Ласточка

1520 год.

Маниса. Османская империя.

Ветерок теребил желтеющие листья деревьев. Маленький дождик, прошедший ночью, дарил свежесть и прохладу. Вдыхать такой воздух было усладой для лёгких. Именно этот запах давал то особенное чувство, которое сама Фериде называла свободой. Она появилась на холме, как видение, как сон, как сама свобода, принявшая женский облик. Чёрные волосы, длинные, как ночь, развевались на ветру, не скрытые ни платком, ни вуалью. Глаза — голубые, как лёд, как зимний Босфор, как небо перед бурей — смотрели на мир с вызовом и любопытством. Она сидела на вороном коне, грациозно, как кошка, и в каждом её движении чувствовалась порода. Но одежда её была простой — холщовая рубаха, широкие шаровары, сапоги из мягкой кожи. Ни драгоценностей, ни знаков отличия. Кто она? Аристократка, сбежавшая из дворца? Дочь торговца, которая не желала прятать лицо? Или просто дикарка, выросшая в лесах? Она спрыгнула с коня легко, как танцовщица. Подошла к ручью, зачерпнула воду ладонями, напилась. Не та, кто ждёт, когда ей подадут кубок. Не та, кто боится испачкать руки. Не та, кто живёт по правилам. Из седла достала лук и стрелы — оружие, которое требовало силы и точности. Прицелилась. Выстрелила. Стрела взвилась в небо и упала вниз, пронзив дикую утку. — Госпожа! — раздался голос из леса. Да, не простая особа. Не служанка. Не крестьянка. Госпожа. Но чья? Какого рода? Почему она здесь, одна, вдали от дворцовых стен?

1502 год.

Константинополь. Дворец Топкапы.

Во дворце был переполох. Все суетились, бегали туда-сюда. Глубокая ночь опустилась на этот дворец. Не успели закончить вечернюю молитву, как жена султана начала рожать. Гарем вёл себя по-разному: кто-то распускал новые сплетни, кто-то радовался, а кто-то с завистью и злобой смотрел на проходящих мимо служанок. Это было естественно для здешних мест. Ведь никогда ещё такого не было, чтобы одна женщина рожала столько детей династии. Сегодня праздник — Рамадан. И в этот праздник говорится, что тот, кто родится в этот прекрасный день, невинным и чистым будет, со светлой душой. А эта душа покорит все сердца. Поэтому все ждали ребёнка, посланного самим Аллахом. Добрых вестей ожидали все, кто не имел в душе ни капли алчности. И вот в прекрасный миг в покоях госпожи раздался детский плач. Роды трудными оказались, и госпожа без сил упала на подушку. Она лежала, смотря в окно. Длинные каштановые волосы разложились по всей постели. Грудь вздымалась часто, капли пота скатывались по всему телу. Луна была в этот день намного ярче, чем обычно. Но эту яркую точку в небе закрыла чья-то тень. Ласточка опустилась к себе в гнездо. Оттуда высунулись маленькие клювы птенцов. Госпожа, улыбаясь, повернулась к повитухе. — Почему молчишь? Кто там? — Девочка, госпожа, — произнесла акушерка. Девочка. Как камень с души упал. Не попадёт под горячую руку отца, не будет соревноваться с братом. Порядки здесь тяжёлые — что для обычных людей, что для наследников. Взяв ребёнка на руки, она смотрела на необыкновенную красотой девочку. Светлая кожа, чёрная копна волос, маленький аккуратный носик. Необыкновенная для турок красота крылась в этой маленькой девочке. Скорее бы султан пришёл, увидел свою прекрасную дочурку, что родилась в такой прекрасный день. Но ждали ночь — наступило утро. Супруга всё ещё ждала мужа. Потом день. Женщина сидела на кровати, убаюкивая новорожденную дочь, пыталась не пустить слезу. И снова наступила ночь — а он даже не пришёл. Второй день пошёл, а дитя на руках без имени лежит. — Мама, посмотри, какие у неё маленькие ручки. Она такая миленькая, — держал младенца за ручку маленький шехзаде. — Сын мой, она и вправду такая хрупкая. Когда она вырастет, тебе придётся её защищать от всяких злых людей, — сидела на кровати бледная, как ночь, госпожа. В коридоре раздалось долгожданное объявление слуги. Некая важная персона направлялась в эти не скромные покои. Двери открылись резко, непринуждённо. И в комнату зашёл мужчина. Мальчик, недавно умилявшийся с сестрой, вдруг подскочил. В его глазах был виден страх. Перед кем? Перед отцом? — Айше-Хафса, ты как? — спросил тот строгим тоном. — Всё хорошо, — ответила госпожа. Султан Селим взял в руки свою четвёртую по счёту дочь. Он смотрел — внимательно смотрел на маленькое дитя. В его глазах промелькнула давно погасшая искра. Его лицо расслабилось, нахмуренные брови безмятежно опустились. Он улыбался. Очень редко можно было увидеть его улыбку на лице — вечно грозный и суровый, отстранённый. До этого лишь одна дочурка, Фатьма, вызывала в нём улыбку. Прекратив улыбаться, мужчина серьёзным тоном произнёс: — Данной мне волей Аллаха дарую тебе имя Фериде. Тебя зовут Фериде. Твоё имя Фериде. Твоё имя Фериде. Аминь. — Аминь, — говорили все, кто находился в покоях. – Фериде, ласточка моя. В этот день на свет появилась госпожа Фериде — непоседа, что вместе с братом играла в сражение мечами. Госпожа, что любила играть в кораблики, украденные с походной карты своего отца. В этот день появилась любимица султана Селима Грозного.

