Ласточка

Ночь встретила нас прохладой и звёздами. Мы с Мелике выехали за ворота Топкапы, когда город ещё спал. Луна светила так ярко, что можно было разглядеть каждую травинку на обочине. — Госпожа, — Мелике поравнялась со мной, — может, подождём утра? В темноте опасно. — Чем быстрее мы уедем, тем лучше, — ответила я, не оборачиваясь. — Валиде может передумать. — Она уже передумала, — раздался голос сзади. Я обернулась. Из темноты выехал всадник на вороном коне. Ибрагим. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, хотя уже догадалась. — Сопровождаю вас. По приказу Валиде, — он поравнялся со мной. — И по собственной воле. — Я не просила. — Знаю, — он посмотрел на меня, и в его глазах отразилась луна. — Но поеду. Я хотела возразить, но передумала. С Ибрагимом было безопаснее. И, если честно, не так одиноко. Мы ехали молча. Мелике держалась позади, изредка оглядываясь. Дорога петляла между холмов, уводя нас из Стамбула всё дальше и дальше. — Вы знаете, кого ищете? — спросил Ибрагим, когда мы въехали в лес. — Знаю, — ответила я. — Но не могу сказать. — Почему? — Потому что не уверена, что вам можно доверять. Он замолчал. Обиделся? Я не знала. Но мне было всё равно. Ибрагим предложил остановиться у обрыва, недалеко от водоёма. — Здесь безопасно, — сказал он, спешиваясь. — И вода рядом. Вы сможете отдохнуть. Я слезла с коня. Ноги затекли, спина болела. Вода в озере была тёмной, почти чёрной, но такой манящей. — Я искупаюсь, — сказала я, не глядя на Ибрагима. — Отвернись. Он кивнул и отошёл к деревьям, встав спиной к воде. Мелике разложила покрывало и достала припасы. Я разделась и вошла в воду. Она была холодной — такая, что перехватывает дыхание. Но через несколько мгновений тепло разлилось по телу. Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость уходит.

***

От лица Ибрагима

Он стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на звёзды. Но слышал каждый её шаг, каждый всплеск. «Что бы я без тебя делала?» — спросила она тогда на балконе. Сердце разрывалось. Я хотел сказать: «Ты бы жила. А я бы умер. Потому что без тебя нет жизни». Но я молчал. Как всегда. Тихий всплеск — она вошла в воду. Её вздох — от холода или наслаждения, не знаю. «Не оборачивайся», — приказал он себе. «Не смотри. Она не твоя. Никогда не будет твоей». Но разве сердцу прикажешь? Краем глаза — только краем. Её силуэт в лунной воде — белая кожа, чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вода скрывала её тело, но луна освещала плечи, шею, лицо. Она стояла по грудь в воде, запрокинув голову, она запрокинула голову, смотрела на звёзды, и в этот момент была похожа на богиню — из тех, о которых слагают легенды. «Всемогущий Аллах, какая же она красивая», — подумал он. «И какая недоступная». Она вдруг открыла глаза и резко обернулась. Ибрагим отшатнулся, спрятавшись за стволом. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на том берегу. — Кто здесь? — крикнула она. Ибрагим молчал. Не мог вымолвить ни слова. — Мне показалось? — сказала она тише, обращаясь к Мелике. — Наверное, госпожа, — ответила служанка. — Здесь никого нет. Ибрагим выдохнул. Он стоял за деревом, прижав руку к груди, и чувствовал, как горечь смешивается с чем-то ещё — с тем, что он не смел называть. «Я люблю тебя», — прошептал он одними губами. «И никогда не скажу этого». Она не знает. Она никогда не знала. Я лёг на плащ, закрыл глаза и притворился, что сплю. А сам считал её шаги — туда-сюда, туда-сюда. Она ходила по берегу, смотрела на луну, вздыхала. — Ибрагим, — позвала она снова. — Госпожа? — Тебе когда-нибудь казалось, что мир рушится? Что всё, во что ты верил, — ложь? Я открыл глаза. Она стояла надо мной, и в её взгляде была такая тоска, что я забыл о приличиях. — Каждую ночь, — ответил я честно. — И что ты делаешь? — Дышу, — сказал я. — Просто дышу. И жду утра. Она кивнула, легла на свой плащ в нескольких шагах от меня, и свернулась калачиком. — Спасибо, Ибрагим, — прошептала она. — За то, что ты есть. — Всегда, госпожа, — ответил я. — Всегда. Я смотрел на звёзды и молился Аллаху. «Защити её, — просил я. — Дай мне сил быть рядом. Даже если она никогда не будет моей». Звёзды не ответили. Но она спала. И этого было достаточно.

От лица Фериде.

