Ласточка

Стамбул просыпался медленно, как сытая кошка, потягивающаяся в лучах солнца. Топкапы гудел — вчерашний праздник в честь восшествия Сулеймана всё ещё отзывался в коридорах запахом жареного мяса, сладостей и сотен свечей, которые догорели до самого утра. Фериде лежала на кровати, уставившись в потолок. На груди — тяжёлый камень. — Госпожа, — Мелике вошла бесшумно, но голос её прозвучал как выстрел. — Вам нужно вставать. Валиде Султан прислала служанку. Ждёт вас к завтраку. — Скажи, что я больна, — буркнула Фериде, отворачиваясь к стене. — Нельзя. Фериде села. Взгляд — пустой, но внутри всё кипит. — Пусть Хатидже идёт. Или Шах. Ах да, Шах в Манисе, — усмехнулась она. — Все в Манисе. Только я здесь, в этой клетке. — Госпожа, не начинайте снова, — вздохнула Мелике. – Ладно, готовь то белое платье. Пару штрихов над собой и я уже шла по коридорам дворца в самые большие покои во дворце, конечно после султанских покоев. Валиде встретила меня в хорошем настроении. Потом подошла Хатидже с Гюльфем, а за ними должна была прийти Махидевран. — Фериде, о чём ты задумалась? — кладя в рот хлеб, спросила Валиде. — По сёстрам соскучилась. — Я тоже по ним соскучилась. Нужно бы им письма написать. А ты, Хатидже? — Матушка, вы что-то сказали? — Хатидже словно очнулась от глубокого сна. — Хатидже, дочка. Ты стала очень задумчивой. — Простите меня. Мустафу вспоминала. Надо пойти с ним погулять. — Валиде, если вы разрешите, я бы хотела навестить сестру в Манисе, — сказала я, чувствуя, как внутри загорается маленький огонёк надежды. — Я соскучилась по сестре и по той местности. — Дочка, сейчас не время. Твой брат только взошёл на престол, негоже уезжать сейчас. — Валиде отпила шербет и посмотрела на меня долгим взглядом. — Но я согласна, поезжай туда через полгода. — Спасибо, Валиде. В этот момент в покои зашла Махидевран. Её лицо было грустным и усталым — последние недели давались ей нелегко. Она металась между радостью от того, что её сын теперь шехзаде, и страхом потерять расположение султана. — Валиде. Доброе утро. — Махидевран, проходи, садись. А где Мустафа? — Он с султаном пошли в сад. Мустафа всё время говорит о нём. Твердит, что скучает. — Он ребёнок, это естественно, — ответила Валиде, но в её голосе послышалась лёгкая тревога. Слишком сильная привязанность к отцу могла быть опасной. — Давно я с ним не гуляла. Соскучилась по племяннику, — взяла я кусочек лукума с тарелки. — Ему очень нравится балкон. Уверена, что сегодня вечером он тоже захочет поиграть на нём, — молвила фаворитка. — Да, пусть приходит. Мы с Гюльфем всегда там сидим. Он принесёт нам радость, — добавила Хатидже, и в её голосе впервые за долгое время послышалось что-то тёплое. — Валиде, если вы позволите, я бы хотела проветриться. С её позволения я пошла к себе в покои. Открыв двери своей комнаты, я позвала служанку. — Мелике. Ты выполнила то, о чём я просила? — Да, госпожа, — ответила она, и в её глазах мелькнуло любопытство. Я подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Мысли о мужчине не отпускали меня ни на минуту. Я прокручивала в голове каждую нашу встречу, каждое слово, каждый взгляд. Его голос, его смех, его глаза, которые смотрели на меня так, будто я была не просто девушкой, а целым миром. «Что со мной происходит?» — думала я. — «Я никогда не была такой. Никогда не ждала кого-то с таким нетерпением». — Госпожа, — отвлекла меня от тревожных мыслей Мелике. — Я привела её. — Хорошо, пусть проходит. Я встала с тахты и привела себя в порядок. Не успела я отвести руку от лица, как в покои зашла рыжеволосая девушка. — Госпожа, — поклонилась рабыня. — Проходи. Мне нужна помощь. Нужно разобрать и перебрать вон тот сундук, — дала указание, а сама села обратно у окна и начала наблюдать за девушкой. — Тебя как зовут? — Александра, госпожа. — Александра? Какое красивое имя. А что оно означает? — Сильная и одарённая умом, госпожа, — перебирая вещи, отвечала рыжеволосая девушка. Она достаточно хорошо владела турецким языком, но ошибки иногда были заметны — лёгкий акцент, неправильные падежи. — Откуда ты? — Я с запада, госпожа. На мою деревню напали татары. Всех убили, — рыжеволосая девушка пустила слезу и продолжала дальше копаться в сундуке. — Потом Крым, с Крыма — сюда. — Какое горе. Я помолюсь за покой твоих родителей. Девушка подняла на меня глаза и с удивлением спросила: — Почему вы так ко мне относитесь? Мой взгляд выражал недопонимание, и она продолжила: — Здесь есть Валиде Султан. Она не помиловала меня, злилась, ругала. А вы добрая. — Моя мать — довольно хорошая женщина. Если ты с ней поладишь, то она станет к тебе намного добрее, — я опустила взгляд на вещи в сундуке. — Вон те ткани и те украшения можешь забрать себе. Я их тебе отдаю. — Спасибо, госпожа. Но мне некуда их спрятать, девушки отобрать могут. — Да, ты права. Тогда пусть полежат здесь. — Госпожа, вы так добры ко мне. Вы единственная, кто так хорошо ко мне относится. Почему? — уже с расслабленным видом говорила девушка. Я посмотрела на неё. В её зелёных глазах горел тот же огонь, что я видела в своём отражении. Жажда жизни. Жажда свободы. Жажда быть замеченной. — Ты мне понравилась, — сказала я. — Теперь ты можешь идти. Завтра тоже приходи. Как только за девушкой закрылись двери, Мелике тут же бросилась ко мне. — Госпожа, когда я шла за этой рабыней, я увидела, как Гюльшах смотрела на неё с ненавистным взглядом. Она уже хотела к ней подойти, но я успела и передала ваше указание девушке. — Гюльшах? Это служанка Махидевран? — Да, госпожа. Она начала ей прислуживать, как только та стала фавориткой. Столько всего делала по приказу Махидевран Султан. — Ох, Махидевран, — я прикрыла глаза ладонями. — Это добром не кончится. Мелике, если будешь замечать что-то подозрительное в поведении Гюльшах, говори мне. — Слушаюсь, госпожа.