***

1520 год.

Маниса.

— Госпожа! — донёсся голос Ибрагима. — Брат! Ибрагим! Я поймала утку! — восторженно кричала Фериде. Сквозь деревья пробирались двое мужчин. Оба держали в руках стрелы и лук, но добычи нигде не было. Это значило, что девушка первой смогла подстрелить дичь. Улыбка озарила её румяное лицо. По венам разливалось приятное чувство счастья. — Я обогнала вас? — ответа не последовало, но растерянное лицо брата говорило без слов. — Серьёзно? Брат, ты помнишь, что обещал? — Ничего не говори, Фериде. — Ибрагим, ты был свидетелем нашего разговора. — Да, мой шехзаде, я помню, что вы согласились с госпожой. У вас была сделка. — Ибрагим, ты на чьей стороне? — На моей, потому что выиграла я. — Фериде, ну ты как это себе представляешь? Я должен флиртовать со своими подданными? Меня дома моя роза и сын ждут. — Хорошо, я приберегу этот козырь на потом. Когда мы вернулись дворец Манисы погрузился в суматоху. Наводился порядок, все служанки бегали из одного конца в другой. Гарем тоже не сидел на одном месте. Матушка распорядилась устроить праздник ведь ее дочь Хатидже только закончила траур по своему мужу и приезжает погостить. Сама госпожа всегда была не многословна, а брак сделал ее еще более молчаливой. Быть замужем за старика не самая хорошая участь, но неизбежная для властвующей династии. Во дворце играла музыка. Наложницы танцевали восточные танцы. Фериде на ум сразу пришел один слуга во дворце Топкапы. Некий Сюмбюль - ага, всегда вызывал в ней улыбку. Он всегда зависал на кухне. Такой забавный евнух ей встречался впервые. Танцы вселяли в госпожу воспоминания о самой яркой из сестер.

***

Гарем заливался смехом и радостью. Сегодня праздновали рождение новорожденной Шах-и-Хубан. Для юной госпожи было не понятно, почему мама, брат и сестренка были в другом санджаке? А праздник посвященный им был без них. Она от скуки крутила пряди черных как смола волос. Музыка и танцы не давали ей веселья. Лишь жаренные каштаны услаждали ее душу. Тут Фатьма решила, что празник и вправду очень скучный. Встала и быстро прошла к девушкам, что играют на инструментах. В один миг заиграла очень весёлая музыка. Смех сестры раздался по всему гарему. Бейхан последовала за ней и начала танцевать. Хатидже и Фериде сидели и с недопонимание смотрели на них. Вдруг Фатьма взяла своих сестер за руки и повлекла в середину гарема. Если уж дана такая возможность то почему бы ее не использовать. Как там учил евнух? Влево, вправо и поклон. Такой красивый танец, для семилетней девочки, был нелепым, но это лучше чем сидеть и есть каштаны. Фатьма взяла ее за руки и закрутила вокруг. Смех раздался по всему дворцу.

***

Веселье утихло, когда в гарем зашла служанка. Все глаза с интересом смотрели на девушку, державшую письмо в руках. — Госпожа, — Мелике подбежала ко мне, запыхавшись, с конвертом в руках. — Из столицы. Срочное. Я взяла письмо. Сухой пергамент, сургучная печать с родовым знаком моего отца. Пальцы вдруг стали непослушными. Я сломала печать и развернула лист. Почерк не отцовский. Чужой, каллиграфически ровный — писал писарь. «Её величеству Фериде Султан. Султан Селим Хан заболел. Врачи говорят о тяжёлой горячке. Его величество зовёт вас. Приезжайте незамедлительно». Я перечитала три раза. Четвёртый — не понадобился. – Я еду в столицу! Отец требует меня там. – Фериде садись в карету и поезжай. – говорила матушка. — Мелике, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Седлай коня. Самого быстрого. — Госпожа, но Айше-Хавса султан сказала… — Мне плевать, что сказала моя матушка, — я уже бежала к конюшне. — Отец зовёт меня. Я не опоздаю.

