Ласточка

Утро встретило меня холодным ветром с Босфора и неожиданной вестью: Ибрагим приглашал на охоту. Брат — Сулейман — был занят делами империи: послы из Венеции требовали аудиенции, а на границах с Венгрией назревало напряжение. Поэтому сегодня мы ехали только вдвоём. — Госпожа, вы уверены? — Мелике поправляла мой дорожный костюм — тёмно-зелёный, почти мужской, но сшитый специально для меня. — Валиде может узнать. — Валиде думает, что я в саду с Хатидже, — ответила я, затягивая пояс. — А Хатидже думает, что я у Валиде. Не беспокойся, Мелике. Я всё продумала. — Вы всегда так говорите, госпожа, — вздохнула служанка, но улыбнулась. — А потом возвращаетесь с царапинами и рассказываете, как спасались от диких кабанов. — В этот раз обещаю быть осторожной. Мы с Ибрагимом встретились у конюшен. Он уже ждал — на вороном жеребце, в тёмном кафтане, с луком за спиной. Увидев меня, он спрыгнул с коня и помог мне сесть в седло — его руки задержались на моей талии на секунду дольше, чем требовали приличия. — Вы прекрасно выглядите, госпожа, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то, чего я не смогла распознать. — Ты тоже, Ибрагим. А теперь — не отставай! — я пришпорила коня и помчалась вперёд. Мы скакали по холмам за Стамбулом. Ветер трепал мои волосы — сегодня я не стала их прятать под платок, Ибрагим был не чужой. Он был другом. Может быть, единственным настоящим другом в этом дворце. — Ваша светлость, вы слишком быстро! — крикнул он, догоняя меня. — А ты слишком медленно, Ибрагим! — засмеялась я. — На войне с такими темпами тебя убьют первым. — На войне я быстрее, — возразил он, поравнявшись со мной. — Просто не могу позволить себе рисковать, когда рядом вы. Я не придала значения его словам. Приняла их как заботу друга. Как всегда. Мы остановились на опушке леса. Ибрагим расстелил покрывало и достал припасы — хлеб, сыр, оливки, кувшин с прохладной водой. Я села на траву, прислонившись спиной к дереву, и смотрела, как он раскладывает угощение. — Ибрагим, — спросила я, жуя хлеб. — Что говорят послы? Брат ничего не рассказывает мне о политике, говорит, что это «не женское дело». Ибрагим помолчал, потом ответил: — Венгрия готовится к войне. Сулейман хочет взять Белград — это ключ к Европе. Если мы захватим Белград, путь в Вену будет открыт. — А что говорят венецианцы? — Венецианцы хотят торговать. Они не враги нам, но и не друзья. Как всегда, ищут выгоду. — Брат справится, — сказала я уверенно. — Он справится со всем. — Я знаю, — Ибрагим посмотрел на меня. — Но я беспокоюсь. Когда он уйдёт в поход… — Ты поедешь с ним? — Да. Мой долг — быть рядом с султаном. Я опустила голову. Мысль о том, что Ибрагим может не вернуться, была непривычно болезненной. Он всегда был рядом. С детства. С тех пор, как я переехала в Манису. — Возвращайся, — сказала я тихо. — Обещай, что вернёшься. — Обещаю, госпожа, — его голос дрогнул. — Ради вас — обещаю. Мы сидели молча. Ветер шумел в листьях. Где-то вдалеке кричала птица. И мне казалось, что этот момент — тихий, тёплый, безопасный — продлится вечность. Но вечности не бывает. Той же ночью я не спала. Вышла на балкон — подышать, посмотреть на звёзды. Ибрагим, как всегда, был рядом. Он словно чувствовал, когда мне нужна была тишина. — Ты не спишь, — сказала я, заметив его фигуру в тени колонны. — Я всегда не сплю, когда вы не спите, госпожа, — ответил он, выходя к перилам. Мы стояли рядом, глядя на ночной Стамбул. Огни мерцали внизу как звёзды, упавшие на землю. — Ибрагим, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и благодарное. — Ты единственный, кто понимает меня. Что бы я без тебя делала? Он молчал. Долго. Так долго, что я обернулась. Его лицо было напряжённым, глаза блестели в лунном свете. Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не решался. Будто слова застряли в горле. — Ибрагим? — позвала я. — Ничего, госпожа, — его голос сел. — Я просто рад, что вы так думаете. Он отвернулся, сделав вид, что смотрит на город. Но я заметила, как его пальцы сжимают перила — так сильно, что побелели костяшки. Я не поняла тогда. Не поняла, что он сдерживает слёзы. Не поняла, что его сердце разрывается от слов, которые он не может сказать. Не поняла, что моя благодарность — как нож для него. Потому что он хотел не благодарности. Он хотел любви. Но я видела в нём только друга. Всегда только друга.

