Ласточка

Стамбул гудел как растревоженный улей. Дни перед походом слились в один бесконечный поток забот, криков и лязга оружия. Янычары маршировали по плацу с утра до ночи, их тяжёлые сапоги выбивали ритм на каменных плитах. Конюшни были полны — лошади ржали, били копытами, чуя скорую дорогу. Оружейники работали не покладая рук, и звон молотов разносился по всей территории дворца. Сулейман проводил дни в зале совета, встречаясь с визирями, полководцами, послами. Я видела его редко — только за ужинами, да и то он был молчаливым и сосредоточенным. Ибрагим крутился рядом с ним — то с бумагами, то с картами, то с докладами разведчиков. Я стояла у окна своих покоев и смотрела на этот хаос. В руке я сжимала то самое письмо — «Она не умерла. Она ждёт». Я уезжаю в Манису, скоро я узнаю правду — Госпожа, — Мелике вошла с подносом, на котором дымился горячий шербет. — Вы опять не спали? — Спала, — солгала я, откладывая письмо. — Просто проснулась рано. — Вы просыпаетесь рано каждый день на этой неделе, — Мелике покачала головой. — И каждый день смотрите на это письмо. Может, стоит его сжечь? — Нет, — ответила я твёрже, чем собиралась. — Это ключ. Я не знаю к чему, но ключ. Мелике вздохнула, но спорить не стала. Она знала: когда я принимаю решение, меня не переубедить. — Сегодня приезжают послы из Венеции, — сказала она, меняя тему. — Говорят, хотят заключить торговый договор. — Ибрагим будет вести переговоры? — спросила я, не потому что мне было интересно, а потому что нужно было о чём-то говорить. — Да, госпожа. Султан поручил ему это дело перед отъездом. Я кивнула. Ибрагим оставался в Стамбуле. Это было и хорошо — значит, во дворце есть кому защищать Хюррем от Махидевран. И плохо — потому что теперь я не могла избегать его взглядов. — Ты не отдыхаешь, — сказала я ему однажды, когда застала его в опустевшей зале совета. Он сидел над стопкой пергаментов, потухшая свеча догорала рядом, а тени под глазами говорили о бессонных ночах. — Отдыхать буду, когда вернёмся, — ответил он, не поднимая головы. — Если вернёмся. — Ты остаёшься, Ибрагим, — напомнила я. — Брат сказал. Он наконец поднял голову. В его глазах была усталость и что-то ещё — тревога, которую он не мог скрыть. — Остаюсь, — подтвердил он. — Но думать о том, что он там один, без меня… Это хуже любой битвы. — Он не один. С ним армия. С ним Аллах. — Аллах не всегда спасает, госпожа, — тихо сказал Ибрагим. — Иногда он испытывает. Я села напротив. В зале было прохладно — солнце уже садилось, и длинные тени ложились на карты, разложенные на столе. — Ты веришь, что мы победим? — спросил он вдруг. — Верю, — ответила я, не колеблясь. — Сулейман — великий воин. Он не проигрывает. — Никто не проигрывает до первого поражения, — Ибрагим усмехнулся — грустно, безрадостно. — Но будем надеяться. Ты умеешь внушать надежду, Фериде. — Это единственное, что я умею, — я улыбнулась. — Кроме того, чтобы убегать из дворца. Он посмотрел на меня — долго, внимательно. — Береги себя, — сказал он. — Хотя я остаюсь, но буду занят. Не всегда смогу присматривать за тобой. — Я сама могу за собой присмотреть, — ответила я, вставая. — Ты лучше береги брата. Он кивнул, и я вышла, чувствуя на спине его взгляд. Когда-то мы часто сидели с Сулейманом на балконе. Он читал стихи — Физули, Баки, иногда свои. Я слушала, смотрела на звёзды и чувствовала себя в безопасности. Сейчас мы сидели там же, но всё было иначе. — Помнишь, как ты боялся лягушки? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Помню, — он улыбнулся. — Ты гонялась за мной по всему дворцу. — А потом потеряла её. И ты не выходил из покоев три дня. — Я не выходил не потому, что боялся лягушки, — он посмотрел на меня. — Я боялся, что ты снова её поймаешь и принесёшь. Мы засмеялись. Но смех быстро утих. — Фериде, — сказал он серьёзно. — Пока меня не будет, будь осторожна. — Я всегда осторожна. — Не лги, — он взял меня за руку. — Что ты имеешь в виду? — Ты всегда была взбалмошной особой. Ты постоянно приходила домой с царапинами на лице и с синяками по всему телу. — он повернулся ко мне. — Когда отец хотел отправить меня в самый опасный санджак, ты сказала ему, что не будешь есть, пока он не передумает. Помнишь? Я засмеялась. — Мне было шесть лет. Я не понимала, что делаю. — Понимала, — он покачал головой. — Ты всегда понимала больше, чем говорила. Поэтому я прошу тебя: пока меня не будет, присматривай за Хюррем. — Я и так присматриваю. — Знаю. Но теперь — особенно. Махидевран затаилась. Это хуже, чем когда она кричит. — Что ты хочешь сказать? — Она что-то замышляет, — Сулейман посмотрел вдаль. — Я чувствую. Но не могу понять, что именно. Будь осторожна, сестра. — Буду, — пообещала я. — А ты возвращайся. Он кивнул, и мы замолчали. Солнце садилось за горизонт, окрашивая Босфор в золото и багрянец. Тайна, которая не даёт спать Ночью я снова достала письмо. «Она не умерла. Она ждёт. Ты нужна ей, Фериде Султан». Кто эта «она»? Сестра? Тётя? Та, о ком запрещено говорить? Я перебирала в памяти все семейные тайны, которые удалось узнать за годы жизни во дворце. Султан Баязид, мой дед, был свергнут отцом. Это я знала. Но у деда были дочери — мои тётки. Куда они делись? — Мелике, — позвала я. Служанка, дремавшая в углу, вскочила. — Да, госпожа? — Утром, когда стемнеет, ты поедешь со мной в Манису. — Госпожа, Валиде ещё не дала разрешения. — Даст, — сказала я. — Я попрошу. Она не откажет. — А если откажет? — Тогда поедем без разрешения. Мелике вздохнула. Она привыкла к моим выходкам, но каждый раз переживала заново. — Слушаюсь, госпожа. Я спрятала письмо обратно в шкатулку. Достала кинжал с ласточкой — подарок Бали Бея. Провела пальцем по лезвию. «Ты тоже скоро уедешь, — подумала я. — И я останусь одна. Со своим секретом. Со своей тайной». В дверь постучали. — Войдите. Это была Хатидже. Бледная, взволнованная, с красными глазами. — Фериде, — сказала она, присаживаясь на край кровати. — Я не могу спать. — Тоже думаешь об отъезде? — Думаю… о нём, — она опустила голову. Я знала, о ком она говорит. Ибрагим. Её тайная любовь, о которой она не просила ничего взамен. — Он остаётся, — сказала я. — Ты будешь видеть его каждый день. Это не легче? — Нет, — она покачала головой. — Легче было бы, если б уехал. Тогда можно было бы забыть. А так… каждый день смотреть и знать, что не твой. — Хатидже, — я взяла её за руку. — Почему ты не скажешь ему? — Что скажу? — она горько усмехнулась. — «Ибрагим, я люблю тебя, хотя ты никогда не посмотришь на меня»? Унижение не лечит боль. — А что лечит? — Время, — ответила она. — Или смерть. Но смерть — слишком радикально. Мы посидели молча. Потом Хатидже ушла, а я осталась одна, глядя на луну. «Любовь — это всегда боль, — подумала я. — Вопрос только в том, какую боль ты выбираешь». Гюльфем вышивала в саду, на своём обычном месте. Сегодня на её полотне распускались не тюльпаны, а розы — красные, как кровь. — Гюльфем, — я села рядом. — Что ты вышиваешь? — Розы, госпожа, — она подняла голову. — Красные розы. Кровь и любовь. Неразделимы. — Ты говоришь загадками. — Говорю правдой, — она опустила глаза. — Ваша судьба, госпожа, будет красной. Как эти розы. — Что ты имеешь в виду? Она помолчала, вдевая нитку в иглу. — Вы любите. И будете любить. Но ваша любовь принесёт боль. Не вам — тем, кто рядом. — Ты говоришь о… — Ни о ком конкретно, — перебила она. — Просто узор такой. Я вижу его на ткани, вот и говорю. Я не знала, верить ли ей. Гюльфем никогда не ошибалась в своих предчувствиях. — Что мне делать? — спросила я. — Ничего, — она улыбнулась — грустно, мягко. — Любовь нельзя остановить. Её можно только пережить. Мы сидели молча. Ветер шумел в листьях. Где-то кричали дети Мустафы. — Вы едете в Манису? — спросила она вдруг. — Да. Завтра. — Будьте осторожны, госпожа. Там вас ждёт не только сестра. — Что ты знаешь? — Ничего, — она