***

Сад Топкапы был самым красивым садом из всех, что я видела. Розы росли на каждом шагу — Валиде очень любила их. Всюду деревья, сейчас осень, поэтому всё пространство освещалось золотыми оттенками листьев. Воздух после тумана оставался очень свежим и холодным. Но красоты такой погоды никто не отнимал. В этот сад запрещено ходить простым рабам или рабыням. Сюда разрешён вход только султанской семье, её сопровождению и высокопоставленным людям. Поэтому нахождение здесь Ибрагима и Мустафы меня не удивило. Ибрагим любил Мустафу как собственного сына. Он воспитывал его с самого мальства — учил держаться в седле, читать карты, разбираться в политике. — Тетя! — увидел меня Мустафа и со всех ног бросился в объятия. — Мустафа! — я засмеялась от милого поведения своего племянника. — А ты не слишком легко одет в такую погоду? — Нет, тетя, мне очень хорошо. — Фериде Султан, — сделал поклон друг брата. — Ибрагим, — кивнула в ответ. — Чем вы тут занимаетесь? — Я хочу драться на мечах с охранниками, но Ибрагим говорит, что пока что можно только на игрушечной лошади ездить, — с надутыми щеками бубнил мальчик. — Ибрагим не разрешает тебе сражаться на мечах? — меня снова пробрал смех. — Как же он смеет? Ибрагим, как вы можете запрещать юному шехзаде? — Госпожа, я… — Мустафа, может, мне его проучить? — уже с ехидной улыбкой смотрела на свою жертву. — Ибрагим, иди сюда. — Фериде Султан, не надо. Помилуйте, — смеялся мужчина, пока я бегала за ним вокруг Мустафы. — Я своего племянника в обиду не дам. — Тетя, догоняй! — помогал мне поддержкой мальчик. — Фериде! — услышала я строгий голос. Обернувшись, увидела свою матушку. Она стояла на дорожке, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, которое я знала с детства — смесь разочарования и любви. — Валиде, — глубоко поклонился хранитель покоев. — Мустафа, тебе пора на занятия, — тянула руку стоявшая сзади Махидевран. — Мама, я не хочу. Я хочу с тетей и Ибрагимом играть. — Мустафа, слушай свою маму! Тебе нужно учиться, чтобы стать достойным наследником. Ступай. — Если разрешите, Валиде, я зайду к вам после того как отведу Мустафу к учителю. — Конечно, Махидевран. После того как фаворитка скрылась с виду, матушка продолжила: — Фериде, ты тоже сегодня зайди ко мне. Поговорим. — Конечно, матушка, — говорила я, зная, что меня ждёт в этом разговоре. — Ибрагим, ты занят? — обратилась я к мужчине, который стоял ниже травы, тише воды. — Теперь нет. Думал вернуться в кабинет и заниматься дворцовыми делами. — Не против, если я присоединюсь к тебе? — Ваша компания только скрасит мой вечер.