***

Я Фериде Султан. Госпожа рожденная в месяц Рамадан. Свободолюбивая госпожа. Моя матушка вошла во дворец уже женой моего отца, как политический брак. Султан Селим тогда был еще шекзаде, когда в бегах скрылся с виду после неудачного бунта. Он укрылся в крымском ханстве, где семья Гереев приняла его как родного. Вскоре мой дед - Султан Баязид отрекся от престола и передал его моему отцу, дабы избежать гражданской войны. Мой отец достаточно жестокий человек, он сам приказал убить своего отца, моего деда. Его ослепляла власть на столько, что он даже присылал брату Сулейману отравленный кафтан. Думал если обвинят другого, то не подумают на него. Но все знают на что он способен ради власти. Айше-Хафса султан любила султана, но любил ли он ее, никто не знал. Она не страдала как многие жены других султанов от ночей с наложницами. Все потому, что отцу ничего этого не нужно было, ему нужна была власть. Он был холоден ко всем, особенно к брату. Сестренку Шах-и-Хубан он видел лишь один раз, на имянаречение. Она родилась в Манисе и все детство провела здесь. Когда моему брату исполнилось 15 лет в 1509 году ему уже пора было отправляться в санджаки. Мне тогда было только 7 лет. Я не хотела оставаться одна, но по правилам мать шекзаде должна была уезжать вместе с сыном. Там она сделала много добрых дел. Но тогда я одна с сестрами осталась в огромном дворце, где каждый день плелись интриги и завистью прогнили стены. Я не хотела оставаться здесь с отцом. Он был груб и строг, но всегда баловал и прощал меня, сестры иногда могли блеснуть чувством зависти, но не одна не показала это открыто. Я испытываю смешанные чувства к своему отцу, я ненавижу его зато что пытался отравить моего любимого брата, но любила за его ласку и доброту ко мне. В свою очередь султан любил меня, поэтому уехать из дворца было затруднительно. Но все же в 13 лет я отправилась к матушке в Манису. Но только с одним условием, я должна была приезжать во дворец Топкапы раз в два месяца. Сестры остались жить там. Так я и переехала к матушке. Как только я переехала в 1515 году Бейхан и Фатьму выдали замуж. Бейхан была влюблена в Ферхата-пашу и просила Айше-Хафсу султан помочь ей. После свадьбы она уехала в Семидирне. Что про Фатьму, ничего не известно. Она просто быстро уехала с мужем в Антанью. Еще через несколько лет отец выдал замуж и Хатидже. За старого визиря, который после свадьбы схватил инфаркт и он умер. С тех пор Хатидже соблюдала траур и только сейчас смогла приехать к нам. Я люблю свободу и это я почувствовала когда приехала в Манису. За пределы дворца я начала выходить вместе с братом и его другом Ибрагимом. Мне приходилось долго их упрашивать, чтобы они научили меня стрелять из лука. Тогда я начала ездить с ними на охоту. Конечно в тайне от матери, а то тогда бы разразился большой скандал. Я не была похожа на Хатидже и Шах-и-Хубан. Они все время занимались вышивкой и учебой. А я не такая, мне нужна была свобода.

***

Такая вот моя история и прямо сейчас я еду самым коротким путем так называемый дом. Сквозь деревья, по полям. Я не помню, сколько часов скакала. Знаю только, что конь подо мной взмок и начал хрипеть, но я не останавливалась. Дорога из Манисы в Стамбул — долгая, даже если ехать в карете с перекладными. А я скакала одна, без сопровождения, в мужском седле, в плаще, накинутом поверх простого дорожного платья. Ветки хлестали по лицу. Солнце поднималось всё выше, жарило нещадно. Пот заливал глаза. Но я не останавливалась. В моей голове крутились обрывки воспоминаний. Как отец учил меня держать кинжал — мне было пять, и я чуть не отрезала себе палец, а он рассмеялся своим громким, раскатистым смехом и сказал: «В следующий раз получится». Как он подарил мне на восьмилетие сокола — белую птицу с острыми глазами. «Она свободна, как и ты, ласточка моя. Никогда не сажай её в клетку». Как он стоял у окна, когда я уезжала в Манису, и я видела его силуэт — одинокий, застывший. У меня было такое чувство, будто он плакал, но Селим не был способен на слезы. Кто угодно, но не он. В Топкапы я влетела, когда уже начинало темнеть. Стража узнала меня — как не узнать султаншу с чёрными волосами, растрёпанными, с пересохшими губами и горячечным блеском в глазах. — Он жив? — спросила я у первого, кто попался на пути. — Султан жив? — Да, госпожа, — поклонился придворный. — Но без сознания. Лекари не… Я не стала слушать дальше. Я бежала по коридорам, которые помнила с детства. Бежала мимо фонтанов, мимо гаремных дверей, мимо удивлённых служанок, которые никогда не видели султаншу в таком виде. Дверь в отцовские покои была приоткрыта. Я толкнула её и вошла. Тяжелый запах болезни ударил в нос. Пахло травами, ладаном, потом и ещё чем-то — горьким, кислым, чем пахнут смертельно больные люди. Отец лежал на кровати. Султан Селим — Грозный, тот, перед кем дрожала вся империя, — лежал на подушках белый, как полотно, с закрытыми глазами и впалыми щеками. Его борода, когда-то густая и чёрная, теперь казалась седой и редкой. Грудь вздымалась тяжело, неровно, с