покачала головой. — Но чувствую. Что-то случится. Что-то, что изменит вашу жизнь. Она не сказала больше ни слова. Я не стала спрашивать. Махидевран я не видела несколько дней. Говорили, что она заперлась в своих покоях и никого не принимает. Даже Мустафу. Даже Гюльшах, свою верную служанку. — Она спит? — спросила я у Мелике. — Никто не знает, госпожа, — ответила та. — Из её покоев доносится только тишина. Иногда кто-то плачет, но не понять — она или кто-то другой. — Странно, — я задумалась. — Слишком тихо. — Может быть, она раскаивается? — предположила Мелике. — Махидевран? — я усмехнулась. — Она гордая. Она скорее умрёт, чем признает свою вину. — Тогда что же она делает? — Ждёт, — сказала я, и от этого слова мне стало не по себе. — Ждёт своего часа. Я сбежала из дворца, когда луна уже поднялась высоко. Бали Бей ждал меня у большого камня — его фигура вырисовывалась в серебристом свете, сильная, родная, желанная. — Птенчик, — сказал он, оборачиваясь. — Я думал, ты не придёшь. — Я всегда приду, — ответила я, подходя ближе. — Пока могу. Он взял меня за руку и повёл к своему домику. Внутри горела одна свеча. Тени плясали на стенах, и воздух был густым от предвкушения. — Ты уезжаешь завтра, — сказала я, снимая плащ. — Завтра, — он подошёл ко мне, провёл рукой по щеке. — Я вернусь. — Обещаешь? — Клянусь. Он поцеловал меня — жадно, глубоко, будто хотел запомнить вкус навсегда. Мои руки скользнули под его рубаху, ощущая твёрдые мышцы, горячую кожу, шрамы на боках — следы прошлых битв. Моё тело горело под его пальцами. Каждое прикосновение отзывалось мурашками, стоном, дрожью. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Никогда не видел никого красивее. — Врёшь, — улыбнулась я, смущаясь. — Я вообще не умею врать. Особенно тебе. Он уложил меня на постель, навис сверху. Его торс — сильный, мускулистый, покрытый шрамами — прижимался к моему. Я чувствовала его сердцебиение — частое, громкое, как барабан. — Бали, — я провела пальцами по его груди, по животу, ниже. — Я люблю тебя. — Ты меня убьёшь, — он застонал. — Хорошая смерть, — ответила я. Мир перестал существовать. Были только мы — двое, потерявших голову. — Фериде, — он шептал моё имя как молитву. — Фериде, Фериде, Фериде. Мы лежали в темноте, тяжело дыша. Свеча погасла. Луна светила в окно. — Ты ангел, — сказал он, гладя мои волосы. — Я знаю. — И шайтан. — И это знаю. Он засмеялся — тихо, устало. — Что бы я без тебя делал, птенчик? — Жил, — ответила я. — Но скучно. Он поцеловал меня в лоб. — Завтра я уезжаю. На рассвете. — Я провожу тебя. Тайно. — Не надо, — он покачал головой. — Будет больно. — Уже больно, — сказала я. — Какая разница? Мы лежали молча. За окном шумело море. Где-то вдалеке кричала ночная птица. — Я напишу тебе, — сказал он наконец. — В тайное место. Ты будешь отвечать? — Каждую неделю. — Поклянись. — Клянусь своей жизнью, — я повторила его слова. — Своей смертью. Всем, что есть. Он прижал меня к себе крепче. — Я люблю тебя, Фериде. — Я тоже тебя люблю, Бали. Мы не спали до утра. Говорили о пустяках — о звёздах, о море, о том, каким будет наш дом, когда война кончится. Он обещал построить мне дом у моря, с большим садом, где будут цвести алые розы. — Я буду называть тебя ласточкой, — сказал он. — Даже когда мы состаримся. — А я тебя — волком, — ответила я. — Даже когда ты станешь седым и беззубым. Он рассмеялся. Я рассмеялась. А потом наступил рассвет.Как всегда — неумолимый, холодный, серый. — Мне пора, — сказал он. — Скоро выступаем. — Я знаю. Он встал. Я смотрела на него — на его широкую спину, на его крепкие ноги, на то, как уверенно он двигается. Мой воин. Моя любовь. Моя боль. — Бали, — позвала я. Он обернулся. — Вернись. — Вернусь, — он улыбнулся. — Чего бы мне это ни стоило. Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна — на холодной постели, в доме, который пах им. Пах любовью. Пах прощанием. Я не плакала. Я лежала и смотрела в потолок, повторяя про себя: «Он вернётся. Он вернётся. Он вернётся». Я вернулась во дворец за час до рассвета. Мелике, как всегда, ждала меня. — Госпожа, — она посмотрела на моё лицо — опухшее от невыплаканных слёз, — вам нужно отдохнуть. — Не могу, — ответила я. — Сегодня провожаем брата. Я оделась — в лучшее платье, в драгоценности, убрала волосы. Никто не должен был заметить, что я не спала всю ночь. На площади перед дворцом собрались все. Сулейман — на белом коне, в доспехах, с мечом на поясе. Он был прекрасен — величественен, как и подобает султану. Валиде стояла рядом со мной. Хатидже — чуть позади. Хюррем — в тени колонны, не смея подойти ближе. — Возвращайся, — сказала Валиде, когда Сулейман поравнялся с нами. — Вернусь, матушка, — ответил он. Он посмотрел на меня. Я кивнула. Он кивнул в ответ. Мы понимали друг друга без слов. Потом его взгляд упал на Хюррем. Она стояла, сжав руки, бледная, красивая в своей печали. — Я буду ждать, — прошептала она. Я прочитала это по губам. Сулейман развернул коня и поскакал к воротам. Армия двинулась следом. Тысячи ног, тысячи копыт, тысячи сердец — всё это уходило в неизвестность. Мы стояли и смотрели, пока последний всадник не скрылся за холмами. — Вернётся, — сказала Хатидже. — Вернётся, — повторила я. Но в душе я молилась не только за брата. Я молилась за него. За того, кто уехал с этим войском. За того, кто обещал вернуться. Валиде ждала меня в своих покоях. — Садись, — сказала она, указывая на подушки. — Поговорим. — О чём, матушка? — О твоей поездке, — она отпила шербет. — Я решила, что ты можешь ехать в Манису. Моё сердце подпрыгнуло. — Правда? — Правда, — она поставила чашку. — Но с условием. — Каким? — Ты поедешь не одна. С тобой будет Ибрагим. — Что? — я вскочила. — Нет! Я не хочу… — Это не обсуждается, — голос Валиде стал твёрдым. — Ты — дочь султана. Твоя безопасность — прежде всего. Ибрагим поедет с тобой. Как твой охранник. Я хотела возразить, но поняла, что бесполезно. Валиде уже всё решила. — Как скажете, матушка, — выдавила я. — Вот и хорошо, — она улыбнулась. — А теперь ступай. Готовься к дороге. Я поклонилась и вышла. Настроение было испорчено. Ибрагим. Всю дорогу с Ибрагимом. Как я выдержу? Но внутри теплилась надежда: в Манисе меня ждёт разгадка. Ради этого стоит потерпеть. Вечером того же дня я возвращалась в свои покои, чтобы закончить сборы в Манису. Коридоры были пусты — все провожали султана или оплакивали его отъезд. И вдруг я увидела её. Махидевран выходила из покоев Валиде. Она была не такой, как в последние дни. Не сгорбленной, не бледной, не заплаканной. Её лицо сияло. Глаза горели. На губах играла странная, новая улыбка — не злая, не торжествующая, а скорее... уверенная. Будто она узнала что-то, что изменило всё. Она не заметила меня. Прошла мимо, лёгкой походкой, чуть покачивая бёдрами — так, как ходят женщины, которые знают себе цену. Я замерла. — Мелике, — прошептала я, когда служанка вышла из-за угла. — Ты видела? — Да, госпожа, — Мелике побледнела. — Махидевран Султан вышла от Валиде. И… она улыбалась. — Что они обсуждали? — я смотрела вслед удаляющейся фигуре. — Не знаю, госпожа. Но это было долго. Почти час. И никто не входил. Я сжала кулаки. «Что ты задумала, Махидевран? Какую игру ты начала? И почему Валиде приняла тебя после всего, что случилось?» — Мелике, — сказала я. — Приготовь вещи. Мы уезжаем завтра на рассвете. — В Манису? — В Манису, — я посмотрела на дверь покоев Валиде. — И чем быстрее, тем лучше. Мелике ушла. А я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как внутри разрастается холод. Тайное письмо. Загадочная женщина, которая ждёт. Сияющая Махидевран, выходящая от Валиде. Слишком много тайн для одного дворца. Слишком много вопросов без ответов. — Что происходит? — прошептала я в пустоту. Ответа не было. Только тишина. Только тени, которые плясали на стенах, будто смеялись надо мной.

