Ласточка

Лето 1521 года выдалось жарким. Не только на улице — в моей душе тоже полыхал пожар. Каждую неделю Мелике приносила мне письма. Маленькие, свернутые в трубочку, перевязанные грубой бечёвкой. От Бали Бея. Я читала их по ночам, когда дворец затихал, и мне казалось, что я слышу его голос. «Птенчик, Сегодня мы штурмовали очередную крепость. Я думал о тебе. Представлял твои глаза — ледяные, как Босфор зимой. И мне становилось легче. Скучаю. Невыносимо. Бали». «Птенчик, Белград пал. 29 августа. Султан в ярости и в радости одновременно — король Лайош снова не воспринимает нас всерьёз. Говорят, в Венгрии считают, что мы — просто разбойники, которые захватили одну крепость. Они не понимают, что это только начало. Но Ватикан встревожился. Это хорошо. Пусть боятся. Скучаю ещё больше. Скоро вернусь. Бали». Я перечитывала эти письма десятки раз. Запоминала каждую букву, каждый росчерк пера. Иногда мне казалось, что если я прижму пергамент к груди — я почувствую его тепло. — Госпожа, — Мелике тихо вошла в комнату. — Вы опять не спите? — Не могу, — ответила я, пряча письма в шкатулку. — Он скоро вернётся. — Это хорошо? — Не знаю, — я подошла к окну. — Хорошо, что увижу. Плохо, что снова придётся прятаться. Мелике вздохнула, но ничего не сказала.

***

Белград, крепость, завоеванная полтора месяца назад Пахло гарью, кровью и победой. Сулейман стоял на стене, откуда ещё недавно защитники крепости поливали янычар кипящей смолой. Ветер трепал полы его кафтана. Великий визирь Пири Мехмед-паша почтительно замер за спиной, ожидая приказов, но султан молчал. Его взгляд скользил по обломкам — когда-то здесь были дома, церкви, площади. Теперь — пепел и тишина. Только изредка ветер доносил стон раненого венгра, которого не успели добить. «Король Лайош не воспринимает меня всерьёз», — подумал Сулейман и едва заметно усмехнулся. Странно. Двадцать девять дней осады. Тысячи убитых османов. Вода в Дунае стала красной от крови. И всё же юный король Венгрии, этот избалованный наследник, продолжал писать письма в Вену, в которых называл Сулеймана «надменным падишахом, который вскоре познает мощь христианских мечей». Наивный мальчишка. — Светлейший, — осторожно начал Пири Мехмед-паша, — гонцы из Стамбула. Валиде-султан желает знать, когда вы вернётесь. Сулейман не обернулся. — Скажи матери, что я вернусь, когда стены Буды увидят мои знамёна. Визирь помедлил. — Простите, мой повелитель, но армия нуждается в отдыхе. Зима близко. Султан наконец повернулся. В его глазах горело то, что визири уже научились распознавать — жажда большего. Белград был лишь первой костью в горле Европы. — Отдых? — переспросил он тихо. — Я отдохну, Пири Мехмед, когда Средиземное море станет озером османов. Империя требовала крови и золота. И Сулейман собирался дать ей и то, и другое.

***

Ватикан, Апостольский дворец.