присвистом. — Отец, — прошептала я, подходя к постели. Он не ответил. Не открыл глаза. Я опустилась на колени у изголовья, взяла его руку — горячую, сухую, с тонкой, почти прозрачной кожей, — и прижалась к ней лбом. — Я приехала, — сказала я. — Ты звал меня, и я приехала. Теперь ты должен поправиться. Слышишь? Никакого ответа. Только тяжёлое дыхание и ровный стук моего собственного сердца, которое, казалось, билось где-то в горле. Я не выходила из его покоев трое суток. Спала на тахте в углу, просыпаясь каждый раз, когда отец начинал бредить. Иногда он говорил по-крымски — там прошла его юность, там он научился пить вино и убивать врагов. Иногда звал свою мать, умершую много лет назад. Иногда смеялся во сне — страшно, надрывно, как в те времена, когда ещё был силён. Я поила его водой, когда он приходил в себя на несколько минут. Протирала лоб влажной тканью, когда температура поднималась. Гнала лекарей, когда они говорили, что «всё в воле Аллаха». — Не смей умирать, — шептала я ему в ухо. — Ты обещал меня к охоте научить стрелять из лука на скаку. Ты обещал, что подаришь мне свой кинжал, когда мне исполнится двадцать. Ты не имеешь права умирать, не выполнив обещаний. На третьи сутки я задремала, сидя у изголовья, и мне приснился сон. Что мы с отцом стоим на берегу моря, и он смеётся — громко, свободно, как в те редкие минуты, когда не был султаном, а был просто моим отцом. — Ты выросла, ласточка, — сказал он во сне. — Тебя уже не посадить в клетку. — Я сама построю себе клетку, — ответила я. — Только не умирай. Он покачал головой и растворился в тумане. Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам. Отец смотрел на меня. Его глаза — чёрные, глубокие, когда-то прожигавшие насквозь — теперь были мутными и усталыми. Но они смотрели на меня. Узнавали. — Фериде, — прошептал он. Голос сел, превратился в шёпот. — Ты здесь. — Я здесь, отец, — я сжала его руку. — Я приехала, как ты велел. Он долго молчал. Просто смотрел на меня, водил взглядом по моему лицу — по чёрным волосам, которые я не заплетала все эти дни, по голубым глазам, которые, говорят, достались мне от его матери. — Красивая, — сказал он наконец. — Как и была. — Отец, — я почувствовала, что слёзы снова текут. — Лекари говорят, что ты поправишься. Нужно только… — Я не поправлюсь, — перебил он. И в этом шёпоте всё ещё слышалась сталь. Старая, потускневшая, но сталь. — Не говори так… — Послушай меня, Фериде, — он попытался приподняться, но сил не хватило. Упал обратно на подушку. — Послушай и запомни. Я замерла. — Я прожил жизнь, полную крови. Я убил своего отца, — его голос не дрогнул. — Я убивал братьев. Я присылал отравленный кафтан твоему брату. Я был чудовищем, Фериде. Я знаю. Я промолчала, не знала что сказать. Ведь это все правда. Но когда — Потому что ты — единственное, что у меня осталось от человека, — он закрыл глаза на мгновение. — Когда я смотрел на тебя, я вспоминал, каково это — не быть султаном. Каково это — просто любить. И не желать никому смерти. Я плакала. Плакала в голос, как маленькая девочка, которой я когда-то была. — Не умирай, — только и могла повторять я. — Не умирай. Он открыл глаза. В них мелькнула усмешка — знакомая, от которой в детстве у меня всегда теплело на душе. — Ты плачешь, — сказал он. — Моя ласточка плачет. Я не хотел этого видеть. Он прогнал меня на следующее утро. Не грубо. Не с криком. Он просто открыл глаза, посмотрел на меня, сидящую у изголовья, и сказал тихо, но твёрдо: — Уезжай, Фериде. Я не поверила своим ушам. — Что? — Уезжай, — повторил он. — Сейчас же. Соберись и уезжай обратно в Манису. — Отец, ты бредишь, — я встала. — Я не оставлю тебя в таком состоянии. — Я не брежу, — он попытался приподняться на локтях. Лицо его покрылось красными пятнами от напряжения. — Я требую. Как султан. Как твой отец. Уезжай. — Почему?! — я едва сдерживала крик. — Я приехала, потому что ты звал меня! Я трое суток не спала, скакала без остановки, чтобы быть рядом! А теперь ты меня гонишь? Он смотрел на меня. В его глазах — усталость, боль и что-то ещё. Что-то, что я не могла понять. — Ты не должна видеть меня таким, — сказал он наконец. — Слабым. Беспомощным. Забудь меня таким, каким я был. Но не таким. — Это глупо! — Уезжай, — его голос надломился. — Я не хочу, чтобы моя дочь запомнила меня таким. Я хочу, чтобы ты помнила меня верхом на коне. С соколом на руке. С кинжалом, которым я учил тебя владеть. — Глупости… — Фериде, — он взял меня за подбородок — слабо, но всё ещё твёрдо. — Если ты меня любишь, ты сделаешь это. Уедешь. И будешь помнить меня таким, каким я был. Не таким. – Все равно не уйду. – упрямо повторила я. – Стража! – из-за двери появились два стражника. – Уведите ее. Так я уехала из дворца, больше я не появлялась в Топкапы. И не отправляла писем султану. «Отец, ты прогнал меня, потому что не хотел, чтобы я видела твою слабость. Но ты не понял главного — твоя слабость была нужна мне. Потому что она доказывала, что ты — человек. Не султан. Не тиран. Не убийца. Просто человек. Мой отец».