От лица Ибрагима

Ибрагим шёл рядом с Фериде и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на её профиль — точеный, как у монеты, с дерзко вздёрнутым носом и длинными чёрными ресницами — и думал о том, как сильно он её любит. Он любил её с детства. С того самого дня, когда она, десятилетняя девчонка, подбежала к нему на крыше в Манисе и сказала: «Ты чего такой грустный? Хочешь, покажу лягушку?». Тогда он испугался лягушки. А потом испугался своих чувств. И с тех пор боялся каждый день. Он не мог ей сказать. Не имел права. Она — дочь султана, сестра султана. А он — бывший раб, пусть теперь и приближённый к трону. Между ними стояла пропасть, которую не перепрыгнуть. Но он был рядом. Всегда. В любой момент. «Если я не могу быть с тобой, — думал он, глядя на то, как она смеётся над его шуткой, — я буду тем, кто всегда будет за твоей спиной». — Ибрагим, ты меня слушаешь? — спросила она, поворачиваясь. — Конечно, госпожа. Всегда слушаю. — Я сказала, что хочу поехать в Манису. К Шах. Но матушка разрешила только через полгода. — Полгода пролетят быстро, — ответил он. — Для тебя — может быть. Для меня — вечность. Она вздохнула, и он заметил, как её глаза стали грустными. Он хотел спросить, что случилось, но не решился. Вместо этого он протянул ей кусочек лукума с подноса. — Поешьте, госпожа. От сладкого настроение становится лучше. Она улыбнулась — той улыбкой, ради которой он готов был умереть. — Спасибо, Ибрагим. Ты всегда знаешь, что мне нужно. «Если бы ты только знала, что мне нужно на самом деле — твоё сердце», — подумал он. Но вслух сказал: — Это моя обязанность, госпожа.