На рассвете нас разбудил топот копыт. — Господин Ибрагим! — гонец спрыгнул с коня, тяжело дыша. — Письмо от султана. Срочное. Я села, протирая глаза. Ибрагим уже стоял, разворачивая пергамент. Его лицо становилось всё мрачнее. — Что там? — спросила я. — Сулейман вызывает меня, — он спрятал письмо. — Я должен ехать. Сейчас. — В Болгарию? Но ты же должен был остаться во дворце… — Приказы изменились, — он подошёл к коню. — Фериде Султан, вы поедете дальше одна. Мои люди будут сопровождать вас до Манисы. — Ибрагим, — я встала. — Будь осторожен. Он посмотрел на меня внимательно и кивнул. Вскочил в седло и ускакал, даже не оглянувшись. — Госпожа, — Мелике подошла ко мне. — Вы в порядке? — Нет, — ответила я. — Но это не важно. Едем. В Манису. Маниса встретила меня золотой осенью. Дворец, где я провела лучшие годы, стоял на холме, окружённый садами. Ветер нёс запах яблок и увядающих роз. Я въехала в ворота, и сердце защемило — столько воспоминаний: охота с Сулейманом, уроки с Ибрагимом, ночные побеги. — Фериде! — раздался голос. Шах бежала ко мне — раскрасневшаяся, запыхавшаяся. Мы столкнулись в объятиях, смеясь и плача одновременно. — Как ты выросла, — сказала я, отстраняясь. — А ты — нет, — она улыбнулась. — Всё такая же дикая. Валиде писала, что ты доставляешь ей хлопот. — Валиде всегда не довольна, — я взяла сестру под руку. — Пойдём. Рассказывай. Мы прошли в её покои. Говорили о пустяках — о погоде, о еде, о новых платьях. Но я не могла больше ждать. — Шах, — сказала я, когда служанки вышли. — Я ищу кое-кого. — Кого? — она нахмурилась. — Гевхерхан Султан. Нашу тётю. Шах побледнела. — Откуда ты знаешь о ней? — Мне сказали. В Стамбуле. Она ждала меня. А теперь — исчезла. — Исчезла? — Шах вскочила. — Но она не могла. Она старая. Больная. Она не выходит из своих покоев уже двадцать лет. — Её покои пусты, — сказала я. — Я должна её найти. Ты поможешь? Шах смотрела на меня долго, потом кивнула. — Помогу. — Спасибо. Мы искали её два дня. Два долгих, томительных дня, полных лжи и тайн. Мы опросили всех слуг. Мы обыскали каждый уголок старого дворца. Мы спускались в подвалы, поднимались на чердаки, шарили в заброшенных комнатах, где пахло плесенью и смертью. — Госпожа, — Мелике устала, её лицо было серым, — может, она уехала? Может, её уже нет в Манисе? — Она здесь, — твердила я. — Я чувствую. Мы нашли её на второй день, под вечер. Старая служанка, которая работала во дворце ещё при деде, отвела нас в самый дальний флигель, туда, где никто никогда не ходил. — Она здесь, — прошептала старуха, указывая на обитую войлоком дверь. — Но войти можете только вы, госпожа. Она не пускает чужих. Я толкнула дверь. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, свечи не горят. Пахло пылью, старостью и ещё чем-то — травами или ладаном. Женщина сидела в кресле, укутанная в чёрное покрывало. Её лицо скрывала вуаль. — Ты похожа на него, — сказала она, не поднимая головы. — На Селима. Те же глаза. Та же гордость. — Гевхерхан Султан, — я сделала шаг вперёд. — Я пришла узнать правду. — Какую правду? — она подняла голову. — Ту, что твой отец убил своего брата? Или ту, что твой дед приказал казнить своих сыновей? Или ту, что твоя мать… — Что моя мать? — я подошла ближе. Она сняла вуаль. Я увидела лицо — старое, изборождённое морщинами, но в нём угадывались черты династии. Те же скулы, что у Хатидже. Те же глаза, что у Сулеймана. — Твоя мать знала, — сказала Гевхерхан. — Она знала, что шехзаде Ахмед не пытался свергнуть отца. Его убили по приказу твоего отца. А Айше-Хавса помогла скрыть правду. — Не может быть, — прошептала я. — Может, — она протянула мне пожелтевший конверт. — Это письмо твоего отца. Он написал его за день до смерти. Для тебя. Я взяла конверт дрожащими руками. Печать — личная печать султана Селима. Я узнала её. — Читай, — сказала Гевхерхан. — И узнай, кем был твой отец на самом деле. Я развернула письмо. «Моя ласточка, Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я хотел сказать тебе правду при жизни, но не смог. Боялся, что ты возненавидишь меня. Твой дед, султан Баязид, не должен был умирать. Но власть — это яд. Он отравил моих братьев. Я убил его. Не я — люди, которым я приказал. Но приказ был мой. Шехзаде Ахмед был невиновен. Я знал это. И всё равно приказал его казнить. Потому что боялся. Боялся, что он займёт трон вместо меня. Я — чудовище, Фериде. Не султан. Не герой. Чудовище. Но ты… ты была моим светом. Единственным, кто не видел во мне зверя. И я благодарен тебе за это. Не суди меня слишком строго. И не повторяй моих ошибок. Власть не стоит крови. Запомни это. Твой отец. Селим». Письмо выпало из моих рук. — Этого не может быть, — прошептала я. — Он не мог… — Мог, — Гевхерхан смотрела на меня безжалостно. — Твой отец убил моего брата. Моего любимого брата. А твоя мать помогла ему скрыть это. И теперь ты знаешь правду. — Зачем вы сказали мне? — я упала на колени. — Зачем? — Потому что кто-то должен знать, — она подошла и положила руку на мою голову. — Правда не всегда приносит боль. Иногда она освобождает. — Освобождает? От чего? — От иллюзий, — она погладила меня по волосам. — От веры в то, что твоя семья — святая. Мы не святые, Фериде. Мы — убийцы. И только приняв это, мы можем стать лучше. Я плакала. Плакала навзрыд, как в детстве, когда разбила коленку. Только сейчас болело не колено. Болела душа. — Что мне делать? — спросила я, когда слёзы кончились. — Жить, — ответила Гевхерхан. — Жить и не повторять их ошибок. Я поднялась. Подняла письмо, спрятала за пазуху. — Я вернусь, — сказала я. — Я не оставлю вас здесь. — Не надо, — она покачала головой. — Я выбрала эту клетку. Мне здесь спокойно. А тебе пора. Ты нужна тем, кто живёт. Я вышла. Солнце светило ярко, но для меня мир стал серым. Отец — убийца. Мать — соучастница. Дед — тоже убийца. Что же я?

