним и глубиной, и он чувствовал как постепенно уходит напряжение последних дней — не злость, не усталость, просто накопившееся небоевое, которое оседало в мышцах как осадок. К восьмому этажу магия иссякла. Он убрал лазган — тот растворился в воздухе, оставив лёгкий запах озона — и взял лопатку. Хорошо. Теперь руки. Девятый этаж встретил его тишиной. Нехорошей тишиной — той, которую Белл знал с Крига. Когда замолкают даже крысы. Когда воздух меняет вкус — с минерального на что-то более тёплое и железистое. Кровь. Он остановился у поворота, не выходя из тени, и осмотрел открывшийся коридор. Тела авантюристов — пятеро, может шестеро. Лежали так, как лежат люди, которых убили быстро и без интереса. Снаряжение сломано. Один факел ещё горел, упавший, отбрасывал дрожащий свет на камень. Белл сделал шаг вперёд. Из-за поворота с криком вылетел человек. Точнее — то, что от него осталось. Мужчина лет тридцати, авантюрист по снаряжению, бежал так, как бегут от смерти — не думая, не выбирая направление, просто вперёд. Правый рукав его куртки висел пустым. Рука отсутствовала — не отрублена аккуратно, а оторвана, и то, что оставалось, было замотано тканью, уже насквозь тёмной. — Беги, парень, беги! — бросил он на ходу, не замедляясь, не глядя. Пробежал мимо. Белл смотрел ему вслед секунду. Потом повернул голову обратно — к повороту, откуда прибежал мужчина. И услышал. Шаги — тяжёлые, с каждым ударом в пол которых мелко дрожал камень под сапогами. Ритмичные, не торопливые. Хозяйские. Минотавр вышел из-за поворота. Белл смотрел на него молча. Видел минотавров раньше — в описаниях Эйны, в рассказах Лили, мельком в отчётах других авантюристов. Знал что они бывают. Видел однажды издалека, на промежуточном уровне — большой, тупой, опасный. Этот был другим. Размер — первое что бросалось в глаза. Не просто “крупный для минотавра”. Огромный в той мере, что делает всё вокруг немного меньше — потолок коридора казался ниже, стены теснее. Мышцы под шкурой бугрились так, будто кто-то намеренно, методично, год за годом добавлял к ним ещё слой и ещё. Шрамы — старые, белёсые — пересекали плечи, грудь, морду. Не случайные боевые отметины. Следы работы. Кто-то тренировал его. Но не это остановило взгляд Белла. Цвет. Красный — глубокий, тёмно-багровый, почти кровяной. Шкура цвета запёкшейся крови. Рога — чёрные, как обгоревшая кость, загнутые с той особой геометрией, которая выглядит намеренной. Глаза — жёлтые, горящие, с тем выражением, которое Белл видел раньше. Не в Подземелье. На Криге. У культистов Кхорна. Цвет Хаоса. Что-то нехорошее сдвинулось внутри — медленно, как тектоническая плита. Белл Кранел знал ярость — теоретически. Знал что она существует, что она бывает полезна в бою, что её можно направить как оружие. Корпус Смерти Крига не поощрял ярость — поощрял холодную дисциплину, потому что дисциплина надёжнее. Ярость заканчивается, дисциплина нет. Но дисциплина — это механизм. А механизм работает с тем материалом, который в него подаётся. И сейчас материалом была картина из памяти, которая никуда не девалась — красные и чёрные цвета армий Хаоса, окопы Крига, тела товарищей, которых не останавливались поднять, потому что таков Криг, но их лица помнились. И эти цвета — красный и чёрный, кровь и смола — означали одно и то же всегда и везде: враг рода человеческого, уничтожить. Белл поднял лопатку. — Ты, — сказал он тихо, — не пройдёшь дальше. Минотавр ударил первым. Удар кулаком — размером с небольшой валун — пришёл сбоку, и Белл поставил лопатку плашмя как щит, и его снесло с ног, и он пролетел несколько метров, и пол встретил его жёстко, без снисхождения. Что-то в левом боку хрустнуло — одно или два ребра, он зафиксировал и отложил. Встал. Медленнее, чем хотел бы. Но встал. Минотавр смотрел на него с той особой задумчивостью, с которой большие хищники смотрят на мелкую добычу, которая почему-то не убегает. Потом шагнул вперёд. Белл не ждал — бросился навстречу, под удар, ниже центра тяжести твари, ударил лопаткой по колену — не чтобы повредить, чтобы проверить. Колено выдержало. Хорошо, информация получена. Боковым движением ушёл от ответного удара, шкура задела плечо — как удар деревом, не кулаком. Отступить. Оценить. Силы — несопоставимы. Это было ясно сразу. Каждый удар минотавра мог убить, каждый блок рассчитан на то, чтобы не умереть, а не чтобы выиграть в силовой борьбе. Скорость — тварь медленнее его в повороте, быстрее в прямой атаке. Шрамы сконцентрированы на левой стороне — там нервные окончания притуплены, бить туда бесполезно. Правая сторона чище — реагирует. Белл начал атаковать правую сторону. Удар. Уклон. Удар. Уклон в другую сторону, потому что тварь начала предсказывать первый уклон — хорошо, она обучена, она адаптируется, учитываем. Изменить паттерн. Удар в правое колено, сразу следом — лопаткой в морду, не чтобы повредить, чтобы разозлить и заставить атаковать прямо. Разозлилась. Атакует прямо. В этот момент — под руку, вверх, лопатка в подмышечную область, там нет шрамов, там тонко. Минотавр взревел. Хорошо. Болит. Шли минуты. Белл был меньше, легче, несопоставимо слабее — и именно это было его оружием. Он двигался там, где тварь не успевала. Бил туда, куда она не ожидала. Принимал удары, которые нельзя было избежать, на кости и мышцы, и продолжал, потому что у него не было другого варианта. Шинель разорвало на третьей минуте — зацепил рог, ткань лопнула по плечу. Белл не обратил внимания. Кровь из рассечённой брови текла в глаз — он периодически смаргивал. Ещё ребро хрустнуло на пятой минуте — приземление после броска о стену. Он встал на несколько секунд медленнее. Минотавр учился. Это было хуже всего — не сила, не размер. Тварь адаптировалась. Каждый раз, когда Белл менял паттерн атаки, она через два-три повтора начинала предвидеть. Кто-то хорошо её натренировал. Кто-то, кто знал что делает. Кто-то из Фамилии Фрейи. Белл сжал лопатку крепче. Они появились. Он не слышал