От лица Фериде

По пути мы встретили Сулеймана и он пригласил меня к себе. Поэтому встречу у Ибрагима в кабинете пришлось отложить. Он принимал меня в своих покоях — без визирей, без свидетелей. Сидел за низким столом, заваленным картами и письмами, и выглядел уставшим. Под глазами залегли тени — империя требовала всего его внимания. — Фериде, садись, — сказал он, жестом указав на подушки напротив. — Повелитель, — я поклонилась и села. — Не называй меня так, когда мы одни, — усмехнулся Сулейман. — Я всё ещё твой брат. — Ты всегда будешь моим братом, — ответила я. — Но ты также султан. И я должна помнить об этом. — Какая же ты… — он покачал головой, но улыбнулся. — Ладно. Как хочешь. Он отодвинул карты и посмотрел на меня внимательно. — Я позвал тебя не только для того, чтобы поболтать. У меня есть новости. Важные. — Какие? — Я отправляю послов в Венгрию. И в Персию. Хочу укрепить границы. Отец оставил нам могущественную империю, но и врагов — тоже. Я нахмурилась. — Ты хочешь войны? — Я хочу мира, — ответил Сулейман. — Но иногда для мира нужно показать силу. А ещё, — он помолчал, — я думаю отправить Ибрагима в один из походов. Если он проявит себя, я сделаю его визирем. В моей груди что-то кольнуло. Не страх. Не радость. Просто… странное беспокойство. — Ибрагим предан тебе, — сказала я. — Он справится. « Тот мужчина, — вертелось в голове. — Он тоже уйдёт в поход?» После разговора с братом, где мы вспоминали детство и смеялись как маленькие, я шла на ватных ногах в покои Валиде. В голове я уже прокрутила множество сценариев, которые могли бы быть в этих покоях. Стоя у дверей, я выпрямилась и улыбнулась. — Матушка, я пришла. Возле неё, как обычно, сидела фаворитка брата. Махидевран смотрела на меня с лёгкой тревогой — она всегда боялась, что я скажу что-то лишнее. — Махидевран, оставь нас, пожалуйста. Девушка немного расстроилась, что её выгоняют из покоев во время разговора, но послушно встала и вышла. — Фериде. Давай поговорим. — Я слушаю вас, Валиде. — Твоё поведение не соответствует твоему статусу. Ты давно не ребёнок, так почему ты ведёшь себя так? Так ещё и с Ибрагимом. Какой стыд и позор! — Но я же была с Мустафой. Мы развлекались. Тем более Ибрагим мне как брат. — Ты уже выросла! Что это за нелепые оправдания? Ты незамужняя девушка, тебе нельзя вести себя так с мужчиной. — Да даже если замуж выйду, тоже не смогу себя так вести. Только уже потому что я замужем. Так когда можно? — Фериде, даже Шах-и-Хубан ведёт себя намного серьёзнее. А ты старше её на пять лет. Я расстроена твоим поведением. — Валиде замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнула боль. — Иди к себе, но имей в виду: чтобы я такого больше не видела. Я поклонилась и вышла из покоев. Настроение было испорчено. Махидевран быстро зашла обратно в покои Валиде. Я относилась к Махидевран нейтрально, но иногда я злилась на неё. Она лезла туда, куда не надо. Плела в Манисе интриги похуже предшественниц во дворце. Столько рабынь были сосланы из-за неё. Она легко доводила свою цель до исполнения с помощью Валиде. «Почему я не такая, как мои сёстры? — думала я, спускаясь по лестнице. — Почему я не как Хатидже — спокойная и нежная? Или как Бейхан — ни в чём не замешанная и наивная? Даже Шах — спокойная и рассудительная. А я не могу сидеть на месте, мне нужны приключения. Хочется смеяться, веселиться и сходить с ума». Я вышла во внутренний двор и остановилась у фонтана. Вода журчала, успокаивая, но не до конца. В груди всё ещё горело то странное чувство, которое я не могла объяснить. — Госпожа, — ко мне подошла Гюльфем. — Вы расстроены? — Немного, — призналась я. — Матушка опять недовольна мной. Гюльфем села рядом и развернула своё шитьё — тюльпаны на тонком шёлке. Её руки двигались медленно, уверенно. — Валиде любит вас, госпожа, — сказала она тихо. — Она просто боится за вас. — Чего боится? — Что вы разобьёте себе сердце, — Гюльфем подняла на меня глаза. — Я видела, как вы смотрите в окно по ночам. Как вздыхаете. Вы влюблены, госпожа? Я хотела солгать. Хотела сказать, что это не так. Но Гюльфем была не из тех, кто разносит сплетни. — Не знаю, — ответила я честно. — Может быть. — Будьте осторожны, — она снова опустила взгляд на шитьё. — Сердце — хрупкая вещь. Его легко разбить. Мы сидели молча, слушая, как журчит фонтан. И я думала о том, что Гюльфем права. Но остановиться уже не могла. Сейчас мне хотелось развеяться. По обычному сценарию, надела не примечательную накидку и шаль на лицо и волосы. И отправилась к выходу из дворца. Мне везло в последнее время — никто не следил за мной. Сейчас только четвёртый день правления моего брата, ещё суматоха не утихла. Поэтому с лёгкостью преодолев стражу, я снова пошла к морю. Сев на большой камень, я задумалась. Мной постоянно недовольна матушка. Я не подхожу ей характером. Я как неудачный ребёнок в султанской семье. Если хоть кого спросить про султанскую семью, все скажут, что там все очень благородные и строгие. Но в ней есть безбашенная и взбалмошная госпожа. Каждый раз я всё больше подвожу свою семью. Почему