От лица Валиде

Айше-Хавса Султан стояла у окна своих покоев и смотрела, как Ибрагим и Фериде говорят на балконе. Их фигуры серебрились в лунном свете — близко, слишком близко для мужчины и незамужней девушки. — Дайе, — позвала она тихо. Старая надзирательница выступила из тени. — Валиде? — Ты замечала что-то между моей дочерью и Ибрагимом? Дайе-калфа помолчала, подбирая слова. — Госпожа Фериде относится к нему как к брату, — сказала она наконец. — Но Ибрагим… он смотрит на неё иначе. — Я знаю, — Валиде вздохнула. — Я знаю это уже много лет. Но Фериде слепа. — Что вы прикажете, госпожа? — Ничего, — Валиде покачала головой. — Пока ничего. Но присматривай за ними. Если что-то выйдет за пределы дозволенного… скажи мне. — Слушаюсь, госпожа. Валиде смотрела на дочь и чувствовала, как страх сжимает сердце. Фериде была слишком свободолюбива. Слишком дикая. Такой её вырастил отец. И теперь Айше-Хавса боялась, что эта дикость погубит дочь. «Почему ты не родилась мужчиной? — подумала она в который раз. — С твоим характером ты могла бы завоевать мир. А сейчас ты всего лишь девушка, и мир завоюет тебя. Сломает тебя. Растопчет». Валиде прошептала молитву. Не Аллаху — тому богу, которого знала с детства, из далёкой земли, где родилась. — Защити её, — прошептала она. — Она — всё, что у меня осталось.

От лица Фериде.

На следующий день я снова сбежала. Мелике, как всегда, прикрывала меня. «Госпожа больна, госпожа спит, госпожа никого не принимает». А я уже бежала по узким улочкам Стамбула к заливу, где меня ждали. Бали Бей стоял у большого камня, такой же высокий и широкоплечий, как всегда. Но сегодня в его глазах горел какой-то особенный огонь. — Птенчик, — улыбнулся он. — Я хочу тебе кое-что показать. — Опять будешь учить меня танцевать? — спросила я, пытаясь скрыть волнение. — Нет, — он взял меня за руку. — Сегодня я покажу тебе настоящую жизнь. Он привёл меня в квартал, где я никогда не была. Узкие улочки, яркие фонари, смех, музыка. И здание, которое я узнала сразу — бордель. Тот самый, где мы встретились. — Ты с ума сошёл, — прошептала я, дёрнувшись. — Не бойся, — он сжал мою руку крепче. — Сегодня здесь никого, кроме музыкантов. Я договорился. — Ты… договорился? — я уставилась на него. — Хозяин мой должник, — усмехнулся Бали. — Пойдём. Внутри было пусто и темно. Горело несколько масляных ламп. В углу сидели музыканты — два старика с сазом и барабаном. Они кивнули Бали Бею, как старому знакомому. — Танцуй, — сказал он, отпуская мою руку. — Одна? — Нет, — он шагнул ко мне. — Со мной. Я не умела танцевать так, как танцуют в таких местах. Я знала дворцовые танцы — плавные, чопорные, где каждое движение выверено веками. Бали Бей учил меня другому. Движению бёдер. Свободе. Тому, что тело может говорить без слов. Он взял меня за талию, и я забыла, как дышать. — Не думай, — прошептал он. — Просто чувствуй. И я почувствовала. Музыка была дикой, ритмичной, она проникала в кровь, заставляла сердце биться в такт барабану. Бали Бей кружил меня, прижимал к себе, отпускал и снова притягивал. Я смеялась. Я никогда в жизни так не смеялась. Потом музыка стихла. — Ты прекрасна, — сказал он, когда мы остановились передохнуть. Его глаза блестели в свете ламп. — Ты пьян, — ответила я. — Только тобой. Он отвёл меня в угол, где было тише. Подал кубок с вином — я отпила глоток. Сладкое, терпкое, чуть горьковатое. – Можно я открою твое лицо? – мое сердце пропустило один удар, здесь и сейчас он меня увидит. Я без раздумий согласилась. – Да, – он аккуратно отцепил платок и замер. Его лицо было в полутьме, но глаза горели. — Фериде, — сказал он тихо. — Что? — прошептала я. Он наклонился. Я почувствовала его дыхание на своих губах за секунду до того, как он поцеловал меня. Это был не поцелуй, а вспышка. Молния, ударившая прямо в сердце. Его губы были тёплыми, сухими, чуть шершавыми — и такими желанными, что у меня подкосились колени. Я не знала, что поцелуй может быть таким. Я читала о любви в книгах, слушала песни, смотрела на сестёр, которые выходили замуж без единой искры в глазах. Я думала, что любовь — это выдумка поэтов. Я ошибалась. Любовь — это когда мужчина с карими глазами целует тебя в заброшенном борделе, а мир вокруг перестаёт существовать. Когда хочется остановить время. Когда хочется умереть в этот момент, потому что лучше уже не будет. Он отстранился первым. — Фериде, — прошептал он, касаясь лбом моего лба. — Ты даже не представляешь, как долго я хотел это сделать. — Представляю, — ответила я, всё ещё не веря, что это происходит наяву. — Потому что я хотела того же. Он усмехнулся — тихо, счастливо. — Тогда, может, повторим? Я не ответила. Я сама его поцеловала. В этот момент я поняла: я влюблена. Окончательно. Бесповоротно. Как река, которая впадает в море и уже не может вернуться назад. Той ночью я не спала. Сидела у окна, сжимая в руках перо, и писала. Слова лились сами, без остановки, как кровь из открытой раны. «Отец, Сегодня случилось то, о чем я не могу сказать никому, кроме как этим страницам. Я влюбилась. По-настоящему. Не в принца из сказок и не в героя из поэм. В мужчину с карими глазами и грубыми руками, который называет меня птенчиком и водит в бордели танцевать. Он поцеловал меня, отец. И я целовала его в ответ. И если это грех — пусть Аллах накажет меня. Но я не жалею. Ни о чём не жалею. Знаешь, что самое страшное? Я боюсь не того, что матушка узнает. Я боюсь, что он уйдёт в поход и не вернётся. Что эти ночи на берегу — всё, что у нас будет. Ты говорил, что ласточки всегда возвращаются домой. Но что, если его дом — не здесь? Что, если его дом — там, где война и смерть? Я не хочу его отпускать. Но и не могу держать. Потому что держать — это клетка. А я ненавижу клетки. Отец, помоги мне. Помоги мне не сломаться, когда он уйдёт. Помоги мне дождаться. Помоги мне быть сильной. Твоя ласточка». Я спрятала дневник на дно сундука, рядом с кинжалом Бали Бея и старыми письмами. Лёгкая, счастливая, почти свободная. «Отец, я нашла его, — подумала я, засыпая. — Человека, ради которого стоит рисковать. Даже если этот риск — моё сердце». Через несколько дней после этого мы узнали хорошую весть. О том, что Махидевран беременна, узнал весь дворец. В один день, точнее — в один вечер, когда фаворитка вышла к ужину в расшитом золотом платье, положила руку на ещё плоский живот и громко, на весь зал, объявила: — Я ношу ребёнка повелителя! Аллах даровал мне новую жизнь! Сулейман, сидевший во главе, улыбнулся — сдержанно, но довольно. Он подошёл к Махидевран, взял её за руку и поцеловал. — Это радостная весть, — сказал он. — Ты сделала меня счастливым. Махидевран сияла. Её глаза горели торжеством. Она смотрела в сторону Хюррем — та сидела в дальнем конце, низко опустив голову, её рыжие волосы падали на лицо, скрывая выражение. Проходя мимо девушки она шёпотом сказала: — Теперь повелитель будет обращать внимание только на меня, — сказала Махидевран, не скрывая своей радости. — А про тебя, хатун забудет. Как и должно быть. Валиде, сидевшая рядом со мной, поморщилась, но промолчала. Ибрагим, стоявший у стены, перевёл взгляд на Хюррем — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Хюррем не подняла головы. Её пальцы, сжимающие край стола, побелели. Я хотела встать и сказать что-то — защитить её, одёрнуть Махидевран. Но Валиде положила руку мне на колено и слегка сжала — знак молчать. — Не вмешивайся, — прошептала она. — Это не твоя война. Я промолчала. Но внутри всё кипело. Прошло несколько недель. Махидевран ходила по дворцу, как павлин — гордая, громкая, требовательная. Она заказывала новые платья, предполагая, как будет выглядеть её растущий живот. Она говорила с Мустафой о брате или сестре, которая скоро появится. Она даже начала строить планы на будущее — как Сулейман сделает её хасеки, как Хюррем сошлют в старый дворец, как все наконец поймут, кто здесь главная женщина. — Ты видела её лицо? — спросила она как-то у Гюльшах, когда я проходила мимо покоев. — Она чуть не плакала за ужином. Думает, что сможет перетянуть повелителя на свою сторону. Но теперь у меня есть то, чего нет у неё. Ребёнок. Его ребёнок. Я ускорила шаг, не желая слушать больше. Но через несколько недель всё рухнуло. Ранним утром, когда небо только начинало сереть, я проснулась от странного звука — будто кто-то бежал по коридору, спотыкаясь и плача. Сначала я подумала, что мне приснилось. Но потом Мелике вбежала в комнату, бледная как полотно. — Госпожа, — зашептала она, — в гареме переполох. Махидевран Султан… она потеряла ребёнка. Я села на кровати. — Как? — Никто не знает. Она проснулась в луже крови. Лекари уже там, но… — Мелике замолчала. — Ребёнка не спасти. — О Аллах, — прошептала я, вставая. — Мне нужно… — Нет, госпожа, — Мелике схватила меня за руку. — Вам не нужно туда идти. Сейчас там Дайе-калфа и Сюмбюль-ага. Они приказали никого не пускать. Говорят, Махидевран не в себе. Я замерла. «Не в себе» — это мягко сказано. Потерять ребёнка, которого ты так ждала, о котором кричала на весь дворец — это сломает любую женщину. — Хорошо, — сказала я. — Я не пойду. Но будь рядом, Мелике. Если что-то случится — сразу скажи мне. — Слушаюсь, госпожа. Несколько часов Махидевран пролежала в своих покоях, не принимая никого. Лекари дали ей успокоительное, и она заснула тяжёлым сном. А потом проснулась. И её горе превратилось в ярость. Она вскочила с постели, не слушая уговоров