Две недели спустя

Папа римский Адриан VI — тучный, с вечно влажными от пота руками и нервной дрожью в пальцах — перечитывал депешу из Венгрии в десятый раз. — Они взяли Белград, — голос его звучал так, словно он объявлял о конце света. — Белград! Врата Христианства! Кардиналы молчали. Кто-то теребил чётки, кто-то нервно перебирал бумаги, но никто не решался заговорить первым. — Святой отец, — осторожно произнёс кардинал Эджидио из Витербо, — венгерский король не считает потерю крепости фатальной. Возможно… — Король Лайош — глупец! — Папа резко поднялся, опрокинув чернильницу. Фиолетовые потёки расползлись по докладу как венозная сетка на трупной руке. — Вы понимаете, что теперь дорога на Европу открыта? Османы могут идти на Буду. На Вену. На Рим! — Они не дойдут до Рима, — возразил кардинал Помпео Колонна, глава папской разведки. — По крайней мере, не в ближайшие годы. Наш информатор при дворе султана сообщает, что Сулейман готовит нечто иное. Он смотрит на восток. Папа замер. — На восток? Но там… — Персия, святейшество. И остров Родос. В тишине, наступившей после этих слов, можно было расслышать, как трещат свечи. Родос. Гнездо рыцарей-иоаннитов. Непотопляемый корабль христианства у берегов Анатолии. Уже не одно поколение османских султанов разбивало зубы о его стены. — Если падёт Родос, — медленно произнёс папа, — османы получат контроль над всем Средиземноморьем. Кардинал Колонна кивнул. — Поэтому, святейшество, я предлагаю не вмешиваться. Гробовое молчание. Адриан VI уставился на кардинала так, словно тот предложил публично отречься от Христа. — Не вмешиваться?! — взревел он. — Ты предлагаешь сидеть сложа руки, пока неверные душат нас с моря? — Я предлагаю, святейшество, использовать дипломатию, — спокойно возразил Колонна. — Сулейман — не дикий зверь. Он образован, умён, расчётлив. Наш посол донёс, что султан готов открыть новые торговые пути из Азии в обход Персии. В обмен — нам не нужно мешать ему на Родосе. Папа рухнул в кресло. Тяжело дыша. Пальцы его машинально сжимали подлокотник, выдолбленный в форме львиной головы. — Ты предлагаешь торговать с дьяволом, — прошептал он. — Я предлагаю, святейшество, помнить, что у дьявола длинные руки и короткая память, — ответил Колонна. — А у нас — длинные очереди в Ватикане и пустая казна. Адриан VI закрыл глаза. «Прости меня, Господи», — подумал он. Вслух же произнёс: — Передайте султану… что мы не станем препятствовать его торговым инициативам. Ватикан решил не вмешиваться в войну. С этого дня Средиземное море стало османским.

***

Осень вступала в свои права окончательно, и дни становились короче. Жизнь в гареме текла по заведенному ритму, но этот ритм был похож на спокойствие перед бурей. Махидевран больше не пыталась открыто задеть Хюррем. Она стала тихой, почти незаметной. Слишком тихой для женщины, которая потеряла свое влияние на султана. В её глазах поселился холодный, расчетливый блеск — удел тех, кто принял решение. Она сидела в своих покоях, перебирая склянки с лекарствами, которые принес ей личный лекарь. Здесь были настойки из трав, успокаивающие порошки, эликсиры для красоты... и одна маленькая бутылочка с мутной жидкостью, которую никто, кроме нее, не видел. — Скоро, — прошептала она, глядя на своё отражение в полированной меди. — Ты заберешь у меня любовь мужа, Хюррем? Тогда я заберу у тебя жизнь.