так? — Птенчик! — от раздумий меня вытянул знакомый голос. Я подняла голову. Он стоял в двух шагах — высокий, широкоплечий, в тёмном плаще. Луна освещала его лицо, делая его черты ещё более резкими, ещё более красивыми. — Ты?! — Давно тебя не было видно, — он уселся рядом, не спрашивая разрешения. — Мы три дня назад виделись вообще-то. Да и вообще-то я не хотела тебя видеть. — Всё-таки ты злой птенчик. — Скажи честно, — карие глаза с интересом уставились на меня. — Что ты ко мне привязался? — Я? Я не привязался. Просто хочу с тобой поговорить. — А я не хочу с тобой говорить. У меня нет настроения. — Почему? Что-то случилось? — он внимательно смотрел на меня, и в его взгляде не было насмешки. Только искреннее беспокойство. — Мне так тоскливо, но почему я тоскую — я не знаю, — как на духу всё рассказала. — Да-а-а, незавидная участь, — Бали кинул камушек в море. — Ты не умеешь слушать! Зачем я вообще с тобой говорю? — я хотела встать, но он удержал меня за руку. — Стой, Фериде, сядь. Я хочу тебя послушать. Твой голос такой красивый — я бы слушал его всю жизнь. Моё сердце пропустило удар. Он запомнил моё имя. — На что это ты намекаешь? — рядом разразился смех. — Ни на что. Просто нравится мне твой голос. Такой нежный, мелодичный и приятный. Говори. — Знаешь? У меня есть всё для моего существования. Но я снова и снова подвожу свою семью. Мне так из-за этого грустно. — Ты не обязана оправдывать ожидания семьи.— он смотрел на море, и его профиль казался высеченным из камня. — Нет. Вот у тебя есть семья? — Моя мама умерла, когда я был маленьким. Поэтому я воспитывался отцом и няней. — И ты оправдал ожидания своего отца? — Мой отец ничего от меня не требовал. Я сам захотел быть тем, кем являюсь сейчас. У меня из примера был только он. — Я не знаю… Это так сложно… — Будь собой. Не притворяйся. Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах — тёплых, карих, с золотистыми искрами — я видела то, чего не видела ни в чьих глазах. Принятие. — Спасибо тебе… — Малкочоглу Бали Бей, — улыбнулся он. — Бали Бей, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. — А твоё — ещё красивее. Мы сидели молча, глядя на луну. И мне казалось, что в этот момент весь мир принадлежит только нам. Той ночью, вернувшись во дворец, я не могла заснуть. Мысли о Бали Бее перемешивались с воспоминаниями об отце. О том, как он прогнал меня перед смертью. Я взяла перо и начала писать — не письмо, а дневник. Страницы выманивали из меня слова, которые я так долго держала в себе. «Отец, — написала я. — я встретила человека. Он не похож на других. Он смотрит на меня так, будто я — не сестра султана, не дочь валиде, а просто я. Фериде. Он называет меня "птенчиком" и злит меня своими шутками. Но когда он рядом, я забываю о клетке. Когда он рядом, мне кажется, что я могу летать. Я боюсь, отец. Боюсь, что это чувство разобьёт меня. Боюсь, что матушка узнает и разрушит всё. Боюсь, что он уйдёт в поход и не вернётся. Ты говорил, что свобода — это единственное наследство, которое ты можешь мне дать. Но что делать, если я хочу не только свободы? Что делать, если я хочу быть с ним? Пожалуйста, если ты слышишь меня там, на небесах, помоги мне. Не дай мне сломаться». Я запечатала письмо и спрятала его на дно сундука. Никто не должен был его найти. Но мне стало легче. Уже неделю я не выхожу из дворца. Валиде Султан начала за мной следить после увиденного моего поведения рядом с Ибрагимом. Я постоянно замечаю, как Дайе Хатун смотрит на меня из-за угла. Никакого спокойствия в этом дворце. Хотелось поскорее уехать к Шах в Манису. Но говорят, пока не время. «Малкочоглу Бали Бей». Его имя постоянно крутилось в моей голове каждую секунду. Его голос не переставал звучать. Его карие глаза преследовали меня повсюду. Зачем он появился в моей жизни, нарушив мой покой? Но эти мысли прервал стук в дверь. — Входите. — Госпожа, это я, — заглянула Хюррем. — Проходи. Давно не виделись. Как поживаешь? В гареме всё хорошо? — я застала врасплох рыжеволосую девушку. Мне важно было уйти от мыслей о мужчине с карими глазами. — Фериде Султан. Можно честно? — улыбалась девушка. — Конечно. Твои сладкие речи мне никогда не наскучат. — Госпожа, я теперь не Александра. Меня повелитель назвал Хюррем, — голубые глаза девушки светились счастьем. — Улыбку и радость приносящая, — я сделала глоток из рядом стоящего стакана с лимонным шербетом. — А брат хорошо подметил это. Ты и вправду несёшь улыбку. — Госпожа, я так счастлива. Сначала мне было очень досадно в тот вечер, когда Махидевран Султан обманула меня. Все надо мной смеялись. Но каково же облегчение, что султан снова позвал меня. — Говорят, ты была там целых три дня, — ехидничала я. — Вы знаете? Я влюбилась в него с первого взгляда. Он такой красивый и харизматичный. Я посмотрела на неё и улыбнулась. Её счастье было таким искренним, таким ярким, что мне захотелось разделить его. — Хюррем, не желаешь прогуляться со мной сегодня в саду? — Тот самый сад? — глаза рабыни загорелись всеми огоньками воодушевления. — Конечно, госпожа. — Тогда иди готовься.