***

От лица Хюррем.

После отъезда Сулеймана дворец стал другим — пустым и холодным. Я ходила по коридорам как тень, стараясь не попадаться на глаза Валиде и Махидевран. Я осталась одна в этом дворце, полном змей. Каждый день — как битва. Каждый взгляд — как нож. — Фериде уехала в Манису, — сказала мне Нигяр-калфа. — Вы теперь совсем одна, госпожа. — Я не одна, — ответила я. — У меня есть уроки. Я попросила Сюмбюль-агу — того самого толстого евнуха с добрыми глазами — научить меня грамоте. — Зачем вам это, госпожа? — спросил он удивлённо. — Чтобы писать письма Сулейману, — ответила я. — Чтобы он знал, что я думаю о нём. Сюмбюль-ага согласился. Мы занимались каждый день. Утром — письмо. Днём — чтение. Вечером — история империи. Потом танцам, этикету, политике. Он знал всё о гареме. Знал, как выжить. Я училась жадно, как голодная, впитывая знания, которые раньше были мне недоступны. — Вы умная, — сказал он однажды, когда я закончила очередной танец. — Но ум недостаточен. Нужна хитрость. — Научите, — попросила я. — Хитрости нельзя научить, — он покачал головой. — Её можно только наработать. Я кивала. Я запоминала. Я училась. Махидевран молчала. Это было страшно. Когда молчит враг — он замышляет что-то. — Бойтесь тишины, — говорил мне Сюмбюль-ага. — Шум можно услышать. Тишину — нет. Я боялась. Но не показывала. Через неделю одна из служанок, подбежала ко мне запыхавшаяся. — Хюррем хатун, — прошептала она. — Валиде вызывает вас. — Зачем? — Не знаю, но она злая. Очень злая. Я пошла. Это была ловушка — я знала, но отказаться не могла. В покоях Валиде пахло ладаном и страхом. Сама Валиде сидела на тахте, прямая как копьё, и рядом с ней стояла Дайе-калфа с бумагой в руках. — Войди, Хюррем, — сказала Валиде. Я вошла и поклонилась. — Ты меня удивила, — сухо сказала Валиде. — Султан в тебе души не чает. Но это не значит, что ты можешь вести себя как царица. — Я не веду себя как царица, — ответила я. — Я просто живу. — Живёшь? — Валиде усмехнулась. — Сейчас ты будешь жить по-другому. Я нашла тебе мужа. Сын влиятельного советника. Хорошая партия для рабыни, — она улыбнулась. — Ты будешь жить в достатке. Родишь детей. Забудешь о султане. Мир остановился. — Нет, — сказала я, вставая. — Я не выйду замуж. — Ты не в том положении, чтобы отказываться, — голос Валиде стал жёстким. — Вы не можете, — сказала я. — Сулейман… — Сулейман далеко, — перебила она. — Пока он вернётся, ты уже будешь замужем. И он ничего не сможет сделать. — Я не согласна. — Я не спрашиваю твоего согласия. Она махнула рукой, и меня вывели. «Что делать? Что делать?» — металась я по комнате. — Успокойся, хатун, — Нигяр-калфа поймала меня за руку. — Есть выход. — Какой? — Если ты окажешься беременной никто не выдаст тебя замуж, потому что ты носишь ребёнка династии, — сказала она. — Султан не отдаст замуж женщину, которая носит его ребёнка. — Но я не беременна, — я упала на тахту. — А Валиде не обязательно знать правду. Я замерла. — Ты предлагаешь солгать? — Я предлагаю выжить, — Нигяр-калфа села рядом. — Выбор за тобой, Хюррем.