***

Спустя 3 месяца.

– Сегодня на рынке ничего интересного не было. Даже того старичка сегодня не оказалось. Скукота. – снимая капюшон плаща, говорила девушка. – Госпожа, вам не стоит выходить из дворца. Это же не подлежит порядку. – беря в руки плащ, говорила хатун. – Порядок, порядок. Один лишь порядок. Мне скучно сидеть целый день во дворце. Я не хочу, как Хатидже, сидеть и вышивать. – Госпожа, но Айше-Хафса султан может узнать, тогда вам точно не сдобровать. – Мелике. Матушка ничего не узнает если ты ей ничего не скажешь. Тем более она занята гаремом моего брата. – с хитрой улыбкой говорила госпожа. – Но если Дайе хатун узнает? – Мелике, прекрати волноваться, никто ничего не узнает. Я ношу платок на лице и представляюсь другим именем. Ты же подкупаешь лекорок? – приподнимает бровь девушка. – Да. – Тогда нечего переживать. Для всех слуг я родственница одной из лекорок. Не один стражник не додумается, что сама дочь султана выйдет за пределы дворца. – Госпожа не хотите ли вы чего-нибудь? – Хочу клюквенный шербет. – не успела служанка выйти как в дверь постучали. – Входите! – Фериде султан, вас зовет к себе Айше-Хафса султан. – в поклоне говорила служанка. И по зову я отправилась к своей матушке. Идя по многочисленным коридорам, пересекая гарем держу путь к ее покоям. Каменные стены отдавали холодом, олицитворяя всю грубость и жестокость этого места. Очень большой дворец, хотя этот не сравнится с огромным Топкапы. Поэтому я начала напрашиваться на охоту с отцом и братом. Когда охоты долго не было и меня никуда не брали, я набралась смелости выходить в люди. Мелике подкупила местных лекорок, чтобы говорили, что я родственница одной из них. Так я надевала платок на лицо и выходила спокойно в город. И вот в прекрасный солнечный осенний день я тоже прогуливалась в городе. – Матушка, как ваше самочувствие? – заходя в покои и поклоняясь, говорила я. – Фериде присаживайся, у меня есть вести из дворца. – рядом уже сидела Хатидже и Шах. На полу сидели Гюльфем и Махидевран. – Что же вы такого хотели сказать матушка, что всех собрали. – Вести печальные, султан Селим скончался сегодня ночью. – у меня не было замирания в сердце, просто тоска, как по родителю. Хатидже начала плакать, а Гюльфем с Махидевран пытались ее успокоить. Матушка, как положено самой старшей, гордо держала голову. Хотя я знала, что сейчас у нее обрушивается весь мир. Только Шах сидела и вроде пыталась заплакать, но не могла, а как можно плакать по тому кого никогда не видела? Не слышала его грозного голоса? Она слышала об отце только из уст матушки и сестер. А как не плакать мне? Я даже и не заметила, как слеза покатилась по моей щеке. Все таки, как бы я этого не отрицала, я любила своего отца. Самые яркие моменты с ним проплывали в моей голове. Как он усаживал меня на колени и мы смотрели на походную карту. Как он шутил и гладил меня по голове. Я просто вдохну свежий воздух и все пройдет. Но почему, оказавшись на балконе, слезы продолжают идти ручьем? Почему сердце сжимается от боли и тоски. Кто-нибудь помогите! Я задыхаюсь.

***

Сидя в карете, мы уже ехали во дворец Топкапы. Спина уже затекла, а нам оставалось быть в дороге еще пол дня. Брату о смерти повелителя сообщили сегодня на охоте. И наверное он уже в пути. Мне хотелось узнать реакцию брата на смерть того, кто пытался его убить. Но брат никогда не был похож на отца, он был добрый, душевный и спокойный. Во дворце нас встретили слуги и провели в свои, уже подготовленные, покои. Там я с разбегу прыгнула на большую кровать. Ну вот и тот самый большой дворец в котором я чувствую себя как в темнице. Сегодня все будут заняты поэтому будет хорошей идеей если я пойду и осмотрюсь в городе. Прежде мне не доводилось осмотреть сам Константинополь так, как к моей персоне было пристальное внимание из-за султана. Теперь свобода действия мне обеспечена. Но как всегда моим планам не было суждено сбыться. Матушка позвала к себе посидеть. Поболтать о том, о сем. – Валиде. – поклонилась матушке. – Доченька, проходи, посиди со мной. – похлопала по месту рядом с ней. – А где же Хатидже? – Она на балконе вместе с Гюльфем. Она в последнее время стала замкнутой и молчаливой. – Она повзрослела после смерти мужа. – ага, конечно. Как тут не повзрослеть когда тебя выдают за старика. Она не видела ее слез, а я ее успокаивала чуть ли не каждый день. – Она и раньше была скупа на слова. – Ты права. Она с Фатьмой как будто две противоположности. – усмехнулась валиде. – Это да. Как вспомню какое веселье всегда организовывала. – усмехнулась нахлынувшим воспоминаниям. – Я беспокоюсь за Шах. Она в Манисе совсем одна. – грустно заметила я. – Она провела там все свое детство, естественно что она не захотела уезжать. Да и Сулейман это одобрил. – она смотрела в окно и закусывая губу, озвучила мне весть, которая ошарашила меня. – Твой покойный отец, уже распорядился о ее замужестве. – Что? О замужестве? – моему удивлению не было предела. Она же еще совсем мала. – Через три года ей исполнится 14 и она должна будет выйти замуж за какого-то Лютфи пашу. Сейчас он в Египте. – А что же брат, он знает? – Он никак не может повлиять на это. Договор уже подписан. – Шах, сестренка. За что же ей это? – Она уже знает это и приняла его как долг отцу. Ты же знаешь она всегда очень сильно любила отца. – любила отца, которого никогда не видела. – Прошу прощения матушка, но я хотела бы отправиться на балкон. Если разрешите. – Конечно Фериде. Ступай. Отец, снова доставляет боль. Как же он до своей смерти не отдал приказ о моем замужестве? Я не хочу выходить замуж еще ближайшие пять лет. И влюбляться тоже не хочу. Выйдя на балкон, я увидела Хатидже и Гюльфем. Хатидже сидела и смотрела вдаль, а Гюльфем делала вышивку, сидя на подушке подле сестры. – Фериде. – весело произнесла Хатидже. – Госпожа. – поклонилась Гюльфем. – Хатидже, у тебя все хорошо? – присела рядом. – Да сестра, лучше не бывает. Родной запах Босфора освежает. – Госпожа, сегодня и правда замечательный день. – добавила Гюльфем. – Гюльфем, ты опять вышиваешь? Что на этот раз? – заинтересованно посмотрела на полотно. – Тюльпаны? Как красиво. Мне бы твой терпение Гюльфем. – Госпожа, вы преувеличиваете. Вы тоже хорошо вышиваете. Я видела ваши работы. – Им триса лет в обед. Тогда меня заставляла матушка. – засмеялась я. – Да, помню. – с улыбкой произнесла Хатидже. – Гюльфем, ты представляешь? Сидела со слезами, с исколотыми пальцами и говорила матушке, что больше не может. А матушка смотрела и говорила, что госпожа должна учиться терпению. – смеялась сестра. – Госпожа, для такого обучения вы очень хорошо вышивали. – засмеялись все. – А что это у вас в кувшине? – Клюквенный шербет, Фериде. – ответила сестра. – Да ладно?! Вы не представляете как сильно я его весь день хотела. Поэтому простите мне мою наглость, но я хотела бы его испить. – сестра засмеялась, а Гюльфем подхватила. Уже было достаточно поздно, поэтому я направилась в свои покои. Глаза слепались от насыщенного дня. Пройдя в свои покои я прыгнула на кровать и разлеглась в форме звездочки. Да чего же сладко. Мягкая кровать и чистая постель. Ничего не дает такого хорошего настроения, как этот покой. Утро. Сейчас вся моя семья стоит в башне и наблюдает за братом. Сегодня он официально станет султаном Османской Империи. Я не могу сдержать улыбки, сидит на троне такой важный. Визири целуют ему одежды и кланятся. А я помню как мелкая бегала за ним с лягушкой в руках.