***

Мустафа ходил за мной хвостиком. Он появился в моей комнате, когда я собирала вещи в Манису, и уселся на кровать, свесив ноги. — Тётя, ты уезжаешь? — Уезжаю, — сказала я, складывая платья. — Но ненадолго. — А папа уже уехал, — его губа дрогнула. — Я теперь один. — Ты не один, — я подошла и обняла его. — Твоя мама с тобой. Твоя бабушка. Тётя Хатидже. Я скоро вернусь. — А ты привезёшь мне подарок? — он поднял на меня глаза. — Конечно. Что ты хочешь? — Меч, — сказал он твёрдо. — Настоящий. — Мустафа, тебе всего четыре года. — Так я быстрее научусь, — он надул губы. — Когда папа вернётся, я хочу показать ему, какой я сильный. Я посмотрела на него и вдруг поняла, как быстро растут дети. Как быстро они впитывают боль взрослых, не понимая её. — Хорошо, — сказала я. — Я привезу тебе меч. Но сначала ты пообещаешь, что будешь слушаться маму. — Обещаю, — он кивнул. — И бабушку. — Обещаю. — И тётю Хатидже. — Тётя, сколько можно? — он закатил глаза, совсем как взрослый. Я рассмеялась и поцеловала его в макушку. — Иди, играй. Мне нужно собираться. Он убежал, топоча ногами. А я осталась смотреть ему вслед и думать о том, как хрупко детство. Как легко его разрушить. «Никогда не причиняй ему боль, — подумала я о Махидевран. — Даже если она — твой враг». На следующий день, за ночь до моего отъезда в Манису, я зашла к Хюррем. Она сидела в своих покоях у окна, смотрела на пустую дорогу, по которой вчера ушёл караван Сулеймана. Её рыжие волосы были распущены, лицо бледным, но спокойным. Синяки почти сошли — остались только бледно-жёлтые разводы под глазами и на скулах. — Ты смотрела, как он уезжал? — спросила я, садясь рядом. — Смотрела, — ответила она, не оборачиваясь. — С балкона. Стояла так, чтобы он меня не видел. Не хотела, чтобы он думал, что я держу его. — Он хотел бы, чтобы ты держала. — Знаю, — она повернулась ко мне. — Но я не могу. Он — султан. Его долг — империя. Мой долг — ждать. — Ты удивительная, Хюррем, — сказала я. — Не каждая женщина способна на такое. — Не каждая женщина любит султана, — она горько улыбнулась. — А я люблю. По-настоящему. Не за трон, не за власть, не за богатство. Просто люблю. Я взяла её за руку. — Сулейман говорил мне о тебе. Перед отъездом. — Что он сказал? — Сказал, что ты — его сердце, — ответила я. — И что если с тобой что-то случится в его отсутствие, он не простит себе. Хюррем закрыла глаза. По её щеке покатилась слеза. — Он добрый, — прошептала она. — Слишком добрый для этого мира. — Поэтому он станет великим султаном, — сказала я. — Великими становятся не те, кто убивает, а те, кто любит. Мы помолчали. В комнате было тихо — только ветер шумел за окном, играя с занавесками. — Фериде, — Хюррем открыла глаза. — Я хочу тебя кое о чём попросить. — О чём? — Будь осторожна, — она посмотрела на меня серьёзно. — Не только с Махидевран. Со всеми. Здесь, во дворце, каждый что-то замышляет. Даже те, кто кажется безобидными. — Ты о ком? — О Гюльфем, — сказала Хюррем. — Она добрая. Но она слишком много знает. Слишком много видит. И она никогда не говорит всего. — Ты ей не доверяешь? — Я никому не доверяю, кроме тебя, — Хюррем сжала мою руку. — И Сулеймана. Остальные — или враги, или те, кто станет врагами, когда придёт время. Я смотрела на неё и видела — она изменилась. Стала жёстче. Взрослее. Горе и боль сделали её сильнее. — Ты стала другой, — сказала я. — Потеря ребёнка меняет женщину, — ответила она. — Не только ту, кто потеряла. Ту, кто была рядом. Я