их раньше — шум боя глушил шаги — но в какой-то момент периферийным зрением зафиксировал движение у дальнего конца коридора. Айз Валленштайн — золотые волосы, меч, лицо с тем выражением которое он видел однажды и запомнил. За ней — вся Фамилия Локи: полурослик Финн Даймне с копьём на плече, дворф Гарет Лендрок, высшая эльфийка Риверия Лиос Альф с посохом, амазонки Тиона и Тионе Хирьют, оборотень Бете Лога, маленькая фея Лефия Вирдис. И отдельно — сбоку, у стены, один — Оттар. Большой, неподвижный, с кристаллом в руке. Не с Фамилией Локи. Просто здесь. Белл убрал это в фоновый режим. Не угроза. Пока. Минотавр ударил — он увернулся вправо, недостаточно, удар пришёлся в плечо, и его снесло снова. Пол. Встать. Встать. Медленнее чем в прошлый раз. Айз шагнула вперёд. — Всё хорошо, Белл, я помогу— Что-то в нём сдвинулось резко и некрасиво. Опять. Опять она встанет между ним и его битвой. Опять всё зря. Он поднялся — тяжело, руки дрожат, бок горит — и шагнул к ней. Оттолкнул — грубо, она качнулась и едва не упала, и он видел удивление в её глазах, и ему было на это наплевать. — Он — моя добыча. Голос вышел не злым. Хуже — ровным. С той особой интонацией, которую Айз Валленштайн где-то уже слышала, в другом контексте, у другого человека. Она отступила. Финн наблюдал. Бете скрестил руки. Остальные — кто с удивлением, кто с интересом. Оттар у стены не пошевелился. Тилия вышла из тени. Белл не знал когда она появилась — она просто была здесь, в полной форме, фуражка на месте, и смотрела на происходящее с тем выражением, которое он умел читать: оценка. Она обвела взглядом всех — Фамилию Локи, Оттара отдельно у стены, минотавра, Белла — медленно, без торопливости, холодным профессиональным взглядом человека, который привык расставлять приоритеты угроз быстро и точно. Остановилась на Оттаре. — Я так понимаю, — сказала она ровно, — твоя богиня нашла себе игрушку? Оттар не ответил. Но и не возразил — что было ответом само по себе. Фамилия Локи переглянулась. Финн чуть приподнял бровь — не от удивления, от интереса. Между ними и Оттаром не было союза, не было общей цели — была только общая точка в пространстве и ситуация, которую каждый читал по-своему. Айз воспользовалась паузой и нырнула вперёд. Тилия проводила её взглядом. — Нахальная девчонка, — сказала она негромко. Не осуждающе. Скорее с тем особым уважением, которое появляется к людям, которые делают глупости правильно. Она двинулась следом. Оттар шагнул — не чтобы остановить, чтобы сказать: — Если будешь мешать, — произнёс он в её спину, — ты понимаешь, что от тебя избавятся? Он говорил без угрозы — просто информировал. Он уважал её. Но свою богиню он уважал сильнее, и это была не слабость, это была его природа. Тилия повернула голову. Не остановилась — просто повернула, и в этом движении было что-то от человека, которому угрозы давно перестали быть весомым аргументом. — Знаю, — сказала она. — Но я заберу с собой стольких, скольких смогу. Оттар молчал. Фамилия Локи не двигалась — это был не их конфликт. Финн наблюдал. Гарет наблюдал. Бете смотрел на Белла с нехорошей ухмылкой. Где-то за стенами коридора — в кристалле, в другом месте, недосягаемом — Фрейя следила. Айз встала рядом и смотрела. Смотрела — потому что больше ничего не оставалось. Парень, которого она несколько недель назад видела убегающим от минотавра, стоял сейчас напротив твари третьего уровня и дрался с ней. Не пытался выжить. Дрался. Первого уровня. Она чувствовала что-то, что не умела хорошо называть — это происходило часто в последнее время, когда речь шла о нём. Что-то вроде того, когда долго смотришь на неправильное уравнение и вдруг понимаешь, что оно правильное — просто написано другим языком. Финн встал рядом с ней. — Интересно, — сказал он негромко, с той задумчивостью, с которой говорят люди, которые всё время всё просчитывают. — Он должен быть мёртв уже трижды. — Четырежды, — поправила Риверия, не отрывая взгляда. — Ты считала? — Рефлекторно. Бете стоял чуть в стороне, скрестив руки, с ухмылкой человека, который знает чем это закончится. Гарет молчал и смотрел с таким выражением, с каким смотрят на хороший кусок работы — серьёзно и уважительно. Тиона ухватила Тионе за рукав. — Смотри смотри смотри, — прошептала она. — Вижу, — ответила та, но глаза у неё тоже не отрывались. Оттар стоял отдельно от всех — у своей стены, в стороне от Фамилии Локи — и наблюдал молча. Кристалл в руке. Лицо без выражения. Белл пропустил удар в грудь. Не пропустил — принял, потому что уходить было некуда, стена за спиной. Его вмяло в камень, что-то в рёбрах хрустнуло уже определённо, а не вероятно. Он сполз по стене и встал на одно колено, и минотавр замахнулся сверху. Белл ушёл перекатом — боль в боку вспыхнула белой — и лопатка нашла ахиллово сухожилие за правым копытом твари. Не перерубила — не та сила — но надрезала. Минотавр захромал на долю секунды. Достаточно. Удар лопаткой в правое ухо. Тварь мотнула башкой — рефлекс. В этот момент — под неё, вверх, лопатка в гортань снизу. Минотавр отступил на шаг. Первый раз за бой. Айз выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. Финн поднял палец к губам — жест, который значил: никто не двигается. Тилия стояла неподвижно у стены и смотрела с тем выражением, которое Тали в другой ситуации опознала бы немедленно — мама гордится и не скажет об этом. Минотавр атаковал снова — злее, быстрее, с тем особым бешенством в движениях, которое появляется, когда добыча оказывается неожиданно неудобной. Он бил, и Белл уходил, и бил, и Белл принимал на руки то, что нельзя было пропустить в тело — и в какой-то момент удар пришёлся в лопатку напрямую, со всей силы, и металл не выдержал. Треск. Лопатка сломалась у основания лезвия. В руке остался черенок. Бете усмехнулся — не добродушно. — Ну всё, — сказал он. — Труп. Тилия повернула голову. Посмотрела на него. Потом перенесла вес на левую ногу и коротким точным движением ударила