***

Слух разлетелся по гарему быстрее, чем пожар в сухой степи. — Хюррем Хатун беременна! — шептались служанки на кухне. — Не может быть, — шипели приближённые Махидевран. — Она врёт. Она не может родить султану. Она — никто. — А вдруг правда? — спорили другие. — Тогда Валиде не посмеет выдать её замуж. Хюррем сидела в своих покоях и смотрела на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало. — Нигяр, — позвала она. — Воды. Служанка подала кувшин. Хюррем сделала глоток — и её чуть не вырвало. Не от беременности — от страха. — Что же мне делать, — прошептала Хюррем. — Я — рабыня, которая солгала султанше. Если правда раскроется… меня казнят. — Не раскроется, — Нигяр-калфа сжала её руку. — Врач, который будет вас осматривать, — старый друг Сюмбюль-аги. Он сделает вид, что верит. — А если нет? — Тогда мы придумаем что-то ещё, — служанка улыбнулась, но в глазах её был страх. Тот же страх, что и у Хюррем. В дверь постучали. — Хюррем Хатун, — голос Дайе-калфы был ледяным. — Валиде требует вас к себе. Врач уже ждёт. Хюррем встала. Ноги не слушались. — Иду, — сказала она, пытаясь сделать голос твёрдым. Она вышла в коридор. Каждый шаг давался с трудом. Служанки провожали её взглядами — кто с любопытством, кто со злорадством, кто с жалостью. «Не показывай страх, — приказала она себе. — Если ты покажешь страх, ты проиграла». Она подняла голову и пошла ровно, гордо, как учил её Сюмбюль-ага. Как учила её Фериде. «Я — Хюррем. Я — та, кто приносит улыбку. Я не сломаюсь». Но сердце колотилось где-то в горле. Валиде сидела на своей тахте, прямая, как копьё. Рядом с ней — Махидевран. Её лицо было каменным, но в глазах горело торжество. — Хюррем Хатун, — Валиде указала на подушку перед собой. — Садись. Хюррем села. Подушка была жёсткой — или это её колени стали ватными? — Врач ждёт за дверью, — Валиде взяла чашу с шербетом. — Прежде чем он войдёт, я хочу спросить тебя. Ты утверждаешь, что беременна от султана? — Да, Валиде, — Хюррем смотрела прямо в глаза матери своего возлюбленного. — Я чувствую тошноту по утрам. У меня кружится голова. Лекарь, которого прислал султан перед отъездом, подтвердил, что это признаки беременности. — Какой лекарь? — Валиде прищурилась. — Тот, что служит в личной охране султана, — не моргнув, солгала Хюррем. — Его зовут Мехмед-челеби. Он осматривал меня за три дня до отъезда повелителя. Нигяр-калфа научила её этой легенде. Лекарь действительно существовал. И он действительно уехал с султаном. Проверить было некому. — Хорошо, — Валиде поставила чашу. — Пусть войдёт врач. Лекарь был старым — седая борода, морщинистые руки, спокойные мудрые глаза. Он служил во дворце тридцать лет и видел сотни женщин, которые лгали о беременности. И сотни, которые говорили правду. — Хюррем Хатун, — он поклонился. — Позвольте мне осмотреть вас. Хюррем протянула руку. Он взял её за запястье, прикрыл глаза. Тишина. В комнате было тихо — так тихо, что Хюррем слышала биение собственного сердца. Бум-бум-бум. Слишком быстро. Слишком громко. «Спокойно, — приказала она себе. — Дыши. Ровно. Глубоко». Лекарь открыл глаза. — Пульс учащённый, — сказал он. — Что характерно для беременности. Хюррем выдохнула. Но не расслабилась. Ещё не всё. — Бледность, — продолжал врач. — Тошнота по утрам — вы говорили об этом? — Да, — кивнула Хюррем. — Головокружения? — Да. — Боли внизу живота? — Иногда, — она снова солгала. Лекарь посмотрел на неё долгим взглядом. Она выдержала его. Не отвела глаз. — Срок маленький, — сказал он наконец. — Месяца полтора-два. Подтвердить смогу через месяц, когда живот начнёт расти. — Через месяц? — Валиде подала голос. — Почему так долго? — Ранние сроки коварны, Валиде, — старик поклонился. — Бывает, что признаки есть, а беременности нет. Бывает наоборот. Аллах решает. Валиде замолчала. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Подождём месяц. Но если окажется, что ты солгала… — она посмотрела на Хюррем. — Ты знаешь, что будет. — Я не лгу, Валиде, — Хюррем опустила голову. — Клянусь Аллахом. Она солгала. И Аллах, если он был, наверное, отвернулся от неё в этот момент. Но у неё не было выбора. Айше-Хавса Султан смотрела на рыжеволосую девушку и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. «Она лжёт, — думала Валиде. — Я чувствую это. Она не беременна. Она просто пытается отсрочить замужество». Но доказательств не было. Врач — старый, опытный — не стал бы рисковать своей репутацией ради какой-то рабыни. Или стал бы? Валиде не знала. Доверять никому нельзя. «Фериде, — пришла в голову другая мысль. — Она защищает эту рыжую. Может, она подкупила врача?». Но Фериде была в Манисе. Она не могла подготовить этот обман. — Валиде? — Махидевран дотронулась до её локтя. — Что будем делать? — Ждать, — ответила Валиде, не глядя на неё. — Если она беременна — Аллах свидетель, я не трону её. Если нет… — она усмехнулась. — Если нет, она пожалеет о том дне, когда родилась. Махидевран кивнула. Её глаза горели. Она сама недавно потеряла ребёнка. И винила в этом Хюррем. — Я прослежу, чтобы её осматривали каждый месяц, — сказала она. — Каждый день, если понадобится. — Делай что хочешь, — Валиде встала. — Но тихо. Сулейман не должен узнать о наших играх, пока не вернётся. — Он не узнает, — Махидевран поклонилась. Валиде вышла. В коридоре она остановилась, прижалась лбом к холодной стене. «Прости меня, Сулейман, — подумала она. — Но я должна защитить династию. Даже если придётся уничтожить ту, кого ты любишь». Она не плакала. Валиде не плакали. Но в груди было пусто. Холодно. Мёртво. «Власть требует жертв, — напомнила она себе. — Ты знала это, когда выходила замуж за Селима. Ты знала это, когда смотрела, как он убивает своих братьев. Что такое одна рабыня по сравнению с империей?» Ничего. Совсем ничего. Хюррем вернулась в свои покои на ватных ногах. — Закрой дверь, — сказала она Нигяр-калфе. — И никого не впускай. Она села на тахту и уставилась в стену. Нигяр-калфа подошла. — Я лгала Аллаху, — прошептала Хюррем. — Я лгала Валиде. Я лгала всем. Если это не грех, то что тогда грех? — Вы выживали, — служанка села рядом. — Выживание — не грех. Это долг. — Долг перед кем? — Перед собой, — Нигяр-калфа взяла её за руку. — Перед султаном. Перед теми, кто верит в вас. Хюррем закрыла глаза. — У меня есть месяц, — сказала она. — Месяц, чтобы придумать новый план. — Вы сможете. — А если нет? — Хюррем открыла глаза. — Если я не смогу? Если Сулейман не вернётся вовремя? Если Валиде узнает правду? — Тогда мы будем бороться, — твёрдо сказала Нигяр-калфа. — До конца. Хюррем посмотрела на неё. В глазах служанки горел тот же огонь, что и в её собственных. — Спасибо, Нигяр, — сказала она. — Если я выживу, я никогда этого не забуду. — Если ты выживешь, — Нигяр-калфа улыбнулась, — ты станешь хасеки. И тогда тебя будут бояться. Все. Хюррем не ответила. Она смотрела в окно, за которым уходила дорога в Белград, где сейчас был Сулейман. «Возвращайся, — прошептала она. — Возвращайся скорее. Я не знаю, сколько ещё смогу продержаться». Ветер не ответил.