видела, как Махидевран убивала меня взглядом. Я видела, как Валиде отвернулась. Я видела, как слуги шептались. И я поняла: здесь никто не защитит меня, кроме меня самой и тебя. — И Сулеймана, — добавила я. — Сулейман далеко, — она покачала головой. — Пока он вернётся, я должна выжить сама. — Ты выживешь, — сказала я уверенно. — Ты сильная, Хюррем. Сильнее, чем думаешь. — Сила без защиты — это слабость, — она посмотрела мне в глаза. — Поэтому я прошу тебя: когда вернёшься из Манисы, будь рядом. Не дай им меня сломать. — Клянусь, — я взяла её за руку. — Пока я жива, никто не тронет тебя. Она улыбнулась — впервые за много дней светло, почти счастливо. — Знаешь, Фериде, — сказала она. — Я раньше думала, что дружба — это роскошь в гареме. Но ты доказала, что я ошибалась. — Не говори глупостей, — ответила я, пряча смущение. — Просто береги себя. Я не хочу терять подруг. — Не потеряешь, — она сжала мою руку. — Обещаю. Я встала, собираясь уходить. — Фериде, — окликнула она меня уже в дверях. — Будь осторожна в Манисе. Там тоже есть свои тайны. — Откуда ты знаешь? — я замерла. — Я много слышу, — она загадочно улыбнулась. — Служанки болтают. А я слушаю. — Что ты слышала? — Что в Манисе кто-то ждёт тебя, — она понизила голос. — Женщина. Старая. Она не выходит из своих покоев много лет. Говорят, она… родственница. — Родственница? — моё сердце пропустило удар. — Не знаю точно, — Хюррем покачала головой. — Но будь осторожна. Тайны династии — самые опасные. Я кивнула и вышла. Слова Хюррем застряли в голове. Женщина. Старая. Не выходит из покоев много лет. Она ждёт тебя. Я вернулась в свои покои, но не могла успокоиться. Махидевран, сияющая после разговора с Валиде. Хюррем, говорящая о тайнах. Загадочная женщина в Манисе, которая ждёт. — Мелике, — позвала я. — Да, госпожа? — Ты всё узнала про ту женщину? Ту, которая прислала письмо? — Немного, госпожа, — Мелике понизила голос. — Я поговорила со старой служанкой на кухне. Она служит во дворце тридцать лет. Она сказала, что в Манисе, в старом дворце, живёт женщина. Её никто не видит. Ей приносят еду и воду, но никто не входит к ней. Даже слуги боятся. — Почему боятся? — Говорят, она проклята, — Мелике перекрестилась. — Говорят, она видела то, что не должна была видеть. Что она знает тайну, за которую её заточили. — Какую тайну? — Никто не знает, госпожа, — Мелике пожала плечами. — Но говорят, она из династии. Дочь султана Баязида. Та, которую сослали в Египет и забыли. — Но это же невозможно, — я села на тахту. — Если она из династии, почему о ней никто не говорит? — Потому что её предали, — раздался голос с порога. Я вздрогнула. В дверях стояла… Гюльфем. — Гюльфем? — я вскочила. — Что ты здесь делаешь? — Пришла попрощаться, госпожа, — она вошла и закрыла за собой дверь. — И сказать вам правду. Ту, которую вы должны знать перед отъездом. — Какую правду? Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах горел странный огонь — не злой, но тревожный. — Женщина в Манисе — ваша тётя, — сказала она. — Сестра вашего отца, султана Селима. Её зовут Гевхерхан Султан. Её сослали в Египет, когда она была ещё ребёнком, за то, что она видела смерть своего брата — шехзаде Ахмеда. — Что? — я не верила своим ушам. — У моего отца была сестра? — Была, — кивнула Гюльфем. — И она жива. Она ждёт вас. Она знает то, что может изменить всё. — Почему ты молчала? Почему никто мне не сказал? — Потому что Валиде приказала молчать, — Гюльфем опустила голову. — Она боится, что