Бете в колено — не кулаком, носком сапога, с той механической точностью, с которой бьют не из злости, а из принципа. Кость хрустнула. Бете осел, придерживая ногу, с выражением человека, которого только что глубоко удивили. Финн посмотрел на это. Потом на Тилию. Потом негромко кашлянул. — Он нарвался, — сообщил Гарет философски. Оттар наблюдал. Не вмешивался — это не было его делом. Фамилия Локи была сама по себе. Белл смотрел на черенок в руке. Дерево. Полметра. Заострённого конца нет. Минотавр — красный, чёрные рога, цвет Хаоса, цвет Кхорна — надвигался. Уверенно. Медленно. Зная, что торопиться незачем. Что-то сломалось. Не внутри — снаружи. Что-то в том, как выстраивался бой, в той дисциплинированной схеме оценить — ударить — отступить — оценить, которую он держал всё это время. Схема была правильной. Схема работала. Но перед ним стоял враг цвета Хаоса, с чёрными рогами, и где-то за стенами коридора был кристалл в руках человека, который выпустил эту тварь на него по приказу богини, игравшей жизнями как фишками. И что-то, что лежало очень глубоко — не злость, тяжелее злости, горячее — наконец поднялось. Белл сжал черенок. Минотавр замахнулся. Белл бросился навстречу — не в сторону, не уклоняясь, прямо — нырнул под удар, прыгнул на тварь, и черенок вошёл в правый глаз минотавра по самую руку. Рёв — невозможный, оглушительный, от которого у Лефии зажало уши. Белл не отпустил. Он забрался на минотавра — ногами на плечи, руками в шерсть — и тварь мотала башкой и таранила стены, и он держался, и черенок ворочался в глазнице, и минотавр ревел и бился, и Белл бил свободной рукой — раз, ещё раз, в морду, в ухо, в основание рога. Тиона перестала дышать. Риверия закрыла глаза на секунду. Открыла — не смогла не смотреть. Финн не моргал. Тилия смотрела. Минотавр бросился спиной в стену — Белла впечатало между твёрдым камнем и ещё более твёрдой тушей, и что-то в плече хрустнуло нехорошо, и он разжал одну руку, и в этот момент — минотавр рванул вперёд от стены, и Белл перелетел ему через голову и приземлился на пол уже впереди твари. Лежал секунду. Встал. Черенка больше не было — остался в глазу. Белл посмотрел на свои руки. Потом на минотавра — тот шатался, один глаз не видел, из глазницы что-то тёмное текло по морде. Большой. Тяжёлый. Всё ещё живой. Белл шагнул вперёд. Схватил минотавра за нижнюю челюсть двумя руками. И засунул правую руку в глотку. Тиона вскрикнула. Минотавр взревел — но уже не боевым рёвом, другим — и начал мотаться, таранить стены, пытаться стряхнуть, и Белл держался, и рука уходила глубже, и тварь задыхалась — не сразу, не красиво, с хрипом и судорогами, таранила стену раз, два, три, с каждым разом медленнее. Потом осела. Медленно, как падает большое дерево — сначала подкосились колени, потом туша накренилась, потом рухнула. Белл упал вместе с ней. Правая рука — с трудом вытащил, зубы в агонии сжались на кости, и что-то сломалось там, и он не издал звука — просто вытащил. Медленно встал на ноги. Тяжело дышал. Разорванная шинель. Кровь — своя, не минотавра — с брови, с плеча, сквозь ткань на боку. Минотавр лежал. Тишина в коридоре была абсолютной. Потом Гарет медленно выдохнул — что-то тихое, на своём языке, но интонация была понятна без перевода. Финн убрал палец от губ. Айз смотрела на Белла и не двигалась. Он сделал это, — думала она, и это было банально и точно, и никакой другой формулировки не находилось. Оттар смотрел молча. Кристалл в руке не двигался. Что происходило за его лицом — было непонятно. Оттар умел быть непонятным. Тилия подошла. Не быстро, не медленно — ровным шагом, как ходят люди, которые всегда знают куда идут. Встала перед ним. Посмотрела — всё, сверху вниз, по-командирски, профессионально, не пропуская ничего. Потом положила руку ему на голову. Провела по белым волосам — один раз, как гладят человека, которому это нужно больше, чем он сам знает. — Молодец, — сказала она. — Хвалю. Пауза. — Держи. Зелье исцеления — хорошее, из личных запасов — она вложила ему в целую руку. Он взял. Выпил. Не поблагодарил — просто кивнул, и она поняла, как понимала всегда. Потом она повернулась. Оттар стоял у своей стены. Один. Кристалл в опущенной руке. Тилия подошла к нему. Встала близко — не угрожающе, просто близко, так, чтобы говорить не громко. Посмотрела не на него — на кристалл. — Забудь о нём, — сказала она. — Его сердце ты не получишь. Пауза. — Никогда. Оттар не ответил. Смотрел на неё — долго, с тем выражением, с каким смотрят люди, которые уважают противника и именно поэтому не говорят лишнего. Потом убрал кристалл. И ушёл — один, в сторону от Фамилии Локи, туда откуда пришёл. Где-то далеко — в башне над городом, в комнате с высокими окнами и запахом белых цветов — Фрейя смотрела в своё зеркало. Серебристые глаза видели то, что показывал кристалл — разорванную шинель, белые волосы, тяжёлое дыхание победителя. И это всё было прекрасно — как всегда прекрасны вещи, которые горят по-настоящему — но лучше всего было другое. Лучше всего были последние несколько минут. Тот момент, когда сломалась лопатка. Когда что-то сдвинулось внутри этого мальчика и он перестал быть механизмом — на одну короткую яркую минуту — и стал чем-то другим. Чем-то живым и яростным и абсолютно настоящим. — Он прекрасен, — прошептала Фрейя. Не в первый раз за сегодня. Не в последний. Ладонь легла на стекло зеркала. — Прекрасен. Голос женщины из кристалла — ровный, без интонаций, с той особой тяжёлой уверенностью людей, которые говорят из опыта — сказал то, что сказал. Забудь о нём. Его сердце ты не получишь. Никогда. Фрейя убрала руку от зеркала. Повернулась к окну. Орарио лежал внизу весь — маленький, живой, полный людей, которые не знали, что их видят. Она улыбнулась. Не злобно — искренне, с той теплотой, с которой улыбаются люди, которым подарили неожиданно интересную задачу. — Посмотрим, — сказала Фрейя мягко. — Моя дорогая. Белл вышел из Подземелья, когда солнце уже