Гюльшах, и выбежала в коридор. По пути она сбросила халат, накинула первый попавшийся плащ и, босиком, с растрёпанными волосами, направилась к покоям султана. — Я скажу ему, — бормотала она. — Он должен знать. Он должен наказать ту, которая это сделала. Дайе-калфа попыталась её остановить: — Госпожа, вам нельзя! Лекари сказали, вам нужен покой! — Уйди с дороги! — закричала Махидевран. — Или я прикажу тебя казнить! Дайе-калфа отступила. Она знала: сейчас спорить с фавориткой бесполезно. Махидевран почти добежала до покоев султана, когда дверь открылась. Изнутри вышла Хюррем. Они столкнулись лицом к лицу. Хюррем была в простом платье, без украшений. Её рыжие волосы были заплетены в косу, на лице — спокойствие. Но в глазах — тень. — Ты, — прошипела Махидевран. — Махидевран Султан, — Хюррем поклонилась. — Я слышала о вашем горе. Примите мои соболезнования. — Соболезнования? — голос Махидевран сорвался на крик. — Ты смеешь говорить мне о соболезнованиях? Это ты сделала! Ты прокляла меня! — Я не… — Молчи! — Махидевран бросилась на неё. Первым ударом она сбила Хюррем с ног. Вторым — рассекла ей бровь. Третьим, четвёртым, пятым — они слились в одну слепую, дикую ярость. — Ты убила моего ребёнка! — кричала Махидевран, её кулаки обрушивались на голову, на плечи, на грудь Хюррем. — Ты, рыжая шайтанка! Ты хотела, чтобы он забыл меня! — Я… не… — Хюррем пыталась закрыться руками, но силы были неравны. Последний удар пришёлся в висок. Глаза Хюррем закатились, тело обмякло. Она потеряла сознание. Махидевран стояла над ней, тяжело дыша, сжимая окровавленные кулаки. Её плащ разорвался, волосы растрепались, на лице застыло выражение безумия. — Вот, — прошептала она. — Теперь ты знаешь, как это — терять. Она развернулась и ушла, оставив Хюррем лежать на холодном мраморном полу. Сюмбюль-ага и Дайе-калфа нашли Хюррем первыми. Они шли по коридору, направляясь к покоям Валиде, когда увидели на полу тёмное пятно. Кровь. Много крови. А рядом — неподвижное тело рыжеволосой наложницы. — Аллах всемогущий, — Дайе-калфа перекрестилась. — Что здесь произошло? Сюмбюль-ага опустился на колени, пощупал пульс. — Жива, — сказал он. — Но без сознания. — Нужно позвать лекаря, — Дайе-калфа уже разворачивалась, но Сюмбюль-ага схватил её за руку. — Стой. — Что значит «стой»? Она может умереть! — Значит, — его лицо было мрачным. — Ты знаешь, кто это сделал. Они переглянулись. Оба знали. Махидевран. Не могла быть никто другой. — Если султан узнает, — Сюмбюль-ага говорил тихо, но весомо, — он прикажет казнить мать своего сына. А ты хочешь, чтобы Мустафа вырос без матери? Дайе-калфа замолчала. — Что ты предлагаешь? — Перенесём её в покои. Скажем, что упала. Что сама ударилась. Скажем, что не знаем, как это случилось. — А если она не выживет? — спросила Дайе-калфа. — Выживет, — Сюмбюль-ага поднял тело Хюррем на руки. — Она сильная. Мы поможем. Нигяр-калфа, молодая служанка гарема, выбежала из-за угла и замерла, увидев девушку в крови на руках евнуха. — Что… что случилось? — закричала она. — Кто это сделал? — Молчать, — приказала Дайе-калфа. — Ты ничего не видела. Ты ничего не знаешь. Если спросят — скажешь, что она упала. Поняла? Нигяр-калфа задрожала. Она знала, что спорить с Дайе-калфа бесполезно. — Поняла, — прошептала она. — Тогда помоги нам отнести её в покои. А я ничего не знала. Я сидела в своих покоях, читала книгу стихов и ждала, когда Мелике вернётся с кухни. Прошёл час. Два. Три. Когда она наконец появилась, её лицо было белым как мел. — Госпожа, — она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт следом. — Госпожа, там… — Что случилось, Мелике? Говори. — Хюррем Хатун. Она… — Мелике запнулась. — Её избили. Сильно. Она без сознания. Я вскочила. — Кто? Махидевран? — Не знаю, госпожа. Никто не говорит. Сюмбюль-ага и Дайе-калфа приказали всем молчать. Говорят, что она упала. Но я видела, когда проходила мимо её покоев, там лужа крови. И лицо… — Мелике передёрнула плечами. — Её лицо разбито. — Почему я не знаю об этом? — я уже накидывала халат. — Никто не знает. Все скрывают. Даже Нигяр-калфа молчит. Я выбежала в коридор. Мелике — за мной. — Госпожа, вам туда нельзя! Вам запретят! — Посмотрю я, кто мне запретит, — бросила я на ходу. Покои Хюррем были заперты. Я постучала — никто не ответил. Дёрнула ручку — заперто изнутри. — Откройте! — крикнула я. — Это Фериде Султан. Я приказываю открыть! За дверью послышалась возня. Потом щёлкнула задвижка, и на пороге появилась Нигяр-калфа. — Госпожа… — прошептала она. — Вы не можете… — Я могу всё, — я отодвинула её плечом и вошла. В комнате пахло кровью. Свечи горели тускло — кто-то нарочно уменьшил свет. На кровати, на белых простынях, лежала Хюррем. Увидев