***

Лагерь под Белградом.

Сулейман стоял на холме и смотрел на крепость. Стены высокие, укрепления мощные. Венгры считали Белград неприступным. Но вдруг он почувствовал тоску. — Повелитель, — обратился к нему великий визирь Пири Мехмед-паша. — Земун пал. Как и планировали. — Хорошо, — Сулейман не обернулся. — Венгры думают, что мы будем штурмовать Белград с суши. Но мы ударим с реки. — Флот готов, повелитель. — Выступаем на рассвете. — Что-то случилось, повелитель? — спросил Ибрагим. — Нет, — ответил он. — Просто… я хочу домой. Битва была жестокой. Янычары сражались как львы. Сулейман сам руководил штурмом, не прячась за спинами солдат. 29 августа 1521 года Белград пал. — Империя расширяется, — сказал Сулейман, глядя на поверженную крепость. — Это только начало. Ватикан забеспокоился. Король Лайош снова не придал значения Османам. Это была его ошибка. Огромная ошибка. — Пишите письмо Валиде, — приказал Сулейман. — Сообщите о победе. И передайте… я скоро вернусь. Он не знал, что в гареме уже плетутся новые интриги.

***

От лица Фериде.

Я вернулась в Стамбул через неделю. Письмо отца жгло грудь. Правда жгла душу. Я вошла во дворец и сразу направилась к Валиде. Мелике рассказала о том, что творилось во дворце. — Матушка, — сказала я, не здороваясь. — Что вы задумали с Хюррем? — Она тебе уже нажаловалась? — Валиде усмехнулась. — Она ничего не говорила. Я узнала от других. Вы хотите выдать её замуж? Зачем? — Затем, что она опасна, — Валиде встала. — Она затуманила разум твоего брата. Она хочет власти. — Она хочет любви, — возразила я. — Как и все мы. — Не будь наивной, Фериде, — мать подошла ко мне. — Любовь — это слабость. А слабость убивает. — За что вы так с Хюррем? Что она вам сделала? — я повысила голос. — Она — беззащитная женщина. Она никому не желает зла. — Ты слепа, — Валиде покачала головой. — Она — волк в овечьей шкуре. — А вы? — я взорвалась. — Вы — кто? Вы помогали отцу скрывать его преступления. Вы знали, что шехзаде Ахмед был невиновен, и молчали. Валиде замерла. — Откуда… откуда ты знаешь? — Я была в Манисе, — я достала письмо. — Я видела Гевхерхан Султан. Она дала мне это. Письмо отца. — Что в нём? — Правда, — я сжала пергамент. — Правда о том, что наш отец — убийца. Что дед — убийца. Что вы — соучастница. — Фериде… — Я не узнаю вас, матушка, — слёзы текли по моим щекам. — Кто вы? Кем вы стали? Я думала, вы любите меня. А вы… вы использовали меня. Вы хотите уничтожить Хюррем. Вы… Я не договорила. Горло сдавило. — Уходи, — тихо сказала Валиде. — Что? — Уходи, пока я не сказала чего-то, о чём пожалею. Я вышла. Выбежала. Спряталась в своих покоях и плакала, уткнувшись в подушку. Мир рухнул. Правда убила всё, во что я верила. Ночь опустилась на Топкапы, укутывая дворец в бархатную темноту. Фериде сидела в своих покоях, сжимая в руке письмо отца. Свеча догорала, воск капал на медный подсвечник, но она не замечала. Она смотрела на пламя и думала о том, как много лжи окружало её всю жизнь. «Я — чудовище, Фериде», — писал отец. «Нет, — думала она теперь. — Ты был слабым. Испуганным. Ты ошибался. Но ты не был чудовищем». Она подошла к свече и, помедлив, сунула письмо в огонь. Бумага вспыхнула, языки пламени лизнули пергамент, превращая прошлое в пепел. — Прощай, отец, — прошептала она. — Я прощаю тебя. Пепел разлетелся по комнате, оседая на полу серыми хлопьями. Фериде смотрела на них и чувствовала, как с души падает камень. Не вся тяжесть — но часть. Самая тяжёлая часть. В дверь тихо постучали. — Войдите, — сказала Фериде, не оборачиваясь. В комнату скользнула Мелике. Её лицо было бледным, но глаза горели — не страхом, а волнением. — Госпожа, — она присела в реверансе. — У меня новости. Хорошие. — Говори. — Хюррем Хатун… — Мелике запнулась, будто не веря своим словам. — Она беременна. По-настоящему. Врач подтвердил сегодня вечером. Фериде резко обернулась. — Что? — она шагнула к служанке. — Ты уверена? — Да, госпожа. Доктор осматривал её дважды. Сомнений нет. Она ждёт ребёнка султана. Фериде прижала руки к груди. В груди разливалось тепло — такое сильное, что захотелось плакать. — Пойдём, — сказала она, хватая плащ. — Я должна увидеть её. Хюррем лежала на тахте, укрытая шёлковым одеялом. Её лицо было бледным, но на губах играла улыбка — тихая, светлая, будто она узнала самую большую тайну мира. — Фериде, — прошептала она, когда подруга вошла. — Ты знаешь? — Знаю, — Фериде села рядом, взяла её за руку. — Ты беременна. По-настоящему. — Я боялась, — призналась Хюррем, и её глаза наполнились слезами. — Я солгала Валиде, а потом… потом я почувствовала. Тошнота стала сильнее. Голова кружилась. Я поняла, что это не обман. Что Аллах услышал меня. — Он услышал не только тебя, — Фериде погладила её по волосам. — Он услышал Сулеймана. Он услышал всех, кто верит в эту любовь. Хюррем заплакала — тихо, облегчённо, выплёскивая всё напряжение последних недель. — Я так боялась, — повторяла она. — Я думала, что умру. Что Валиде убьёт меня. Что Сулейман вернётся и узнает, что я лгала… — Валиде не убьёт тебя, — твёрдо сказала Фериде. — Ты носишь её внука. — Ты уверена? — Уверена, — Фериде сжала её руку. — Моя мать многое может. Но убить собственного внука… нет. Она не такая. Они сидели молча, держась за руки. В комнате пахло травами и спокойствием. — Что теперь будет? — спросила Хюррем. — Теперь ты будешь отдыхать, — сказала Фериде. — Есть за двоих. Спать за двоих. И ждать возвращения султана. — А Валиде? — Валиде будет ворчать, — Фериде усмехнулась. — Но в глубине души она будет рада. Поверь мне.