клонилось к западу. Шинель висела клочьями — разорванный рукав, прореха через всё плечо, ткань по левому боку потемнела и склеилась. Правая рука держалась — зелье сделало своё дело, кость срослась, но пальцы ещё слушались с запозданием в полсекунды, и это раздражало. Рёбра при каждом шаге напоминали о себе тупой ноющей болью, которую зелье убрало не полностью. Но хуже всего было то, что он нёс в левой руке. Вернее — то, что он нёс, и что больше не было оружием. Рукоять лопатки — деревянная, обмотанная кожей, отполированная годами, — без лезвия. Лезвие осталось там, в темноте девятого этажа, расколотое ударом минотавра. Белл смотрел на неё, пока шёл. Потом перестал смотреть. Убрал за пояс — привычным движением, потому что руки помнили, куда убирать — и пошёл дальше. Тилия ждала у выхода. Не специально ждала — просто стояла, поправляла перчатку, с видом человека, у которого есть время. Когда он вышел, она посмотрела на него так же, как смотрела там, внизу — сверху вниз, профессионально, ничего не пропуская. Остановилась взглядом на рукояти за поясом. Ничего не сказала про лопатку. Белл тоже не сказал. Они пошли рядом — молча, как ходят люди, которым не нужно объяснять друг другу что такое потеря снаряжения и что с этим делать. Потом Белл произнёс, не поворачивая головы: — Лопатка сломана. Шинель — тоже. — Вижу. — Нужна замена. Обоих. Тилия помолчала секунду. Они свернули на широкую улицу, где торговцы уже убирали лотки и зажигали фонари. — С кузнецами у тебя есть связь? — Нет. — Тогда завтра, — сказала Тилия. — Тали как раз собиралась за чаем. Заодно покажет, где здесь нормальные лавки снаряжения. Белл остановился. Не резко — просто шаг, который должен был быть, не случился. Тилия прошла ещё два шага и обернулась. Он смотрел на неё с тем выражением, которое у него бывало редко — чуть прищуренные красные глаза, лёгкий наклон головы. Думал. — Комиссар, — сказал он медленно. — Почему-то мне кажется… что вы хотите меня сосватать на своей дочери. Тилия смотрела на него секунду. Потом хмыкнула — коротко, почти беззвучно. — Тебе кажется, — сказала она. — Просто хочу, чтобы вы подружились. Белл смотрел на неё ещё момент. Потом кивнул — принял, как принимают приказ, смысл которого не до конца ясен, но источник заслуживает доверия. Они разошлись на перекрёстке — Тилия направо, Белл прямо. Дом встретил его тишиной. Гестия ещё не вернулась — она и Лили уходили за покупками с утра, и судя по времени, где-то ещё ходили. Белл поднялся к себе, снял то, что осталось от шинели, аккуратно сложил — даже клочья ткани, потому что выбрасывать снаряжение было неправильно, — положил на стул. Рукоять лопатки лёг рядом. Сел на кровать. Смотрел на рукоять. На Криге лопатка была у него пять лет. Другая — три. Это была третья, уже здешняя, орарийская — нашёл у кузнеца на второй день в городе, обычная, рабочая, без ничего особенного. Он доработал её сам — подогнал рукоять под руку, выправил баланс, заточил край иначе чем принято. Теперь её не было. Белл лёг на спину, закрыл глаза. Завтра, — сказал он себе. Завтра найдёт замену. Сейчас — восстановление. Тело приняло это как приказ и отключилось почти немедленно. Тилия пришла домой, когда в окнах уже горел свет. Тали сидела за столом с книгой и кружкой — большой, с нарисованным цветком на боку, любимой — и подняла глаза когда мать вошла. — Поздно, — сказала она. — Было дело, — ответила Тилия, сняла фуражку, повесила на крючок. Тали проводила её взглядом — осмотрела: форма в порядке, двигается нормально, ничего нет. Выдохнула — незаметно, как умела, когда не хотела показывать что беспокоилась. — Ужинать будешь? — Да. Тали встала за тарелками. Тилия опустилась на стул, вытянула ноги — жест, который Тали помнила с детства и который означал устала, но в порядке. Они поели молча. Тали убрала тарелки. Вернулась с чайником. — Мам. — Да. — Ты была в Подземелье сегодня. — Это не было вопросом. — Была. — Там что-то случилось. — Тоже не вопрос. Тилия взяла кружку. — Случилось, — согласилась она ровно. Тали подождала. Тилия пила чай и смотрела в стол — не мрачно, просто думала. — Завтра, — сказала Тилия наконец, — ты собиралась за чаем. — Да, в лавку у северного рынка, там новая поставка из Аль-Андры, я— — Возьми с собой Белла. Тали замолчала на полуслове. Поставила кружку. Посмотрела на мать. — Зачем. — Ему нужна новая лопатка. Шинель тоже. Он не знает здешних лавок. — Пусть Гестия покажет. Или эта маленькая — Лили. — Гестия в лавках снаряжения разбирается как я в цветочных горшках, — сказала Тилия. — Лили занята. А ты знаешь, где покупать нормальное. — Я знаю, потому что мне нужно нормальное, — сказала Тали с тем особым выражением, которое означало что аргументы закончились и начинается принцип. — Я не обязана водить его по рынку как— — Тали. Один звук. Одна интонация. Тали прикусила язык — не потому что испугалась, а потому что эту интонацию она знала: это была не строгость, это была усталость, которую мать не показывала никому кроме неё. — Просто сходите вместе, — сказала Тилия. — Заодно лавку с чаем найдёшь, не крюк. Тали смотрела на неё. — Ты его сватаешь, — сказала она. — Нет. — Мам. — Нет, Тали. Хочу, чтобы вы подружились. Он здесь один. Вы оба — колючие, оба — сами по себе. Это не повод не разговаривать. Тали открыла рот. Закрыла. Взяла кружку обратно. — Он раздражающий, — сказала она в чай. — Знаю. — Вечно со своими… за Императора, служить, выполнить приказ. — Знаю. — Он идёт строевым шагом. По городу. Просто так. — Знаю, — сказала Тилия. В её голосе не было смеха, но что-то в уголке губ чуть дрогнуло. Тали поставила кружку с лёгким стуком. — Ладно, — сказала она таким голосом, каким соглашаются с несправедливостью мироздания. — Схожу. Только потому что у северного рынка лучший чай и я всё равно туда шла. — Конечно, — согласилась Тилия. — И не потому что мне его жалко или что-то такое. — Разумеется. — Просто лопатка — это лопатка, без неё он и правда как