***

— У вас есть любимые цветы? — разглядывая сад, спросила девушка. — Будет не удивительно, если я скажу, что тюльпаны? — Тюльпаны — это же цветы династии? — Да, но всё-таки мои любимые цветы — красные розы. Они такие красивые и прекрасные. — Да, госпожа. Они подходят вам. Прогуливаться с рыжеволосой хатун оказалось очень увлекательно. Мне не хватало такого уюта рядом. В этой девушке было столько любопытства — она не переставала рассматривать сад, крутилась туда-сюда. Пройдя немного дальше, я увидела брата и Ибрагима. После того как брат вошёл на престол, мы стали проводить всё меньше времени вместе. С одной стороны, я понимала: управление государством — это сложно. С другой — мне было очень грустно. Ибрагим первым заметил меня и Хюррем. Он улыбнулся мне широкой улыбкой, но после того как увидел Хюррем, улыбка сошла с его лица. Он был на стороне Махидевран — та стала матерью шехзаде, и Ибрагим считал, что именно она должна быть хасеки. Не знаю, как Махидевран удалось завоевать его расположение. Сулейман был занят тем, что рассматривал какой-то пергамент. Я приложила указательный палец к губам, показывая Ибрагиму, чтобы он молчал. И, приготовившись, побежала к брату. Удивление Сулеймана нужно было запечатлеть на холсте. — Фериде?! — он поймал меня, когда я прыгнула на него сзади. — Да, это я, — не переставала смеяться я. — Что ты… — он перевёл взгляд на Хюррем, и его глаза так смягчились, в них заиграли искорки. Давно я брата в таком состоянии не видела. — Хюррем? — Повелитель, — поклонилась ему девушка. — Я с Хюррем сдружилась в последнее время. Сегодня мне хотелось прогуляться в саду, но Хатидже была с Валиде. Поэтому я попросила Хюррем составить мне компанию. Надеюсь, вы не против? — Нет. Что ж, тогда и я с Ибрагимом составлю вам компанию, — смотрел на Хюррем султан. Мы гуляли вчетвером — султан, его друг, его новая фаворитка и я. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Я смотрела на брата и видела, как он смотрит на Хюррем. С такой нежностью, с такой тоской, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. «Он пропал, — подумала я. — Совсем». Ибрагим тоже заметил это. Он шёл чуть позади, его лицо было напряжённым. Я дотронулась до его локтя: — Не вмешивайся, — прошептала я. — Пусть будет счастлив. Хоть немного. — Счастье султана — это счастье империи, — ответил он так же тихо. — Но Хюррем… она опасна. — Она — женщина, которая любит его, — возразила я. — Как и ты, я умею распознавать ложь. Она не лжёт. Ибрагим ничего не ответил, но его взгляд стал жёстче.