её, я замерла. Её лицо было неузнаваемо. Глаза заплыли, губа разбита, щёки покрыты синяками — фиолетовыми, чёрными, жёлтыми по краям. На лбу — глубокая рана, которую кое-как замотали тряпками. — Когда это случилось? — спросила я тихо. — Сегодня утром, — ответила Нигяр-калфа. — После того, как… после того, как Махидевран Султан… — Договори. — Говорят, Махидевран Султан потеряла ребёнка, — прошептала Нигяр-калфа. — А потом пошла к султану. И по пути встретила мою госпожу. И… и набросилась на неё. Я посмотрела на Хюррем. Она дышала — слабо, но ровно. — Лекарь был? — Нет, госпожа. Дайе-калфа сказала, что лекарь не нужен. Что всё само пройдёт. Я сжала кулаки. — Само пройдёт? Она могла умереть! — Я знаю, госпожа, — Нигяр-калфа разрыдалась. — Я умоляла их, но они сказали, что если султан узнает, то… — То что? — я взбесилась. — Что будет с Махидевран? Да пусть её казнят! Она заслужила! — Госпожа, тише, — Мелике дотронулась до моего локтя. — Кто-то может услышать. Я взяла себя в руки. С трудом, но взяла. — Принеси тёплой воды, чистых тряпок и мою мазь, — сказала я Мелике. — Ту, что от синяков. — Слушаюсь, госпожа. Я села на край кровати, взяла руку Хюррем. Её пальцы были холодными. — Держись, — прошептала я. — Не смей умирать. Ты сильнее их всех, слышишь? Хюррем не ответила. Её веки дрожали, будто она пыталась очнуться, но не могла. — Мы поможем тебе, — сказала я. — Я помогу. Дни шли. Хюррем не приходила в сознание трое суток. Я почти не выходила из её покоев, отогнала Дайе-калфу и Сюмбюль-агу, приставила своего лекаря. Мать была недовольна, но спорить не стала — я была слишком зла. Махидевран заперлась в своих покоях и никого не принимала. Говорили, что она плачет. Говорили, что проклинает Хюррем. Говорили, что жалеет о содеянном. Я не знала, чему верить. А потом слух дошёл до Сулеймана. Я не знаю, кто сказал. Может, одна из служанок, которая видела кровь на полу. Может, сам Сюмбюль-ага, который не выдержал тяжести лжи. Может, кто-то из визирей, который услышал сплетни на рынке. Но однажды вечером дверь покоев Хюррем распахнулась, и на пороге появился брат. Его лицо было серым. — Фериде, — сказал он, не глядя на меня. — Выйди. Я вышла. Встала за дверью и слушала. Сначала была тишина. Потом — всхлип. Потом — глухой звук, будто кто-то упал на колени. — Хюррем, — голос брата был полон боли. — Кто это сделал? Кто посмел? Она не отвечала. Не могла — её губы были разбиты, язык едва ворочался. — Это она? — спросил Сулейман. — Махидевран? И снова тишина. — Клянусь Аллахом, — сказал он. — Я сожгу её за это. — Нет, — вдруг раздался слабый, едва слышный голос Хюррем. — Не надо. — Почему? — Потому что она мать Мустафы. Потому что вы любите сына. Не делайте ему больно из-за меня. Сулейман зарыдал. Я слышала его рыдания сквозь дверь — мой брат, великий султан Османской империи, плакал как ребёнок. — Я не заслуживаю тебя, — сказал он. — Ты слишком добрая. Слишком чистая. — Я не добрая, — ответила Хюррем. — Я просто не хочу, чтобы вы мучились. Когда брат вышел, его глаза были красными. Он посмотрел на меня и сказал: — Ухаживай за ней. Я пришлю лучших лекарей. И… — он помолчал. — Скажи ей, что я больше никогда не прикоснусь к Махидевран. Никогда. — Скажи сам, — ответила я. — Она ждёт не моих слов. Он кивнул и ушёл. С того дня Сулейман не входил в покои Махидевран. Он не разговаривал с ней, не смотрел в её сторону за ужином, не отвечал на её письма. Махидевран стала призраком. А Хюррем — медленно, но верно — начала выздоравливать. Она пришла в сознание на четвёртый день. Я сидела рядом, перебирала её вещи — складывала разбросанные платья, поправляла покрывало. — Фериде Султан, — услышала я слабый голос. Я подняла голову. Хюррем смотрела на меня — одним глазом, потому что второй ещё заплыл от синяка. Но смотрела осознанно. — Ты жива, — сказала я и улыбнулась. — Хвала Аллаху. — Где я? — она попыталась сесть, но застонала от боли. — В своих покоях. Лежи. Не двигайся. — Что случилось? Я помню… я помню, как шла от султана. А потом… — Махидевран, — закончила я. — Она потеряла ребёнка. И накинулась на тебя. Хюррем закрыла глаза. Её лицо исказилось — от боли ли, от горечи ли? — Ребёнок умер, — прошептала она. — А я жива. Она будет ненавидеть меня ещё больше. — Не думай о ней, — я взяла её за руку. — Думай о том, как выжить. Как встать. Как снова улыбнуться брату. По её щеке покатилась слеза. — Я не хотела, — прошептала она. — Не хотела, чтобы он страдал. — Он и не страдал бы, если бы ты сказала правду с самого начала, — мягко сказала я. — Но ты промолчала. Зачем? — Чтобы защитить его, — ответила она. — Чтобы он не выбирал между мной и сыном. Я сжала её руку. — Ты глупая женщина, Хюррем. Очень