***

– Братик, смотри что у меня в руках. – Фериде, не мешай, мне нужно закончить задание которое дал мне учитель. – не поднимал головы Сулейман. – Братик, ну посмотри. – надула губки и сделала жалобный голос. – Ладно, что у тебя там? – поднял наконец голову. – Это я нашла в саду, когда гуляла с мамой.– протянула руки. – А-а-а-а, Фериде убери ее отсюда. – Братик тебе уже 13 лет, а ты боишься простой лягушки? – подошла ближе. – Слушай, а ты знала, что если держать ее в руках у тебя бородавки будут. – уходил от меня брат. – Не правда. – срываясь на бег говорила я. – Нет, не подходи ко мне. – начал убегать брат.

***

Хорошее было время, тогда брату пришлось от меня бегать по всему дворцу, пока я не потеряла лягушка. Сулейману потом было страшно передвигаться по дворцу в одиночку. А сейчас он сидит прямо как отец. Важный, холодный и упрямый наш султан. Надеюсь его правление будет долгим и могущественным. День проходил очень медленно и утомительно. Все время провела за разговорами с матушкой и Хатидже. Гюльфем рядом сидела и вышивала, иногда что-то вставляла в разговор. Очень приятная девушка, заслужила расположения моей семьи, да и мое тоже. Покинув покои Валиде султан, я направилась к себе. Но вспомнила, что будут пускать салюты и отправилась к брату в покои. – Повелитель. – зашла на балкон и поклонилась. – Я не помешаю вам? – Фериде! Сокровище мое. Проходи, садись. – показал на кресло рядом брат. – Фериде Султан. – поклонился мне Ибрагим. – Ибрагим, как тебе Стамбул? – Величественный город, госпожа. Особенно этот вид на Босфор очаровывает. – Согласна, всегда любила смотреть с этого балкона на город. – Фериде, почему ты не с матушкой и сестрой? – Сулейман ты же знаешь меня. Там ужасно скучно. – взяла в рот ягодку от винограда. – Тем более я обижена, ты не взял меня на охоту, говорят вы тогда поймали много дичи. – Хаха, сестра моя. – ухмылялся султан. – Тогда матушка бы узнала, что ты нарушаешь правила дворца. – О да, я даже боюсь представить какой скандал она устроила бы. – усмехнулась в ответ. – Ибрагим, твоего сокола было видно с кареты. – Госпожа, я поражаюсь вашему зрению и памяти. Как вы смогли понять, что это мой сокол. В лесу их около сотни. – не мог скрыть удивления мужчина. Сулейман же наблюдал за нами, кидая в рот ягоды винограда. – У твоего сокола другой вид. Он более светлый, чем его сородичи. – Да Ибрагим, моя сестра если бы была мужчиной заняла бы мое место. И я бы никогда не сомневался бы в ее способностях поднять империю. – молодой султан с улыбкой смотрел на сестру. – Брат, зачем ты так меня смущаешь? – встала и пошла ближе к переграде. Начали пускать салюты. Все небо было украшено красным и золотым свечением. Все таки кто же этот человек, который придумал эту невероятно красивое развлечение? Стоя на балконе, когда ветер играет с прядями волос это выглядит еще более великолепно. – Ибрагим о чем же ты так задумался, что говорят звезды? – Повелитель, я думаю о том как долго вы ждали этого момента. – Мы! Мы этого ждали. Теперь у нас много дел. Мы должны сделать эту империю самой сильной в мире. – Аминь. – сказала я. – Аминь. – повторил Ибрагим. – Султан Сулейман. К вам пришел главный визирь и просит об аудиенции. – зашел стражник. – Пожалуй, мне пора. Я пройду через покои. Хорошей ночи повелитель. – И тебе Фериде. Я было уже заходила в покои брата, но решила обернуться. Ибрагим все еще смотрел в мою сторону и он поклонился, в ответ я кивнула и кинула на него взгляд. На одно мгновение он посмотрел в мои глаза, а потом спустил свой взор ниже и тут же отвернулся. Я поспешила уйти из этих покоев. Ухмыльнувшись я пошла собираться к прогулке по городу. Уже была поздний вечер, поэтому все должны были улечься спать, но сегодня видимо был не мой день. Все суетились, сегодня привезли новых рабынь. Ну и ладно, сегодня все равно внимание будет сконцентрировано на девушек. Уже было поздно, но спать не хотелось. Я направилась к себе, переоделась, накинула плащ, замотала лицо платком — и выскользнула из дворца. Константинополь ночью пах свободой. Морской воздух пленил меня ещё с детства, когда я только начала сбегать. Звёзды сегодня светили особенно ярко. Я вышла к берегу Босфора, села на холодные камни и смотрела на воду. Успокаивая душу свежим ветром морской волны, я просидела так около часа. А потом отправилась обратно — но в темноте заплутала и забрела к местной таверне. Запах пьяных мужчин ударил в нос. Нужно побыстрее уходить отсюда. — Эй, девица, заходи сюда! — крикнул