***

Проходя по коридорам, освещёнными только светом факелов, я снова направлялась к выходу из дворца. Оглядывалась постоянно, потому что мне было неспокойно. Мне казались шаги за спиной, но каждый раз за спиной я никого не видела. Когда я пересекала последний коридор, который вёл на улицу, я почувствовала вкус предвкушения. «Малкочоглу Бали Бей». Почему я ждала встречи с ним? Почему его карие глаза не давали мне покоя? Мне хотелось снова увидеть его строгий силуэт, большие плечи и даже шрам возле брови. Всю неделю я не могла оторвать мысли о нём от своей головы. Неужели я скучала? Сегодня стояли другие стражи возле выхода. Наверное, тех двоих, что постоянно встречали меня с улыбкой и провожали с хорошими пожеланиями, повысили. Надеюсь, от них не будет проблем. Тени ночи падали на них и делали устрашающими. — Кто ты? — заметил меня страж. — Я Гёзде. Помощница лекарки во дворце. — Что ты так поздно делаешь на улице? Почему хочешь выйти? — Весь день работаю, только ночью могу насладиться тишиной Стамбула, — ответила я, молясь, чтобы они поскорее отвязались. У одного из этих стражей был очень подозрительный взгляд. Напрягает. — Хорошо. Иди. Отпустили без всяких происшествий. Я вышла на улицу, окружённую ночным спокойствием. Взглянув вверх, увидела, как тёмное небо усыпано миллионами ярких звёзд. Каждая из них мерцала, словно шептала свои тайны. Луна висела высоко, её мягкий свет окутывал всё вокруг, придавая земле серебристый оттенок, который создавал ощущение волшебства. Тишина окутывала меня, нарушаемая лишь лёгким шорохом листьев, когда ветер нежно касался деревьев. Я чувствовала, как этот свежий воздух наполняет мои лёгкие, принося с собой запахи ночной природы — влажной земли и цветущих растений. Время замедлилось. Ночь окутала меня своей тишиной и магией, позволяя забыть о заботах дня. В этот момент я просто наслаждалась тем, что нахожусь здесь и сейчас, впитывая всю красоту ночного пейзажа. Сердце билось быстрее, когда я думала о предстоящей встрече с ним. Волнение наполняло меня, как лёгкий трепет. Мысли о том, что он скажет и как я отреагирую, кружились в голове, словно бабочки. Я представляла его улыбку — ту самую, которая всегда заставляла меня чувствовать себя особенной. Его глаза, полные искры и интереса, словно проникали в самую душу. В воображении возникали моменты, когда мы смеёмся вместе, делимся историями и просто наслаждаемся компанией друг друга. Волны лениво омывали прибрежные камни. Серебристый свет луны отражался на воде. Мягкий морской бриз приносил прохладу и запах солёного воздуха. И я увидела широкую спину высокого мужчины, о котором я постоянно думала. — Сегодня ты пришёл первее меня? — я сравнялась с ним. — Я каждый день сюда прихожу. Ждал тебя. Ведь только тебя я знаю в этом величественном городе, — он повернул голову ко мне. — Твоя речь мне мила, Бали. — Признаться честно, твои глаза напоминают мне звёзды на ночном небе — яркие и манящие. — В детстве многие обращали внимание на мои глаза. Настолько, что я всегда ходила с опущенными глазами, — прижавшись к воспоминаниям, я прикрыла глаза рукой. В моей голове всплыла картина из детства.