без рук, я видела как он с ней— Тали остановилась. Тилия подняла взгляд. — Видела? — спросила она негромко. Пауза. Тали смотрела в стол. Пальцы на кружке чуть сжались. — Я… сегодня была в Подземелье. С тобой. — Знаю. — Я видела. Тилия ждала. Она умела ждать так, что молчание не давило — просто было, как пространство, в которое можно говорить или не говорить. Тали заговорила — медленно, как говорят про то, что крутилось в голове и никак не находило выхода: — Он дрался с этой тварью. Один. Первого уровня — с третьим. Это же… это невозможно. Это несопоставимо. Я понимаю что он из Крига, что он тренировался всю жизнь, но это было… — Она остановилась, подбирая слово. — Страшно. Не потому что он проигрывал. А потому что он не собирался останавливаться. Вообще. Ни разу. Тилия слушала. — И когда лопатка сломалась… — продолжала Тали тише, — я думала, всё. Бете так и сказал, и ты ему ногу сломала — правильно сделала — но я тоже так думала. А он просто взял черенок и… Она замолчала. Тилия ждала. — Мам, — сказала Тали после паузы. Голос стал другим — не раздражённым, не колючим. Тем, который бывал только здесь, только дома, только с ней. — Мне приснился сон. — Когда? — Несколько дней назад. Я не говорила. — Она смотрела в кружку. — Там был… я не знаю как назвать. Огромный. В золотом. Говорил так, будто голос идёт сквозь стены, а не через воздух. Не как боги здесь говорят. Иначе. Тилия не пошевелилась. Взяла кружку — очень спокойно. — И Белл там был. В этом своём снаряжении, не здешнем. И этот… в золотом… спрашивал меня про него. Говорил что-то про нить. — Тали чуть скривилась. — Про судьбу. Ты знаешь я не верю в такое. — Знаю, — сказала Тилия ровно. — А потом он показал мне… другое место. Серое небо. Мёртвая земля. Окопы. И там Белл — молодой совсем, не то что сейчас, совсем мальчишка — дрался один против каких-то существ, страшных, не из Подземелья. Победил. А потом упал на колени и сказал… — Тали остановилась. Потом повторила тихо, почти дословно: — Прости меня, О Великий Бог Император. Я не смог отдать свою жизнь в этот раз. Обещаю — в следующий раз я точно буду достоин. Молчание. — Мам, — сказала Тали. — Кто такой этот Император? Белл говорит про него постоянно. Это как… он молится ему. Как молятся богу. Но здесь же есть боги. Настоящие. Гестия, Локи, Фрейя — они все живые, они рядом. А он молится кому-то, кого здесь нет. — Она подняла взгляд. — Откуда он такой? Тилия смотрела на дочь. Долго. За окном прошёл кто-то по улице, мелькнул огонёк фонаря. — Белл необычный человек, — сказала Тилия наконец. — Это ты уже знаешь. — Это не ответ. — Нет, — согласилась Тилия. — Не ответ. — Она поставила кружку. — Но пока это всё, что я тебе скажу. Тали смотрела на неё — долго, с тем прищуром, который она унаследовала прямо и без изменений. Тилия встречала этот взгляд спокойно. — Ты знаешь, — сказала Тали наконец. Не вопрос. — Иди спать, — сказала Тилия. — Мам. — Тали. — Голос остался ровным. — Есть вещи, которые надо узнавать в нужное время. Не раньше. — Пауза. — Ты умная. Ты сама поймёшь. Когда придёт время. Тали смотрела на неё ещё секунду. Потом встала. Убрала кружки. Погасила лишний огонь на столе. У двери остановилась. — Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — Тот сон. Когда он стоял на коленях и просил прощения за то что выжил… — Голос у неё был ровным. Слишком ровным. — Это было больно смотреть. Тилия не ответила. Тали ушла. Тилия сидела за столом одна, в тишине, с остывающим чаем. За окном шумел ночной Орарио. Она смотрела в стол и думала о мальчике с белыми волосами, который просит прощения за то что остался жив, и о девочке, которой было больно на это смотреть, и о том, что некоторые нити начинают проявляться раньше, чем ты думаешь. Любимая кружка стояла на столе — треснувшая, заклеенная с утра — и держалась. Тилия ушла в тренировочный зал. Особняк был большой — не кричаще, а с достоинством, как бывают большие вещи у людей, которым не нужно ничего доказывать размером. Дворецкий — пожилой, аккуратный, с той особой невозмутимостью долгой службы — слышал как госпожа спускается по лестнице, и не пошевелился. Прислуга давно знала: когда госпожа Тилия идёт в зал поздно вечером — не беспокоить, не предлагать чай, не появляться в коридоре без нужды. Это было её время, её способ думать, и это было личное. Снизу через некоторое время начали доноситься звуки — ровные, методичные, тяжёлые. Удары по снаряду. Шаги. Снова удары. Дворецкий прикрыл дверь кухни плотнее и вернулся к своей книге. Тали лежала на кровати. На спине, руки вдоль тела, смотрела в потолок. Потолок был белый, с лепниной по краям — завитки, цветы, что-то про мирную жизнь людей у которых есть время делать завитки на потолках. Она знала каждый сантиметр этого потолка. Иногда считала завитки когда не спалось. Сейчас не считала. Думала про сон. Вернее — старалась не думать, что было примерно одно и то же. Серое небо. Мёртвая земля. Бесконечные окопы в никуда. Она видела это несколько секунд — может минуту — и уже второй раз за несколько дней просыпалась с тем ощущением, которое не уходило до утра. Холодное, тяжёлое, как камень под рёбрами. Он стоял на коленях и просил прощения за то что выжил. Тали закрыла глаза. Открыла. Перестань, — сказала она себе. — Это просто сон. Чужой сон про чужого человека, который тебя раздражает. Раздражает. Да. Она вспомнила его сегодня — как он вышел из Подземелья с рукоятью без лезвия и нёс её за поясом, как нёс бы целую. Как смотрел на Тилию — коротко, точно — и ничего не объяснял, потому что объяснений не требовалось. Как шёл домой с разорванной шинелью и видом человека, у которого всё под контролем, даже когда ничего под контролем нет. И как стоял там, в девятом этаже, с деревянным черенком против твари размером с телегу — и не отступил. Ни разу. Ни на шаг. Тали перевернулась на бок. Это не имеет значения, — сказала она себе. — Криговцы все такие. Тилия говорила. Они не умеют