глупая. Но, наверное, именно поэтому брат любит тебя. Она слабо улыбнулась. — Вы тоже глупая, госпожа. Сидите здесь, возле меня, хотя могли бы быть в своих покоях, пить шербет и читать стихи. — Стихи подождут, — ответила я. — А ты — нет. Мы сидели молча. В комнате пахло лекарствами и надеждой. — Вы будете навещать меня? — спросила Хюррем. — Каждый день, — пообещала я. — Пока не встанешь на ноги. А потом — тоже буду. Ты мне нравишься, Хюррем. Даже когда вся в синяках. Она засмеялась — слабо, надрывно, но искренне. — Вы единственная, кто называет меня по имени, — сказала она. — Спасибо вам, госпожа. — Фериде, — поправила я. — Просто Фериде. Для тебя. В её глазах блеснули слёзы благодарности. — Фериде, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Как и ты сама. Я улыбнулась. И почувствовала, что сегодня зажглась ещё одна свеча в моём сердце. Свеча дружбы — настоящей, не гаремной. Которую не погасить никакой Махидевран. Через два дня я навестила Махидевран. Она лежала в своих покоях, бледная, осунувшаяся. Под глазами залегли тени, губы потрескались. Потеря ребёнка сломила её сильнее, чем я думала. — Зачем пришла? — спросила она, не глядя на меня. — Упрекнуть меня? Сказать, какая я чудовище? — Нет, — я села на край её постели. — Я пришла поговорить. — О чём? — О тебе. О твоей боли. О том, что ты сделала. Махидевран резко села, её глаза сверкнули. — Ты не понимаешь! — закричала она. — Ты никогда не теряла ребёнка! Ты не знаешь, как это — носить его под сердцем, чувствовать каждое движение, говорить с ним ночью… а потом просыпаться в луже крови! — Ты права, — тихо сказала я. — Я не знаю. Но я знаю другое. Я знаю, что боль не даёт права бить беззащитную женщину. — Она не беззащитная! — голос Махидевран сорвался на рык. — Она колдунья! Она… — Нет доказательств, — перебила я. — Ни одного. Ты обвиняешь её в том, чего не было. — Откуда ты знаешь? — А откуда знаешь ты? Она замолчала. Её губы дрожали. — Я чувствую, — прошептала она. — Моё сердце чувствует. — Сердце часто ошибается, Махидевран, — я взяла её за руку. — Поверь мне. Я тоже думала, что моё сердце никогда не ошибается. Но оно обмануло меня. Оно… Я не договорила. Не могла рассказать ей о Бали Бее, о ночах на берегу, о поцелуях. Это было моим, только моим. — Зачем ты пришла? — спросила Махидевран устало. — Чтобы сказать: я разочарована в тебе, — ответила я честно. — Я считала тебя умнее. Сильнее. Ты мать Мустафы, ты должна быть примером для него. А ты… ты упала до уровня уличной торговки. Махидевран отвернулась. Я увидела, как по её щеке покатилась слеза. — Это был мой ребёнок, — прошептала она. — Мой и Сулеймана. Я носила его четыре месяца. Я уже выбрала имя. Я думала, что теперь он будет больше времени проводить со мной, а не с этой… — С Хюррем, — закончила я. — Её зовут Хюррем. И она не виновата в том, что ты упала. — Я не падала! — резко сказала Махидевран. — Меня толкнули! — Кто? — Я не знаю. Но это была она. Я уверена. Я вздохнула. Спорить с ней сейчас было бесполезно. Её горе застилало глаза. — Лечись, Махидевран, — сказала я, вставая. — И не трогай Хюррем. Иначе мне придётся просить брата о защите для неё. А ты не хочешь, чтобы султан вмешивался в ваши ссоры. Ему нужен покой в гареме, а не война. Она ничего не ответила. Я вышла, чувствуя на себе её тяжёлый взгляд. В те дни я заметила, что Хатидже изменилась. Она всегда была спокойной, даже слишком. После смерти мужа замкнулась в себе, редко улыбалась, почти не выходила из покоев. Но сейчас… сейчас она стала другой. Лёгкой. Рассеянной. Она часто смотрела в окно и улыбалась чему-то своему. Иногда я заставала её за вышивкой — она вышивала маленькие красные тюльпаны на белом шёлке. Но в её улыбке было что-то грустное. Что-то такое, от чего у меня сжималось сердце. — Хатидже, — спросила я однажды вечером, когда мы остались вдвоём на балконе. — Что с тобой происходит? — Ничего, — ответила она слишком быстро, отворачиваясь к перилам. — Ты влюблена, — сказала я прямо. Она вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на каменных перилах, дрогнули. — С чего ты взяла? — спросила она тихо. — Я не слепая, сестра. Ты улыбаешься. Ты вышиваешь. Ты смотришь в окно так, будто ждёшь кого-то. И при этом… при этом ты грустишь. Так, будто знаешь, что твоё счастье недостижимо. Хатидже молчала долго. Так долго, что я уже решила, что она не ответит. Ветер трепал её тёмные волосы, луна освещала её профиль — точеный, красивый, но такой печальный. — Его зовут… — начала она и запнулась. — Неважно, как его зовут. — Почему неважно? — Потому что он никогда не будет моим, — её голос дрогнул. — И я не хочу, чтобы ты знала его имя. Так легче. Так я могу делать вид, что это просто сон. — Хатидже, — я взяла её за руку. — Ты можешь сказать мне. Я никому не расскажу. Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы — не пролитые, застывшие на грани. — Я знаю, — прошептала она. — Поэтому и не скажу. Потому что если я скажу вслух, это станет реальным. А я не хочу, чтобы это было реальным. Я хочу, чтобы это осталось моим тайным сном. Только моим. Я сжала её руку. — Ты страдаешь, — сказала я. — Я вижу это. Зачем тебе такая любовь? — А какая у меня есть? — она горько улыбнулась. — Меня уже один раз выдали замуж за старика, к которому я не чувствовала ничего, кроме жалости. Я думала, что после его смерти моё сердце умерло. Но оно не умерло. Оно просто ждало. — Кого? — спросила я. Она покачала головой. — Не спрашивай, Фериде. Просто знай: я люблю человека, который никогда не полюбит меня в ответ. И я ничего не прошу у него. Ничего. Только смотреть издалека. Только слышать его голос иногда. Только знать, что он жив и счастлив. В её словах было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Разве так бывает? — спросила я. — Любить и ничего не просить? — А ты как думаешь? — Хатидже повернулась ко мне. — Ты никогда не любила без надежды? Я замолчала. В моей голове промелькнул образ Бали Бея. Но я любила с надеждой. С верой, что мы будем вместе. С отчаянной, почти безумной верой. — Наверное, нет, — призналась я. — Тогда тебе повезло, — Хатидже отвернулась к ночному Стамбулу. — А мне — нет. Но я не жалуюсь. Потому что даже эта любовь — без ответа, без будущего — делает меня живой. Когда я думаю о нём, мне кажется, что я ещё не умерла. Что во мне ещё есть душа. — Кто он? — снова спросила я. — Хатидже, пожалуйста. Я хочу знать. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Её губы дрогнули. — Ты не догадываешься? — спросила она тихо. Я перебирала в голове всех мужчин, которые бывали во дворце. Визири, послы, военачальники… И вдруг меня осенило. Но я отбросила эту мысль. Нет. Не может быть. — Ибрагим? — спросила я, и моё сердце пропустило удар. Хатидже не ответила. Но её молчание было громче любых слов. — О Аллах, — прошептала я. — Хатидже… ты любишь Ибрагима? Она закрыла глаза. По её щеке покатилась слеза. — Люблю, — сказала она едва слышно. — Люблю уже много лет. С тех пор, как увидела его в Манисе. Он был таким… живым. Он смеялся, шутил, защищал нас с тобой от назойливых слуг. Я смотрела на него и думала: «Вот человек, с которым я могла бы быть счастлива». — Но он… — я запнулась. — Был рабом. Матушка никогда не допустит этого брака. — А теперь он друг султана, — возразила Хатидже. — Он умён, благороден, верен. Он заслуживает любви. Просто не моей. — Почему ты уверена, что он не полюбит тебя? Хатидже открыла глаза. В них была такая глубокая, такая древняя печаль, что мне стало страшно. — Потому что я вижу, как он смотрит либо на султана, либо на тебя, Фериде. Я замерла. — Что ты имеешь в виду? — Вы же друзья, — произнесла Хатидже. – С самого детства. Вы очень близки. — Я никому не скажу, — прошептала я. — Обещаю. — Я знаю, — ответила Хатидже. — Поэтому и рассказала. Ветер стих. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Мы улыбались. Однажды утром Валиде позвала меня к себе. — Фериде, садись, — сказала она, указывая на подушки. — Мне нужно поговорить с тобой о твоей сестре. — О Фатьме? — спросила я, садясь. Валиде вздохнула. — Фатьма прислала письмо. Она беременна. Третий раз. — Это же хорошо, — сказала я, не понимая, к чему она клонит. — Хорошо, если родится сын. Если нет — её муж будет недоволен. Ты знаешь, Фатьма всегда была слабой. Она не умеет отстаивать свои права. Я молчала. Фатьма была старше меня на пять лет. Её выдали замуж, когда мне было десять. Я почти не помнила её — только смутный образ высокой девушки с каштановыми волосами и грустными глазами. — Я хочу, чтобы ты написала ей, — сказала Валиде. — Поддержала. Скажи, что мы все ждём рождения ребёнка. — Хорошо, матушка, — ответила я. — И ещё, — Валиде помолчала. — Я хочу поговорить о тебе. Я напряглась. — Что вы хотите сказать? — Я замечаю, как ты проводишь время с Ибрагимом, — её голос стал строже. — Вы очень близки. — Он мой друг, матушка. Мы знакомы с детства. — Друг или нет, но люди начинают шептаться. Ты незамужняя девушка. Твоя репутация… — Моя репутация в порядке, — перебила я. — Я ничего не делаю такого, что могло бы её запятнать. — А ночные прогулки? — Валиде посмотрела мне прямо в глаза. Моё сердце пропустило удар. Она знала? Нет, не могла знать. Если бы знала, то уже приставила бы стражу к дверям. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я о том, что Дайе-калфа видела, как ты возвращалась в свои покои поздно ночью, — Валиде не сводила с меня глаз. — Дважды. Я выдохнула. Только дважды. И Дайе-калфа не видела, откуда я возвращалась. Только то, что возвращалась поздно. — Я гуляла по саду, — соврала я. — Не могла уснуть. Матушка, вы же знаете, как трудно мне спится в этих стенах. Валиде смотрела на меня долго, очень долго. Потом вздохнула. — Будь осторожна, Фериде, — сказала она. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь была разрушена из-за одной глупой ошибки. — Не будет, — ответила я. — Обещаю. Я солгала. И мы обе знали это. Я вернулась в свои покои уже далеко за полночь. Мелике, как всегда, ждала меня, но сегодня её лицо было каким-то странным — не испуганным, а скорее озадаченным. — Госпожа, — сказала она, закрывая за мной дверь. — У меня кое-что есть. Но вы должны пообещать не сердиться. — Говори уже, — я устало опустилась на тахту, снимая тяжёлые серьги. Мелике помялась, потом вытащила из-за пазухи небольшой свёрток — грубую холщовую ткань, перевязанную бечёвкой. — Это нашли в вашем тайном месте, — сказала она. — Там, где вы велели оставлять письма. Но я не знаю, от кого это. И… и я не знаю, что это значит. Я развязала бечёвку. Внутри лежал кусок старого пергамента — пожелтевшего, с обожжёнными краями. И на нём — всего одна фраза. Написанная незнакомым, угловатым почерком, будто человек держал перо в левой руке или очень спешил: «Она не умерла. Она ждёт. Ты нужна ей, Фериде Султан». Я перечитала эти слова раз, другой, третий. Кровь отхлынула от лица. — Мелике, — голос сел. — Кто это принёс? — Не знаю, госпожа. Когда я пришла к дуплу, свёрток уже лежал там. Вокруг никого не было. Я спросила у садовников, не видели ли они посторонних. Они сказали, что сегодня во дворец приезжал гонец из Манисы. С письмом от Шах Султан. Но он уехал ещё до полудня. — Гонец? — я вскочила. — Гонец из Манисы? — Да, госпожа. Но его никто не видел, кроме стражей у ворот. Я снова посмотрела на пергамент. «Она не умерла. Она ждёт». О ком это? О ком эти слова? В моей голове пронеслось всё — все смерти, все потери, все тайны этого дворца. Отец. Дед. Маленькие дети, которые не доживали до года. Женщины, которых отправляли в Старый дворец и о которых забывали навсегда. Но никто из них не ждал. Никто из них не мог написать мне. — Мелике, — сказала я тихо. — Ты помнишь ту историю, которую рассказывала мне старая служанка в Манисе? О том, что у деда, у султана Баязида, была дочь. Её сослали в Египет. И с тех пор о ней ни слуху ни духу. — Вы думаете, что… — Мелике побледнела. — Я не знаю, что думать, — перебила я. — Но кто-то хочет, чтобы я знала. Кто-то ждёт моей помощи. Или проверяет меня. Я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной — такой, в которой легко спрятаться и легко исчезнуть. — Госпожа, — Мелике подошла сзади. — Может, это ловушка? Может, кто-то хочет вас подставить? — Может быть, — я повернулась к ней. — А может быть, нет. Но я должна узнать. — Как? Я посмотрела на календарь, висевший на стене. Скоро я должна отправиться в Манису. К Шах. Валиде наконец дала разрешение. — Я узнаю, — сказала я. — Но не здесь. В Манисе. Там, где началась эта история. — Госпожа, будьте осторожны, — Мелике взяла меня за руку. — Пожалуйста. — Всегда осторожна, — солгала я, пряча пергамент в шкатулку, туда же, где лежал кинжал отца и кинжал Бали Бея. Три тайны. Три осколка. Одна жизнь. Я не знала, куда приведёт меня эта дорога. Не знала, жива ли та, кто ждёт. Не знала, зачем я ей понадобилась. Но знала одно: в Топкапы нет случайностей. И этот свёрток — не случайность. Кто-то задумал игру. И я, сама того не желая, стала в ней главной фигурой. За стеной, в коридоре, послышались шаги. Кто-то шёл медленно, крадучись. Я замерла, прижав палец к губам. Мелике кивнула. Шаги стихли у двери. Потом — тихий шорох. Будто кто-то опустился на колени и прильнул ухом к щели. — Кто там? — крикнула я. Тишина. Я подбежала к двери, распахнула её — и никого. Только на полу, на тёмном ковре, лежало что-то маленькое, белое. Я подняла. Перо. Белое, пушистое — не орлиное, не соколиное. Обычное голубиное перо. Но когда я перевернула его, на внутренней стороне была капля... крови? Или красной краски? Я посмотрела в конец коридора. Там, в темноте, кто-то стоял. Я не видела лица — только силуэт. Невысокий, закутанный в тёмный плащ. Женщина? Ребёнок? — Стой! — крикнула я. Силуэт исчез. Растворился в темноте быстрее, чем я успела сделать шаг. Мелике стояла позади, прижав руки к лицу. — Госпожа, — прошептала она. — Я боюсь. — Я тоже, — ответила я, сжимая в кулаке белое перо с кровавой меткой. — Но теперь поздно бояться. Я закрыла дверь. Мне нужно ехать в Манису. Кто бы ни ждал меня там — я узнаю правду. Даже если эта правда окажется страшнее любой тайны.