мужик, выходящий из таверны. Ему что, мало тех девиц, что там присутствуют? Я ускорила шаг и направилась в сторону, где, как мне казалось, был дворец. Но тот человек догнал меня и схватил за руку. Я пыталась вырваться — всё тщетно. Он дышал перегаром, что-то бормотал, пытался дотянуться до моей груди. И в этот момент чья-то сильная рука перехватила его за шкирку и отшвырнула в грязь. Я подняла глаза. Передо мной стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмном плаще. Он ловко — даже не глядя на поверженного пьяницу — приставил к его горлу кинжал. — Если ещё раз увижу тебя рядом с ней, вырежу язык и скормлю собакам, — сказал он тихо, но с такой сталью в голосе, что пьяница, заикаясь, пополз прочь. Потом мужчина повернулся ко мне. — Вы в порядке, госпожа? — спросил он. Голос низкий, хрипловатый, с едва заметной усмешкой. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Луна осветила его лицо — острые скулы, прямой нос, тёмные глаза с длинными ресницами. Он был красив. Опасной, дикой красотой. — Я… да. Всё хорошо, — наконец выдавила я. — Спасибо. — Не стоит, — он убрал кинжал. — Чем я могу отплатить? — спросила я, пытаясь взять себя в руки. Голос должен звучать твёрдо. Я — дочь султана. Я не должна дрожать перед незнакомцем. Но почему-то внутри всё трепетало. — Поверьте, мне ничего не надо, — он чуть склонил голову. — Но могу ли я спросить, что такая молодая девушка делает в такое время на улице? — Я вышла прогуляться. Сегодня был тяжёлый день. А потом немного заблудилась. — Тогда давай я тебя провожу. — Нет, не стоит. — Стоит, — в его голосе снова появилась та лёгкая насмешка. — Я возьму это предложение как оплату за спасение. Она ещё в силе? — Вы… вы нахал! — я отвернулась и быстро пошла вперёд, в непонятном направлении. — Куда же ты пойдешь, если дороги не знаешь? — крикнул он мне вслед. — Без тебя разберусь! Бесстыжий! — Я? А разве бесстыжий не тот, кто лежит сейчас на земле? Я же тебя спас. — Тц… Какой ты надоедливый. — А ты неблагодарный птенчик. — Как ты смеешь?! Какой я тебе птенчик? — я резко обернулась и чуть не столкнулась с ним лбами. Он стоял в двух шагах. Его глаза — карие, с золотистыми искрами — смотрели прямо на меня. — А ты оказываешься не только неблагодарным птенчиком, но ещё и злым, — улыбка не сходила с его лица. Эта улыбка бесила меня до дрожи. — Прекрати! Не какой я тебе птенчик. Женщин своих так называй, а я тебе никто. — Ммм… Да ты бунтарка. — Оставь меня. Я сама дойду. — Ты же путь не знаешь. Я правду говорю? Я ничего не ответила, зашагав в темноту. — Ну хорошо, — крикнул он. — Иди сама. Никто тебя больше спасать не будет. — Ты… ты такой надоедливый, — я остановилась. Выдохнула. — Ладно. Признаюсь. Я не знаю пути. — Тогда прошу, скажи, куда тебе надо. Я знаю этот город, как свои пять пальцев. — Во дворец. Его брови удивлённо взлетели вверх. — Во дворец? — Да. Я помогаю своей родственницы, лекарством занимаюсь. Он помолчал секунду, разглядывая меня. Потом кивнул. — Хорошо. Пойдём, я тебя провожу. Мы шли молча. Я смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он ступает по узким улочкам. Тепло непонятного чувства разливалось по телу. Хотелось спросить его имя. О чём-то заговорить. Но язык не слушался. — Как тебя зовут? — спросил он первым. — Зачем задавать этот вопрос, если мы больше не увидимся? — Странная ты. Для приличия. Мне же нужно знать, кого я спас, — сказал он с ехидством. — Спас бы кто-нибудь меня от тебя, — закатила я глаза. Он рассмеялся — низко, приятно. От этого смеха у меня почему-то потеплело в груди. — У тебя красивый голос, — сказал он. — О Аллах, — вздохнула я. — Ладно. Но для начала скажи, как зовут тебя. Я же должна знать своего спасителя. — Малкочоглу Бали Бей, — ответил он, и в его голосе прозвучала гордость. Я повторила имя про себя. Малкочоглу Бали Бей. Красивое. — Хорошо. Я Фериде. Зачем я сказала настоящее имя? Нужно было назваться вымышленным — как всегда. Но почему-то перед этим мужчиной не хотелось врать. Он ничего не сказал. Только кивнул. Мы подошли к стене дворца, и я жестом показала, что дальше пойду сама. — Прощай, Фериде, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только что-то тёплое, почти ласковое. — В следующий раз не ходи одна в такие места. — В следующий раз? — усмехнулась я. — Ты так уверен, что он будет? Он улыбнулся — в последний раз — и исчез в темноте. Я постояла ещё минуту, прижимая руку к груди. Сердце билось так, будто я пробежала весь Стамбул. Малкочоглу Бали Бей. Я запомню это имя.