иначе. Это не геройство, это просто… они так устроены. Она смотрела в стену. За окном Орарио тихо шумел — далёкие голоса, чьи-то шаги, ветер в листьях сада. Потом — не думая, просто потому что руки нашли что делать раньше, чем голова успела запретить — она встала. Подошла к ящику у стола. Вытащила иголки, нитки, вату. Ткани — несколько кусков, разных, которые она держала для мелкого шитья: плотная золотистая, чёрная, белая. Села на кровать. Скрестила ноги. Начала. Она не думала о том что делает. Это было важно — именно не думать. Руки работали сами, иголка шла куда шла, нитка ложилась куда ложилась. Это было как счёт завитков на потолке, только лучше — руки заняты, голова молчит. Золотистая ткань. Плотная, плотнее обычного — она сложила её вдвое, потом ещё раз. Форма появлялась сама, из-под пальцев, без эскиза и без плана. Она шила быстро — мать учила её шить ещё давно, в другом доме, в другой жизни, говорила что умение держать иголку не менее важно чем умение держать нож — и руки помнили. Золото. Чёрный для деталей. Немного белого. Где-то внизу продолжали методично бухать удары — мать работала в своём ритме, её ритм был ровный как метроном. Тали шила. Когда она подняла голову, за окном было темно иначе — той особой темнотой глубокой ночи, перед которой даже городской шум стихает. Она посмотрела на свечу — оплыла на треть. Значит, долго. Посмотрела на то, что держала в руках. Моргнула. Фигурка — небольшая, с ладонь — сидела у неё на коленях и смотрела на неё пустыми вышитыми глазами. Золотистый мундир с чёрными деталями. Широкие плечи. Что-то вроде плаща. Волосы из тёмных ниток. Она сделала его. Того, в золотом. Из сна. Тали смотрела на игрушку долго — с тем выражением человека, который обнаружил что написал что-то неловкое и не может взять обратно. — Я просто шила, — сказала она вслух. Тихо, почти шёпотом — мать внизу, не услышит, но всё равно. — Просто руки были заняты. Это ничего не значит. Игрушка смотрела пустыми глазами. Тали посмотрела на часы. Три часа ночи. — Идиотка, — сказала она себе негромко и без злости. Просто констатировала. Она убрала иголки и нитки. Поставила свечу. Легла — игрушку положила на стол, не на кровать, потому что это было бы совсем уже — и натянула одеяло до носа. Смотрела в потолок. Он никогда не ныл. Это она точно знала — ни разу, лично, не видела. Даже когда Тилия ломала ему кости на тренировках — вставал и благодарил. Даже когда болел — рапортовал что в порядке. Даже сегодня — с разорванной шинелью и рукоятью без лезвия — просто шёл домой. Я сделала это чтобы он не ныл, — сказала она себе. — Потому что если завтра он увидит витрину с игрушкой и встанет носом к стеклу — а он встанет, она видела — и начнёт страдать молча, что ещё хуже — то это раздражает. Пусть у него будет игрушка и он заткнётся. Логично. Убедительно. Абсолютно убедительно. Тали закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на игрушку на столе. Игрушка смотрела обратно. — Гадалка ошиблась, — сказала Тали потолку. Внятно. Чётко. — Я никогда не влюблюсь. Тем более в этого. Тем более сейчас. Это просто… он необычный, и я немного его жалею, и это нормально — жалеть людей которым было плохо. Это называется сочувствие. Это не значит ничего. Потолок не возражал. За окном Орарио дышал тёмной ночью. Снизу — тишина. Мать закончила, ушла спать. Тали лежала и смотрела в потолок, и думала о том что завтра скажет ему что нашла старую игрушку и выбросить жалко, а не чтобы он подумал невесть что, и вообще это просто тряпки с нитками, ничего особенного, держи и не рассуждай. И одновременно — тихо, в самом дальнем углу, куда она старалась не заглядывать — знала, что дело не в этом. Что ей было больно смотреть на него там, в девятом этаже. Что ей было больно смотреть на него в том сне. Что игрушка на столе получилась аккуратной и тёплой, и руки делали её три часа, и ни разу не остановились. Что гадалка, может быть, не ошиблась. Эту последнюю мысль она накрыла сверху другой, поплотнее, и закрыла глаза. — Спокойной ночи, — сказала она игрушке. И немедленно разозлилась на себя. И всё равно заснула только тогда, когда решила, что скажет ему завтра про чай первым делом, строгим голосом, и вообще он идёт с ней за покупками и не рассуждает. Утро она проспала. Не намеренно — просто заснула в четыре, а проснулась когда солнце уже стояло высоко и в окно лезло нагло и без приглашения. Тали лежала секунду с закрытыми глазами, потом открыла. Игрушка смотрела с тола. Тали посмотрела на неё. Игрушка была маленькой — с обе ладони, не больше. Аккуратной. Но маленькой. Она встала. Взяла её. Повертела в руках. Маленькая. Если держишь двумя руками — почти ничего. Если положить рядом — теряется. Не то. Она не стала думать почему не то и что именно должно быть то — просто взяла снова иголку, нитки и ткань. Тилия нашла её за этим занятием когда заглянула в комнату в районе полудня. Тали сидела на кровати, скрестив ноги, с иголкой в зубах и золотистой тканью в руках — и не оторвалась когда дверь открылась, только скосила глаза. — Шьёшь? — сказала Тилия. — Нет, — сказала Тали с иголкой в зубах. Тилия посмотрела на первую игрушку, на стол, потом снова на дочь. Ничего не спросила. Прикрыла дверь. Тали шила дальше. На этот раз она не торопилась. Размером с подушку — чтобы обхватывать двумя руками, чтобы было что держать. Не маленькое и потеряшное, а настоящее. Она шила методично, слой за слоем, набивала ватой плотно — не чтобы было мягко, а чтобы было весомо, чтобы чувствовалось в руках. Золотистая ткань легла ровно. Чёрные детали — аккуратно, она перешивала один шов дважды потому что лёг криво и это было неприемлемо. Волосы из тёмных ниток вышли лучше чем на первой. Глаза — она долго думала над глазами. Остановилась на золотом. Пусть будут золотые. Когда закончила — отложила, посмотрела. Большой. Тяжёлый в руках. Тёплый — от ваты и от ткани, которая нагрелась пока она её держала. Она взяла его, прижала