***

Я проснулась затемно. Не от шума — во дворце было тихо, даже птицы ещё не пели. Я проснулась от чувства. Того самого, которое не обманывало меня никогда. Сегодня он возвращается. Сулейман. Мой брат. Султан Османской империи. — Мелике, — позвала я. — Ты спишь? — Уже нет, госпожа, — служанка появилась в дверях, заспанная, но с горящими глазами. — Весь дворец готовится. Говорят, караван уже в двух часах езды. — Помоги мне одеться, — я встала с постели. — То платье, тёмно-синее, с золотой вышивкой. — Но, госпожа, Валиде велела всем быть в светлых одеждах… — Валиде будет в светлом, — перебила я. — А я буду в синем. Цвет неба. Цвет победы. Мелике не стала спорить. Она знала: когда я принимаю решение, меня не переубедить. Платье было тяжёлым — парча, золотые нити, жемчуг по краю подола. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из зеркала смотрела не та Фериде, которая сбегала из дворца по ночам и танцевала с Бали Беем в кафе. Из зеркала смотрела султанша. — Госпожа, — Мелике поправила вуаль на моих волосах. — Вы прекрасны. — Сегодня не я главная, — ответила я. — Сегодня — брат. Мы вышли на балкон — Валиде, Хатидже, я, Махидевран с Мустафой и Хюррем — бледная, но сияющая. Её живот уже округлился, и она держалась за перила, чтобы не упасть. — Хюррем, — тихо сказала я. — Ты уверена, что тебе стоит стоять? Лекарь говорил… — Он говорил, что мне нужен покой, — перебила она, не отрывая глаз от ворот. — Но я не могу. Я должна увидеть его. Я взяла её за руку. Её пальцы дрожали. — Увидишь, — сказала я. — Он приедет. Он обещал. Внизу, на улицах, собрались тысячи. Простые люди, торговцы, ремесленники — все хотели увидеть султана-завоевателя. Воздух гудел от голосов. — Сулейман! — кричали одни. — Падишах! — вторили другие. — Великий! — неслось из толпы. Я смотрела на эти лица — счастливые, взволнованные, гордые — и чувствовала, как к горлу подступает ком. «Отец, — подумала я. — Ты видишь? Твой сын стал тем, кем ты хотел быть. Он победитель. Он любим. Он — султан». Ветер донёс запах цветов — улицы были усыпаны лепестками роз. Где-то играла музыка — барабаны, зурны, трубы. Праздник начался. Их было тысячи. Янычары шли первыми — в своих знаменитых белых колпаках, с мечами на поясах, с горящими глазами. Они не маршировали — они шествовали, как львы, вернувшиеся в своё логово. — Сколько их? — прошептала Хатидже. — Тысячи, — ответила я. — Десятки тысяч. — И все вернулись? — Не все, — тихо сказала Валиде. — Многие остались на полях сражений. Мы замолчали. В этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. За янычарами ехали визири — в богатых одеждах, на дорогих конях. За ними — военачальники, паши, беи. А потом — тишина. Даже толпа замерла. В воротах показался всадник на белом коне. Белый плащ, белый тюрбан, белые перья на шлеме. Сулейман. — Он изменился, — прошептала Хюррем. И было правдой. Кожа стала темнее, обветренной. Глаза — глубже, старше. Под ними залегли тени — от бессонных ночей, от принятых решений, от тяжести власти. Но он улыбался. Улыбался так, как я не видела его много лет. Свободно, искренне, почти по-детски. — Он счастлив, — сказала я. — Он победил, — ответила Валиде, и в её голосе послышалась гордость. Ибрагима я заметила не сразу. Он ехал чуть позади Сулеймана — на вороном коне, в тёмных доспехах, без шлема. Его лицо было напряжённым, но когда он поднял голову и увидел балкон… Я не могу описать этот взгляд. Он не кричал. Не махал рукой. Он просто смотрел — на меня. С такой тоской, с таким голодом, будто мы не виделись годами. Будто он выживал в аду только ради этого момента. «Ибрагим, — подумала я. — Ты вернулся». Он кивнул — едва заметно, только для меня. Я кивнула в ответ. Этого было достаточно. — На кого ты смотришь? — спросила Хатидже, проследив за моим взглядом. — Ни на кого. — солгала я. Хатидже ничего не сказала, но я чувствовала, как она смотрит на меня. Я отвела глаза.

***

От лица Ибрагима.

Он смотрел на неё с седла, и сердце колотилось где-то в горле. Полгода. Шесть месяцев он не видел её. Шесть месяцев он сражался, убивал, рисковал жизнью. И каждую ночь, лёжа в шатре под звёздами, он думал о ней. «Что ты делаешь? — спрашивал он себя. — Ты — раб. Она — дочь султана. Между вами пропасть». Но сердце не слушалось разума. Он вспоминал, как она смеялась на охоте, как её чёрные волосы развевались на ветру, как она стреляла из лука — точнее любого янычара. Вспоминал её голос, когда она говорила: «Ибрагим, ты единственный, кто понимает меня». И умирал. Каждый день умирал. — Ибрагим, — окликнул его Сулейман, когда они въезжали во дворец. — Ты чего задумался? — О доме, повелитель, — солгал он. — Дом ждёт, — Сулейман улыбнулся. — И женщины ждут. Ты должен жениться, друг. Ибрагим промолчал. Не мог сказать, что единственная женщина, которую он хотел, никогда не будет его. — Даже невесту нашёл, — сказал Сулейман. — Дочь визиря. Хорошая партия. — Как скажете, повелитель, — ответил Ибрагим, чувствуя, как внутри всё обрывается.