***

Айше-Хавса Султан не спала. Она сидела у окна своих покоев и смотрела на звёзды. В руке она сжимала чётки — пальцы перебирали бусины в такт дыханию. «Аллах, — шептала она, — я знаю, что была жестока. Я знаю, что совершала ошибки. Но я делала это ради семьи. Ради империи. Прости меня». В дверь постучали. — Войдите, — сказала она. Дайе-калфа вошла, низко поклонилась. — Валиде, — сказала она. — Врач подтвердил. Хюррем Хатун беременна. Валиде замерла. Чётки остановились. — Точно? — спросила она, не поворачиваясь. — Точно, Валиде. Два осмотра. Разные врачи. Результат один. Валиде молчала долго. Потом вздохнула — глубоко, с облегчением. — Хорошо, — сказала она. — Передай, чтобы за ней ухаживали как следует. Лучшие лекари. Лучшая еда. И чтобы никто не смел её тревожить. — Слушаюсь, Валиде. — И Дайе… — Валиде повернулась. — Приготовь подарок. Для будущей матери. Что-нибудь достойное. Дайе-калфа удивлённо подняла брови, но не сказала ни слова. Только поклонилась и вышла. Валиде осталась одна. Она смотрела на звёзды и думала о Сулеймане. О его детстве, о том, как он был маленьким и беззащитным. О том, как она боялась за него каждый день. «Ты станешь отцом, сын мой, — подумала она. — Снова. И я буду бабушкой. Снова». В её глазах блеснули слёзы — не от горя, а от какой-то древней, всепоглощающей нежности. Она не любила Хюррем. Возможно, никогда не полюбит. Но ребёнка, который рос в её чреве, она уже любила. Всей душой. Как любила всех своих внуков. «Ты будешь жить, — прошептала она, обращаясь к нерождённому малышу. — Ты будешь расти. И я буду рядом с тобой. Что бы ни случилось».