к себе — проверить, правильный ли размер — и он лёг точно, как должен был лечь, и пах лавандой от её постельного белья, и был плотным и тёплым и— Тали положила его на кровать. — Нормально, — сказала она вслух, ни к кому. — Сойдёт. Тилия зашла снова когда Тали уже одевалась. Игрушка лежала на кровати — большая, золотистая, с тёмными волосами и золотыми глазами. Тилия остановилась в дверях. Смотрела секунду. Потом, не спросив, подошла и взяла его в руки. — Мама! — Тали обернулась с негодованием, которое было совершенно настоящим. — Я не— Тилия не слушала. Она держала игрушку обеими руками — не как берут чужую вещь, а как берут что-то, что узнаёшь. Поднесла ближе. Закрыла глаза на секунду. Лаванда. Тёплая ткань. Плотный, весомый, хорошо сшитый. Что-то в её лице, всегда ровном и командирском, на один момент стало мягче — совсем чуть-чуть, в уголках глаз, в линии рта. — Как замечательно, — сказала она тихо. Не Тали. Себе. Или кому-то, кого здесь не было. Потом отдала — аккуратно, двумя руками, как отдают обратно что-то чужое и ценное. Тали выхватила. Прижала к себе с видом человека, защищающего имущество от посягательств. — Это не твоё, — сказала она. — Знаю, — согласилась Тилия. Голос снова был обычным — ровным, спокойным. — Иди. Он, наверное, уже киснет. Дом Гестии Тали знала — Белл однажды говорил, и она запомнила, потому что запоминала такие вещи помимо воли и это тоже её раздражало. Двухэтажный, скромный, с узкой дверью и ставнями которые нужно было подкрасить. Тали постояла перед ним секунду — игрушка под мышкой, лицо независимое — потом толкнула дверь и вошла. Гестия что-то говорила на кухне — Тали слышала её голос, маленький и встревоженный. Лили, кажется, отвечала. Тали не остановилась. Прошла мимо кухни, по лестнице — ступени скрипнули под ногами — толкнула дверь его комнаты без стука. Белл лежал на кровати. На спине, руки вдоль тела, смотрел в потолок. Не спал — она видела по глазам. Просто лежал. Шинель висела на спинке стула — вернее, то, что от неё осталось. Разорванный рукав, прореха через плечо, тёмное пятно на боку. Рукоять лопатки лежала на столе отдельно. Без лезвия. Тали смотрела на него секунду. Он был большой — она всякий раз немного удивлялась этому, потому что когда он стоит, это одно, а когда лежит во весь рост на кровати — другое. И совершенно при этом неподвижный. Как лежат люди, которые умеют ждать и не умеют просто отдыхать. Она взяла игрушку из-под мышки. — Хватит киснуть, — сказала она. — На тебе плюшу. Будешь ныть — прибью. И бросила ему в лицо. Игрушка приземлилась точно — он поймал рефлекторно, обеими руками, прежде чем успел подумать. Сел на кровати. Посмотрел на то, что держит. Тали ждала. Она ждала всего. Что он скажет что это ересь. Что поставит на стол с видом человека, которому не нужны мягкие игрушки. Что спросит о практическом применении предмета. Он молчал. Смотрел на игрушку — долго, дольше чем нужно просто чтобы понять что держишь. Красные глаза не отрывались. Пальцы чуть сжались на золотистой ткани — осторожно, как сжимают что-то, что может сломаться, хотя она шила его нарочно крепко. Потом он лёг обратно. И прижал игрушку к себе. Не небрежно, не вежливо. Крепко — обеими руками, как прижимают что-то, что нашли после долгой потери. Уткнулся лицом в золотистую ткань. Тали стояла в дверях. Что-то в груди сделало предательское движение — тихое, тёплое, совершенно неуместное — и она немедленно посмотрела в сторону. На стену. На окно. На что угодно кроме него. Милый, — сказала часть её, которую она не спрашивала. Заткнись, — ответила она этой части. — Спасибо тебе, Тали, — сказал он. Голос был тихий. Не официальный, не рапортующий. Просто тихий. Тали махнула рукой. Смотрела в окно. — Ага, — сказала она. — Ну давай, поднимайся. Помнишь где в прошлый раз покупал шинель? — Да. — Пойдём тогда. — Она развернулась к двери, чтобы он не видел её лица. — Заодно за чаем зайдём. У меня свои дела. Сзади послышалось движение — он вставал. Осторожно положил игрушку на подушку. Она слышала это, хотя не смотрела — по звуку, по паузе. Тали вышла в коридор и стала ждать у лестницы. В груди было что-то тёплое и неудобное, как лаванда на золотистой ткани. Она решила об этом не думать. Башня кузнецов Гефест была видна издалека — тёмный камень, дым из верхних окон, запах горячего металла, который начинался за квартал и не отпускал до самого входа. Тали шла рядом с Беллом и время от времени поглядывала на него искоса — он был в порядке, двигался нормально, но что-то в нём было не так. Она поняла что именно, когда он вышел из дома. — Нет, — сказала она. Белл остановился. В руках у него была игрушка. Он держал её спокойно — одной рукой, прижав к боку, с видом человека, который не видит в этом ничего необычного. Золотистая ткань. Тёмные нитяные волосы. Золотые глаза смотрели в сторону. — Она остаётся, — сказала Тали. — Почему. — Потому что нет, — сказала Тали. — Мы идём в Башню Гефест. Там кузнецы. Серьёзные люди. Ты не пойдёшь туда с плюшевой игрушкой. Белл смотрел на неё. Потом на игрушку. Потом снова на неё. Тяжело вздохнул — по-настоящему, как вздыхают над неизбежным — и вернулся в дом. Через минуту вышел с пустыми руками и прикрытым лицом человека, который принял тяжёлое стратегическое решение. — Пойдём, — сказала Тали. И они пошли. Верхний этаж Башни Гефест был тише нижних — не потому что здесь меньше работали, а потому что здесь работали иначе. Внизу гремело и гудело, здесь было плотное деловое молчание мастерской. Вдоль стен стояли стеллажи с готовыми вещами — броня, детали снаряжения, несколько вещей под тканью, закрытых от чужих глаз. Белл прошёл вдоль стеллажей. Остановился там, где должна была быть шинель. Место было. Шинели не было. Он осмотрел полку дважды — методично, слева направо, — и это ничего не изменило. Хмуро посмотрел на пустое место. — Продали? — спросила Тали за спиной. — Нет, — сказал Белл. — Убрали. Он не договорил что именно его