***

От лица Фериде.

Сулейман въехал во двор, спешился, бросил поводья слугам. Поднял голову. И увидел Хюррем. Время остановилось. Они смотрели друг на друга через весь двор — сотни людей вокруг, музыка, крики, но для них не существовало никого, кроме них. Хюррем плакала. Слёзы текли по её щекам, а она не вытирала их — только улыбалась. Сулейман не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым — но в глазах горел такой огонь, что я поняла: он любит её. Не как султан наложницу. Как мужчина — женщину. Как отец — мать своего ребёнка. — Он смотрит на неё, — прошептала Махидевран. В её голосе была такая боль, что мне стало жаль её. — Он смотрит на мать его ребенка, — ответила Валиде. — Как и должно. Махидевран замолчала. Её лицо окаменело. А Сулейман развернулся и пошёл во дворец. К Хюррем. К своей семье.

***

Я вошла в покои брата через час после его возвращения. Он сидел на тахте, сняв тюрбан, расстёгнутый кафтан. Рядом, на подушках, спиной ко мне, сидела Хюррем. Её плечи вздрагивали — она плакала. — Не мешай им, — прошептал Ибрагим, выходя из тени. — Я не буду, — ответила я. — Я просто хотела… убедиться. — Убедиться в чём? — Что они живы, — я посмотрела на него. — Что мы все живы. Ибрагим молчал. Стоял рядом, глядя на Сулеймана, который обнимал Хюррем, и его лицо было… счастливым? Печальным? Я не разобрала. — Ты скучал? — спросила я. — Каждый день, — ответил он, и это слово повисло между нами. «Каждый день». Не «я скучал по дому». Не «я скучал по Стамбулу». «Каждый день». Без объекта. Но я знала: он скучал по мне. И ничего не могла с этим сделать. — Я рада, что ты вернулся, — сказала я формально. — Сулейман нуждается в тебе. — А вы, госпожа? — спросил он, и в его глазах мелькнула боль. — Я тоже, — ответила я после паузы. — Ты мой друг, Ибрагим. Ты всегда был моим другом. Он кивнул, поклонился и ушёл. А я осталась стоять в коридоре, прижимая руку к груди, и думала о том, какой ценой даётся дружба. Вечером был пир. Весь дворец гудел. Визири, паши, военачальники — все пили, ели, славили султана. Хюррем сидела рядом с Сулейманом — не на почётном месте, но рядом. Ближе, чем Махидевран. Я смотрела на это и думала о том, как быстро меняется мир. Махидевран сидела в другом конце стола, бледная, молчаливая. Она почти не ела, только смотрела на Хюррем. Этот взгляд был страшнее любых слов. — Ты видишь? — спросила меня Хатидже, наклоняясь. — Вижу, — ответила я. — Что ты думаешь? — Что Махидевран не сдастся. — И что будет? — Битва, — сказала я. — Настоящая битва. После пира я вышла в сад. Хотела подышать свежим воздухом, привести мысли в порядок. В голове гудело — от шума, от вина, от впечатлений. — Фериде, — раздался голос из темноты. Я вздрогнула. Из-за дерева вышел Ибрагим. Он был трезвым — в отличие от многих гостей — и выглядел уставшим. — Ты не спишь? — спросила я. — Нет, — он подошёл ближе. — Не могу. — Что-то случилось? — Всё, — он посмотрел на звёзды. — Война меняет человека. Я убивал. Я отдавал приказы, от которых умирали сотни людей. Я видел, как город горит, и чувствовал… гордость. — Ты воевал за империю, — тихо сказала я. — Это не позор. — Я знаю, — он повернулся ко мне. — Но почему тогда я не могу спать? Я не знала, что ответить. Вместо этого я подошла и взяла его за руку. — Ты вернулся, — сказала я. — Ты жив. Это главное. Он сжал мою руку — на секунду, на две. Потом отпустил. — Спокойной ночи, Фериде. — Спокойной ночи, Ибрагим. Он ушёл. А я осталась стоять в саду, глядя на луну, и думала о том, как много боли может выдержать человеческое сердце. И сколько ещё мне предстоит выдержать.