***

Утром я решила пойти к матушке за благословением. Мне хотелось развеяться, поэтому я пошла через гарем — там открыто небо и свежий воздух всегда прекрасен. Но кто же знал, что я попаду в то самое время, когда брат будет проходить по делам. Сердце моё как чуяло: что-то сегодня должно случиться интересное. — Султан Сулейман! — крикнула рыжая девушка. А потом — всё как в тумане. Она упала. Прямо на руки брату. Её рыжие волосы разметались по его плечам, лицо было бледным, как полотно. Но даже в обмороке она была прекрасна — какой-то дикой, неукротимой красотой. Сулейман смотрел на неё так, будто держал в руках всё своё будущее. Я стояла в стороне, наблюдая. И вдруг поняла: эта девушка изменит всё. Она изменит гарем. Она изменит моего брата. И мне захотелось с ней познакомиться. Когда интересный инцидент закончился и рыжую девушку отнесли в гарем, я смогла зайти в покои Валиде. – Матушка. Вы в хорошем здравии? – Фериде, дочка. Сегодня прекрасный день. Вот вот должны прибыть Мустафа и Махидевран. Я так по внуку соскучилась. – не могла сдержать улыбки Валиде. – Неужели я наконец-то увижу своего племянника? Как же давно его не видела. В покои вошла Хатидже, она улыбнулась мне и поклонилась матушке. Через некоторое время в поки вошли и Махидевран с Мустафой. Супруга султана была очень красива, как и всегда. Мустафа всегда был непоседой и даже сейчас он не устал с дороги. – Мустафа. Рассказывай чем ты таким интересным занимался в дороге? – Ничем тетушка Фериде. В окно смотрел и все. – Он много расспрашивал о столице и об отце, госпожа. – молвила Махидевран. – Где мой папа? Я хочу к нему. – Мустафа, он сейчас занят. Скоро вы встретитесь. – успокаивала его Валиде. – Разве это не мой дворец. Я приказал вам. Вы должны отвести меня к нему. – разъярённое лицо матушки нужно было видеть. Она отчитала племянника и его мать. А я вскоре ушла по особо важным делам. Зайдя в свои покои я начала искать свою служанку. – Мелике. – Да госпожа. – Готовь одежду. – Госпожа. Добром это не кончится. – беспокоилась личная служанка. – Мелике. Цветик ты мой, сколько раз говорить? Решать буду только я. С тебя никто не спросит. – Но госпожа. – Мелике, ты с самого начала была со мной. Всегда участвовала в моих проделках, за это я тебе благодарна. Но не беспокойся, я спрячусь за кем-то из евнухов. Никто и не заметит. – Кстати, Мелике, сделаешь кое-что? Успокоив свою эмоциональную служанку я направилась на встречу музыке. Сегодня должен быть хороший вечер. Сердце чует, все пройдет прекрасно. Я нарядилась в одежду евнухов и убрала волосы в колпак. Приоткрыв покои, в которых проходил праздник для брата, я тихонько пробралась в них. Спрятавшись за одним из евнухов, с интересом наблюдала за еще только начавшимся праздником. Рядом стоял поднос и стащив немного ягодок засунула себе в рот. Ибрагим и брат переглядывались и что-то друг другу говорили. Но вдруг друг султана обернулся, а моя реакция сильно запоздала и спрятаться я не успела. Его удивленный взгляд бросился на меня, а мой на него. Мгновение и я уже оказалась за дверью. Ибрагим аккуратно держал меня за руку. Помедлив он отпустил ее и поклонился. – Простите госпожа мою грубость. – во дворце запрещено, мужчинам нельзя трогать султанскую семью. – Но, что вы здесь делаете? А если султан заметит? – ну вот нормальный мужчина, не обращается ко мне на "ты", в отличие от кое-кого. – Ибрагим. Я же хорошо замаскировалась, правда? – покрутилась вокруг своей оси перед ним. Да этот жест не приемлет госпоже, как мне, но Ибрагим мне как брат. Я знакома с ним с самого детства. – Госпожа, я вижу. – его щеки покрылись блеклым румянцем. – Но если султан увидит? Лучше бы вам пойти к себе в покои. – Я что зря все это устроила? Мне скучно Ибрагим. Ничего интересного во дворце нет. – Но госпожа. – Ибрагим, сейчас все веселье пропущу из-за тебя. Смотри, там уже музыка другая играет, танцы начались. – пыталась обойти его. – Фериде султан, нельзя. – преградил путь мне он. – Потом разберемся, что можно, а что нельзя. – обошла мужчину и пошла обратно в покои, где проходил праздник. Я зашла как раз тогда, когда девушка с рыжими волосами танцевала по середине комнаты. Изгибы ее тела были плавными и нежными. Сразу понятно, кто был ее учителем. Сюмбюль-ага умеет учить танцам. Брат не мог отвести взгляд от танцовщицы. Девушка очень притягательной внешности, необычной для турков. Это же она, та девушка, которая в коридоре упала в оброк Сулейману на руки. Какова же интересная особа. Желание с ней познакомиться с каждым движением усиливалось. Мне обязательно нужно с ней увидеться. — Он пропал, — прошептала я. — Не только он, — раздался голос у самого уха. – Ты про ту девушку? Да, ты посмотри на них. А какие взгляды они кидают на друг друга! Я стояла в тени колонны. Смотрела на танцующую Хюррем. На брата, который уже не видел никого, кроме неё. И думала о Малкочоглу Бали Бее. «Ласточка, — мысленно позвал его голос. — Неблагодарный птенчик». Я усмехнулась. Нет, Бали Бей. Я не птенчик. Я — буря. И бури не сидят в клетках.