Гевхерхан Султан расскажет вам правду. О том, как на самом деле умер ваш дед. О том, кто на самом деле отдал приказ убить шехзаде Ахмеда. — Это был мой отец? — спросила я. — Он убил своего брата? Гюльфем молчала. Но её молчание было громче любых слов. — О Аллах, — прошептала я. — Что же это значит? — Это значит, что вы едете в Манису не просто к Шах, — сказала Гюльфем. — Вы едете к правде. Но будьте осторожны, госпожа. Правда имеет цену. Иногда — слишком высокую. Она поклонилась и вышла, оставив меня в полном смятении. — Мелике, — сказала я, чувствуя, как дрожат руки. — Мы уезжаем сегодня. Ночью. Не жди утра. — Госпожа, но Валиде… — Валиде не должна знать, — перебила я. — Это приказ. Мелике поклонилась и выбежала собирать вещи. Я подошла к окну. Ночь опускалась на Стамбул, укутывая его в темноту. Где-то там, в Манисе, ждала женщина — моя тётя, о существовании которой я не знала всю жизнь. «Она ждёт вас. Она знает то, что может изменить всё». — Что же ты знаешь, Гевхерхан Султан? — прошептала я в темноту. — И почему я должна была узнать об этом только сейчас? Ночь не ответила. Зато ответила дверь. Она открылась без стука. На пороге стояла Дайе-калфа. Её лицо было белым, как мел. — Госпожа, — сказала она. — Валиде требует вас к себе. Немедленно. — Что случилось? — Пришло письмо из Манисы, — Дайе-калфа сделала шаг вперёд. — От Шах Султан. В нём говорится, что Гевхерхан Султан… исчезла. Мир рухнул. — Что значит «исчезла»? — я схватила Дайе-калфу за руку. — Её покои пусты, — ответила та. — Никто не знает, куда она ушла. И когда. Слуги говорят, что её не видели уже три дня. Я отпустила её руку и выбежала в коридор. Валиде ждала меня в своих покоях. Её лицо было каменным. — Ты всё знаешь? — спросила она, не здороваясь. — Знаю, — ответила я. — Гевхерхан Султан. Моя тётя. Которая была проклята. Которая ждала меня. — Она опасна, — сказала Валиде. — Она хочет разрушить династию. — Или хочет рассказать правду, — возразила я. — Правда не всегда нужна, — голос матери стал жёстким. — Иногда правда убивает. Я смотрела на неё и видела — она боится. Моя мать, которая никогда ничего не боялась, сейчас дрожала. — Чего вы боитесь, матушка? — спросила я. — Что она расскажет? Что мой отец не был законным султаном? Что он убил своего брата? — Молчи! — закричала Валиде. — Ты не знаешь, о чём говоришь! — Тогда скажите мне! — я повысила голос. — Скажите правду! Я имею право знать! Валиде замолчала. Её губы дрожали. — Поезжай в Манису, — сказала она наконец. — Найди её. Но не верь ни одному её слову. Она безумна. Она ненавидит эту семью. — А если она скажет правду? — Правда не важна, — Валиде посмотрела мне в глаза. — Важна только империя. Помни это, Фериде. Или ты погубишь всех нас. Я вышла из её покоев с тяжёлым сердцем. — Мелике, — сказала я. — Мы выезжаем сейчас. — Но, госпожа, ночь… — Тем лучше, — перебила я. — Тени скроют нас. Я взяла кинжал отца, кинжал Бали Бея и то странное письмо. Мелике собрала вещи. Мы вышли во двор. Луна светила ярко, освещая наш путь. — Госпожа, — прошептала Мелике. — А если Гевхерхан Султан действительно безумна? Если она опасна? — Тогда я узнаю это сама, — ответила я, садясь в седло. — Но если она скажет правду… я должна её услышать. Мы выехали за ворота, когда первые петухи возвестили рассвет. А я всё смотрела на дорогу, ведущую в Манису, и думала о женщине, которую никогда не видела, но которая, возможно, знала всё. И о цене, которую придётся заплатить за правду.