***

Фериде возвращалась в свои покои, когда заметила странную тень. Кто-то стоял в конце коридора — невысокий, закутанный в тёмный плащ. Лица не было видно, только белая рука, сжимающая посох. — Кто там? — окликнула Фериде. Тень шагнула в свет. Это была старая женщина — очень старая, с морщинистым лицом и седыми волосами. Её глаза — чёрные, глубокие — смотрели на Фериде с каким-то древним знанием. — Ты не узнаёшь меня, девочка, — сказала она. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Нет, — Фериде нахмурилась. — Кто вы? — Меня зовут Лейла, — женщина сделала шаг вперёд. — Я служила твоей бабушке. Я была рядом, когда она умирала. — Моей бабушке? Гюльбахар Султан? — Да, — Лейла кивнула. — Она просила меня присматривать за вами. За всеми внуками. Я стара, но я помню её наказ. — Что вы хотите? — спросила Фериде, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Предупредить, — Лейла подошла ближе. — Ты узнала правду о своём отце. О том, кого он убил. — Откуда вы… — Я всё знаю, — Лейла подняла руку. — Я была там. Я видела. И я знаю, что ты собираешься рассказать правду Сулейману. Фериде замерла. — Не надо, — сказала Лейла. — Не сейчас. Поверь старой женщине: правда иногда приносит больше боли, чем ложь. — Вы предлагаете мне молчать? — Фериде повысила голос. — После всего, что я узнала? — Я предлагаю тебе подождать, — Лейла положила морщинистую руку на её плечо. — Когда Сулейман вернётся, он будет счастлив. У него будет сын. Не отнимай у него это счастье. Не сейчас. Фериде хотела возразить, но слова застряли в горле. — Твой отец тоже любил тебя, — сказала Лейла. — Он был чудовищем для мира. Но для тебя — он был отцом. Помни это. И не торопись его судить. Она развернулась и пошла прочь, опираясь на посох. — Постойте! — крикнула Фериде. — Вы сказали, что служили моей бабушке. Почему я никогда вас не видела? — Потому что я пряталась, — не оборачиваясь, ответила старуха. — Те, кто знает правду, всегда прячутся. Или умирают. Она исчезла за поворотом. Фериде стояла в коридоре, прижимая руку к груди. Мелике ждала её с горячим шербетом. — Госпожа, вы вся дрожите, — служанка укутала её в одеяло. — Кто эта женщина? — Не знаю, — ответила Фериде. — Но она знает обо мне всё. — Ей можно верить? — Пока не знаю, — Фериде отпила шербет. — Но она права в одном. Я не должна спешить. Не сейчас. В окно уже заглядывал рассвет. Небо розовело, обещая новый день. — Мелике, — позвала Фериде. — Да, госпожа? — Завтра я пойду к Валиде. Поговорю с ней. Не о прошлом. О будущем. — О чём? — О Хюррем, — Фериде поставила чашку. — О ребёнке. О том, как мы будем жить дальше. Мелике кивнула. — Вы сделаете правильно, госпожа, — сказала она. — Валиде любит вас. Она любит свою семью. Она не враг. — Я знаю, — Фериде вздохнула. — Просто иногда мне кажется, что любовь и страх — это одно и то же. — Нет, — Мелике покачала головой. — Любовь — это свет. Страх — это тень. Они рядом, но они не одно. Фериде посмотрела на служанку с удивлением. — Ты стала философом, Мелике. — Это дворец, госпожа, — служанка улыбнулась. — Здесь или философствуешь, или сходишь с ума. Они засмеялись — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько освобождения, что Фериде показалось: всё будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но — хорошо. Фериде не спала до рассвета. Она сидела у окна и смотрела, как солнце поднимается над Стамбулом. Город просыпался — кричали петухи, торговцы открывали лавки, муэдзин пел свою утреннюю песню. «Всё течёт, — подумала она. — Всё меняется. И я меняюсь». В дверь постучали — уверенно, по-хозяйски. — Войдите, — сказала Фериде. Это была Валиде. Она вошла в комнату, прямая, как копьё, в своём тёмном платье и белом чепце. Но в глазах — не было привычной строгости. Была усталость. Была грусть. Была любовь. — Фериде, — сказала она. — Ты не спала? — Не спала, матушка. Валиде подошла к окну, встала рядом. — Я боялась этого дня. Но теперь, когда он настал… я чувствую облегчение. — Облегчение? — Да, — Валиде повернулась к дочери. — Правда — это тяжело. Но ложь — ещё тяжелее. Я устала лгать. Я устала скрывать. — Зачем вы тогда делали это? — Ради семьи, — Валиде взяла её за руку. — Ради империи. Ради вас. Твои братья и сёстры должны были жить в мире. Без войн. Без предательств. Я сделала то, что считала правильным. — А теперь? — А теперь… — Валиде вздохнула, — теперь я хочу только одного. Чтобы мои дети и внуки были счастливы. Они стояли у окна, две женщины — мать и дочь — и смотрели на восходящее солнце. — Хюррем беременна, — сказала Фериде. — По-настоящему. — Я знаю, — Валиде кивнула. — Я уже распорядилась, чтобы за ней ухаживали. — Ты не злишься? — Нет, — Валиде покачала головой. — Она носит моего внука. Как я могу злиться? Фериде улыбнулась. — Ты удивительная, матушка. — Нет, — Валиде обняла её. — Я просто мать. Такая же, как ты когда-нибудь станешь. Они стояли обнявшись, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Ко времени, когда они отошли от окна, солнце уже поднялось высоко. Золотой свет заливал комнату, обещая тепло и новые надежды. Фериде проводила мать до дверей. Валиде остановилась на пороге, обернулась. — Фериде, — сказала она. — Ты знаешь, что я всегда хотела для тебя только лучшего? — Знаю, матушка. — И ты знаешь, что я люблю тебя? — Знаю. Валиде улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты полной искренности. — Тогда всё хорошо, — сказала она. — Остальное не важно. Она вышла. Фериде осталась одна. Она подошла к шкатулке, где лежал кинжал отца, открыла её. Потом закрыла. — Прощай, прошлое, — прошептала она. — Здравствуй, будущее. В дверь снова постучали. — Войдите, — сказала Фериде, уже зная, кто это. Хюррем стояла на пороге — бледная, но счастливая. Её рука лежала на животе, которого ещё не было видно, но который уже хранил новую жизнь. — Фериде, — сказала она. — Я хотела поблагодарить тебя. — За что? — За то, что поверила мне. За то, что была рядом. За то, что не дала мне умереть от страха. — Ты сильная, — Фериде подошла к ней. — Ты справишься. — Мы справимся, — Хюррем взяла её за руку. — Вместе. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было обещание. Не клятва — что-то большее. Что-то, что не требует слов. За окном кричал муэдзин, призывая верующих на полуденную молитву. Фериде улыбнулась. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для правды, для любви, для надежды. Даже в стенах Топкапы.