в этом не устраивает, но Тали поняла без объяснений — по тому, как он стоял. Прямо, как всегда, но с той особой неподвижностью, которая бывает когда привычная вещь оказалась не на месте. Тут из-за прилавка донёсся голос. Два голоса, если точнее. Оба раздражённые, оба старались перекричать друг друга. — …уже третий месяц лежит, никто не берёт, место занимает! — Место занимает?! Это лучшая работа которую я здесь делал, хрыч, она не место занимает, она ждёт нормального покупателя! — Нормальные покупатели берут то что берут нормальные покупатели, а не твои выкрутасы! — Мои выкрутасы — это единственное на этом этаже что стоит своих денег, и ты прекрасно это знаешь! Белл подошёл. За прилавком стояли двое. Один — знакомый продавец, плотный, с кислым выражением хронически недовольного жизнью человека. Второй — молодой, высокий, с рыжими волосами торчащими во все стороны и синим шарфом на шее. Тёмно-синяя рубашка, чёрное кимоно, белые брюки — всё это было на нём так, будто он оделся между делом и не оглядывался в зеркало. Тёмно-синие глаза смотрели на продавца с нескрываемым раздражением человека, у которого заканчиваются аргументы, но не заканчивается принципиальность. На прилавке между ними лежала броня. Белл посмотрел на неё. Осмотрел — внимательно, без торопливости. Не красивая. Не парадная. Сделанная с тем особым пониманием, что броня — это не украшение и не статус, а функция. Правильный металл, правильные швы, правильная форма для того, чтобы двигаться, а не стоять столбом. — Мне пожалуйста два комплекта, — сказал он. Оба обернулись. Рыжий широко улыбнулся — вся раздражённость слетела с него мгновенно, как слетает с людей, когда они получают именно то, чего хотели. — Вот видишь, хрыч, — сказал он продавцу с нескрываемым удовольствием, — есть покупатель. Продавец открыл рот, закрыл и ушёл в глубину стеллажей с видом несправедливо обиженного человека. Рыжий облокотился на прилавок и посмотрел на Белла без церемоний — прямо, оценивающе, как смотрят мастера на то, для кого собираются что-то делать. — Тебя как зовут, малой? — Белл Кранел. Рыжий замер. Буквально — на секунду стал неподвижным, как стоп-кадр. Потом выпрямился. Посмотрел на Белла иначе — всё ещё прямо, но уже с другим интересом, не оценочным, а тем, с которым смотрят когда имя совпадает с тем, что слышал раньше. — Погоди, — сказал он. — Это ты тот парень, который первого уровня на девятом этаже завалил усиленного минотавра? — Да. — Один? — Да. — С лопаткой. — Она сломалась в процессе. Рыжий смотрел на него ещё секунду. Потом засмеялся — коротко, искренне. — Ну ты и тип, — сказал он с уважением, которое не нуждалось в объяснениях. — Ты чего до него докапываешься, неудачник? Тали появилась из-за стеллажей с видом человека, который ждал достаточно и больше не намерен. Руки в бока. Взгляд — на рыжего, потом на Белла, потом снова на рыжего. — Пошли давай, Белл. — Она посмотрела на него с тем особым выражением, которое у неё было когда правота была на её стороне и она намерена это использовать. — Я уже десять минут жду. Тебя вообще не учили что девушек нельзя заставлять ждать? — Нет, — сказал Белл честно. Тали открыла рот. Закрыла. Повернулась к рыжему. — Ты кто вообще такой? — Вельф, — сказал рыжий, не теряя непринуждённости. — Вельф Кроззо. Можно просто Вельф. Что-то в его лице при произнесении фамилии чуть дёрнулось — быстро, едва заметно — и сразу ушло. — Это ты сделал ту броню? — Я. Тали посмотрела на броню на прилавке. Потом на Вельфа. Потом на броню снова. Что-то в её взгляде было похоже на то, что бывает когда человек понимает что вещь хорошая, но не хочет это говорить вслух. — Ладно, — сказала она. — Неплохо. Вельф улыбнулся. Тем временем Белл стоял в углу, и Вельф отошёл к нему — негромко, без лишних ушей. — Слушай, — сказал он. — Ты серьёзный авантюрист, это видно. Я предлагаю контракт. — Что это значит, — сказал Белл. Не вопрос — уточнение. Он слушал так, как слушают на брифинге — полностью, не пропуская. — Когда кузнец и авантюрист работают вместе — по контракту, не просто купил-продал — качество растёт. Я знаю что тебе нужно, ты говоришь мне как используешь, я делаю под тебя. Не для витрины. — Вельф смотрел на него прямо. — Я видел броню что была на тебе когда ты вошёл. Вернее — то что от неё осталось. Ты заслуживаешь лучшего. Белл думал. Не долго — секунды три. Вельф не торопил, просто ждал. Полезный, — думал Белл. Понимает что такое функция, не гонится за красотой. Поможет стать сильнее. Целесообразно. — Согласен, — сказал он. Вельф протянул руку. Белл пожал — крепко, коротко. — Тогда завтра зайду к тебе домой, обговорим пожелания. — Вельф кивнул. — Без церемоний, договорились? — Договорились. Тали появилась между ними как стихийное явление. — Ты чего к нему прицепился? — сказала она Вельфу с той прямотой, которая не оставляла пространства для обид, потому что была абсолютно искренней. — У нас дела. — Она взяла Белла за рукав — не грубо, но решительно. — Пошли, Белл. Если успеем до закрытия — так уж и быть, приглашу тебя на чаепитие. По нашим традициям ты на нём не был. Вельф смотрел на это. Потом смотрел на Белла. Потом снова на Тали. Он слышал слухи — Орарио маленький город в том смысле, что авантюристы в нём все друг друга знают, а боги тем более. Слышал что белобрысый новичок, который творит невозможное в Подземелье, как-то связан с семейством Райвель. Слышал краем уха, не придал значения — мало ли кто с кем знаком. Но одно дело слышать. Другое — видеть как Тали Райвель тащит кого-то за рукав и приглашает на семейное чаепитие с видом человека, который делает одолжение и сам это знает. Вельф открыл рот. Закрыл. — Завтра, — сказал Белл ему через плечо, уже двигаясь за Тали. — Завтра, — согласился Вельф. И смотрел им вслед — двум фигурам, удаляющимся к лестнице, — с выражением человека, которому только что показали что-то, чего он не ожидал увидеть, и который не уверен ещё, правильно ли он это понял.