***

Однажды вечером в покоях Валиде собрались статные женщины из разных уголков страны. Они обсуждали последние сплетни, красоту молодых наложниц и богатство подарков, полученных ими. Маленькая девочка зашла в покои к маме. Обсуждения прекратились. Все устремили взгляд к юной госпоже. А девочка побежала к другим детям, которые находились там же. — Она у вас очень красивая, госпожа, — начала первая женщина. — А глаза… глаза такие необычные. Непривычные для таких, как мы, турков. — Вы вызывали колдунью? Такие глаза могут быть к чему-то, — продолжала другая, а потом и третья. — Да, я тоже слышала, что такие ледяные глаза несут одну беду. Строгий взгляд Валиде становился всё больше и больше злым. — О чём вы говорите? Что за вздор! Но как бы Валиде ни пыталась угомонить настырных господ, которые верили всему, что слышали, девочка уже услышала. И маленькая госпожа всё ниже и ниже опускала глаза.

***

— Эй, — Бали Бей вернул меня в реальность. — Ты где? — В детстве, — ответила я. — Мне говорили, что мои глаза — к беде. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом шагнул ближе и сказал тихо: — Врёшь. Твои глаза — к счастью. Просто не все умеют это счастье разглядеть. От его слов у меня перехватило дыхание. Никто, никто — никогда не говорил мне такого. — Бали, — прошептала я. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Говоришь такие слова… от которых сердце болит. Хорошей болью. Он усмехнулся своей привычной усмешкой, но в глазах было что-то другое — тёплое, уязвимое. — Наверное, потому что ты — единственная, кто меня слушает. И не как воина, не как хранителя порядка. А как человека. Мы стояли на берегу, глядя друг на друга. Луна отражалась в его глазах, и мне казалось, что я вижу в них всю свою жизнь. — Будь осторожна, птенчик, — сказал он наконец. — Такие, как ты, часто разбиваются. — Такие, как я, — ответила я, — не разбиваются. Они сжигают тех, кто пытается их затушить. Он рассмеялся — громко, раскатисто, и его смех разлетелся над водой. — Иди уже, — сказал он, махнув рукой. — А то родственница хватится. — Ты прав, — я поправила платок и направилась к дворцу. Но на полпути обернулась. — Бали! — Да? — Завтра я приду. Обязательно. Он ничего не ответил. Только улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. – Стой! Как я могу связаться с тобой? – крикнул мне в спину воин. – За стеной дворца есть дуб, в нем есть дупло. На следующее утро я проснулась с улыбкой. Мелике, увидев меня, удивилась: — Госпожа, вы сегодня… другая. — Просто выспалась, Мелике. Приготовь мне завтрак. — Слушаюсь. После завтрака я пошла на кухню. Сюмбюль-ага, как всегда, колдовал над сладостями. — Ага, — окликнула я его. — Вы опять едите пахлаву до обеда? — Госпожа! — он чуть не подавился. — Я просто проверяю… — Проверяете, достаточно ли сладко, — я села на лавку. — Садитесь, ага. Я хочу с вами поговорить. Он сел напротив, вытирая руки о фартук. — О чём, госпожа? — О любви, — сказала я, и он поперхнулся уже по-настоящему. — Госпожа! Я… я евнух! — Сюмбюль-ага, я в курсе, — засмеялась я. — Я не о вашей любви. О моей. Он замолчал, внимательно глядя на меня. — Что вы чувствуете, когда думаете об этом человеке? — спросил он. — Тепло, — сказала я после паузы. — И страх. Боюсь, что это чувство разобьёт меня. Боюсь, что он уйдёт. Боюсь, что матушка узнает. — Госпожа, любовь — это всегда риск, — он взял кусочек пахлавы и протянул мне. — Но если вы не рискуете, вы никогда не узнаете, каково это — летать. Я взяла сладость. — Вы мудрый человек, Сюмбюль-ага. — Я просто толстый евнух, который любит сладкое, — он улыбнулся. — Но я всегда рад послушать вас, госпожа. Я съела пахлаву, и она показалась мне слаще, чем обычно. Сладкой, как надежда. Я вышла из кухни, чувствуя на языке сладкий привкус пахлавы и странную лёгкость в груди. Сюмбюль-ага, как всегда, оказался мудрее, чем можно было предположить, глядя на его круглую фигуру и вечно перемазанные в муке руки. — Госпожа, — окликнул он меня уже в дверях. Я обернулась. — Будьте счастливы. Даже если для этого придётся нарушить все правила. Я кивнула и пошла по коридору, а его слова всё звучали в ушах. «Даже если для этого придётся нарушить все правила». Он знал. Не конкретно — но знал, что в моей жизни появился кто-то. Сюмбюль-ага видел всё, что происходит во дворце. Слышал каждый шёпот, замечал каждый взгляд. Если он догадался, то сколько ещё людей уже знают? Сердце сжалось от этой мысли. Но страха не было. Странно, но вместо страха в груди разрасталось что-то тёплое, почти дерзкое. Пусть знают. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Я — Фериде Султан, дочь Селима Грозного, сестра Сулеймана Великолепного. Мой отец завещал мне свободу. И я возьму её. Даже если придётся вырывать её зубами. Я шла по галерее, когда из-за колонны выступила Дайе-калфа. Её лицо, как всегда, было бесстрастным, как старая маска. Она поклонилась. — Госпожа, ужин будет подан через час. Валиде спросит вас. — Скажи матушке, что у меня болит голова. Я останусь в своих покоях. — Слушаюсь, госпожа. Дайе-калфа не задала лишних вопросов. Она была из тех, кто служит не из любви, а из долга. Она не донесёт — если не увидит ничего преступного. Но и не защитит. Никогда. Я продолжила путь, и когда за моей спиной стихли шаги старой надзирательницы, я почувствовала, как напряжение отпускает плечи. В моих покоях горел только один светильник. Мелике, как всегда, ждала меня у двери. — Госпожа, — прошептала она. — У меня кое-что есть. Она протянула мне свёрток — грубую ткань, перевязанную бечёвкой. Я развернула её и замерла. Внутри лежал небольшой кинжал. Не парадный, не украшенный драгоценностями — настоящий, боевой. С чёрной рукоятью, на которой была вырезана крошечная ласточка. — Откуда это? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Его оставили в тайном месте, — сказала Мелике. — Там, где вы велели мне оставлять письма. И ещё… там была записка. Я взяла дрожащими руками сложенный вдвое листок. Почерк — резкий, торопливый, но до боли знакомый. «Птенчик. Это тебе. На память. Чтобы ты не забывала, что даже ласточка может защитить себя, когда рядом нет волка. Бали.» Я прижала кинжал к груди. Лезвие было холодным, но рукоять — тёплой, будто он сжимал её мгновение назад. — Когда? — спросила я. — Когда он… когда его оставили? — Сегодня, госпожа, — ответила Мелике. — Я заходила туда перед утренней молитвой. Свёрток уже был там. Значит, он приходил сегодня. Пока я завтракала с Валиде и Хатидже, пока играла с Мустафой в саду, пока спорила с матерью — он был рядом. За стенами дворца. Думал обо мне. — Мелике, — сказала я, пряча кинжал в тайник под плиткой. — Никто не должен знать об этом. Ни Валиде. Ни Хатидже. Никто. — Конечно, госпожа, — она помедлила. — Но Валиде может… — Валиде ничего не знает, — перебила я. — И не узнает. Потому что я сделаю всё, чтобы она не узнала. Ты поможешь мне? Мелике посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах читался страх, но ещё — преданность. — Всегда, госпожа, — сказала она. — До самой смерти. Я осталась одна. Достала кинжал снова. Провела пальцем по вырезанной ласточке — след от резца был свежим, дерево ещё не успело затвердеть. Он сделал это сам. Своими руками. Для меня. В голове вертелись его слова: «Будь осторожна, птенчик. Такие, как ты, часто разбиваются». Я не разобьюсь. Я не дам себе разбиться. Я подошла к окну. За стенами дворца шумел Стамбул — ночной, свободный, опасный. Где-то там, в этом шуме, был он. Мужчина с карими глазами, который назвал меня бунтаркой. Который научил меня танцевать в кафе. Который подарил мне кинжал с ласточкой. — Я приду завтра, — прошептала я в темноту. — Обязательно приду. Луна висела высоко, её свет серебрил подоконник. Где-то вдалеке кричал муэдзин — последний призыв к ночной молитве. Я не молилась. Я стояла и смотрела на звёзды, и мне казалось, что они шепчут моё имя. В дверь тихо постучали. — Госпожа, — раздался голос Мелике. — Валиде прислала служанку. Она спрашивает, не спуститесь ли вы к ужину. Говорят, султан тоже будет. Я повернулась к двери. — Передай, что я больна. И что завтра утром приду к ней с повинной. — Слушаюсь, госпожа. Шаги стихли. Я снова посмотрела на кинжал. Ласточка на рукояти словно ожила в лунном свете — её крылья были расправлены, будто она собиралась взлететь. Как и я. Скоро. Очень скоро. Но не сегодня. Сегодня — тишина. Сегодня я буду ждать. И готовиться. Валиде ничего не знает. И пока что это моё главное оружие. Но как долго это продлится? Я не знала. Знала только одно: когда мать узнает — а она узнает, потому что в Топкапы секретов не бывает, — я должна быть готова. К чему угодно. К запретам. К заточению. К замужеству. Кинжал отца. Кинжал Бали Бея. Два мужчины, которые любили меня. Один — ушёл навсегда. Второй — уйдёт в поход через месяц. Я сжала рукоять так сильно, что побелели костяшки. — Я не буду плакать, — сказала я пустой комнате. — Я буду сражаться. За завтрашнюю ночь у залива. За письма, которые ещё напишу. За свободу, которую никто не посмеет у меня отнять. Ласточки не плачут. Ласточки летят. Даже когда ветер дует в лицо. Даже когда небо кажется слишком далёким. Особенно тогда.