***

Хюррем расцветала. Беременность шла хорошо, живот округлился, щёки порозовели. Она стала спокойнее, увереннее. Но характер не изменился. Однажды за ужином она снова задела Махидевран. — Валиде, — сказала Хюррем, — я слышала, что вы любите сладкое. Я приказала приготовить ваш любимый десерт. — Спасибо, — холодно ответила Валиде. — Это меньшее, что я могу сделать для матери моего господина, — Хюррем улыбнулась, и в этой улыбке не было вызова. Была вежливость. Но Махидевран услышала другое. — «Мать моего господина», — прошептала она, когда ужин кончился, хватая меня за руку. — Ты слышала? Она уже считает себя частью семьи. — Она носит ребёнка Сулеймана, — ответила я. — Она часть семьи. — Она — рабыня, — прошипела Махидевран. — И всегда ею будет. — Не будь жестокой, — я посмотрела ей в глаза. — Твоя жестокость уже стоила тебе ребёнка. Она побелела, отпустила мою руку и ушла. Я смотрела ей вслед и понимала: спокойствие кончилось. Махидевран что-то замышляет. Я узнала об этом случайно. Поздно вечером я шла в свои покои и услышала голоса за колонной. Махидевран и Гюльшах. — Ты уверена, что это сработает? — спросила Гюльшах. — Абсолютно, — голос Махидевран был ледяным. — Яд растворяется в шербете. Ни вкуса, ни запаха. Она выпьет — и через час начнутся схватки. Ребёнок умрёт. А может, и она. — А если Валиде узнает? — Не узнает, — Махидевран усмехнулась. — Валиде занята. У неё другие заботы. Я прижалась к стене, зажав рот рукой. «Она хочет убить Хюррем. И ребёнка». Я должна была что-то сделать. Но если я выступлю открыто — Махидевран всё отрицать. Нужны доказательства. — Мелике, — прошептала я, вбегая в свои покои. — Беги к Хюррем. Скажи, чтобы она ничего не пила и не ела сегодня. Ничего. — Что случилось, госпожа? — Яд, — ответила я. — Махидевран хочет отравить её. Валиде узнала. Не от меня — от Сюмбюль-аги, который заметил странный порошок на кухне. Служанку, которая подсыпала яд, схватили. Она призналась, что действовала по приказу Махидевран. Сулейман был в ярости. — Ты хотела убить моего ребёнка? — кричал он на Махидевран. — Ты — мать моего сына — хотела убить моего другого сына? — Я хотела отравить не ребёнка, — плакала Махидевран. — Она — меня. Она хотела уничтожить меня. — Ложь! — закричала Хюррем. — Тихо! — рявкнул Сулейман. — Я разберусь. Он приказал посадить Махидевран под домашний арест. А Валиде… Валиде поступила мудро. — Хюррем, — сказала она, когда всё утихло. — Ты переезжаешь в отдельные покои. Туда, где никто не сможет тебе навредить. — Спасибо, Валиде, — Хюррем поклонилась. — Я делаю это не ради тебя, — холодно ответила Валиде. — Я делаю это ради моего внука. Но я видела: в глазах матери мелькнуло что-то мягкое. Что-то, похожее на уважение. Махидевран сломалась. Я навестила её через несколько дней после ареста. Она сидела у окна, смотрела в сад и не плакала. Только её глаза были пустыми. — Зачем ты пришла? — спросила она, не оборачиваясь. — Посмеяться надо мной? — Нет, — я села рядом. — Я пришла сказать, что мне жаль. — Жаль? — она резко повернулась. — Ты жалеешь меня? Ты, которая поддерживает эту рыжую тварь? — Я поддерживаю справедливость, — ответила я. — И я жалею тебя, потому что ты потеряла себя. Ты была доброй, Махидевран. Я помню. А теперь… теперь ты готова убивать невинных. — Она — не невинная, — прошептала Махидевран. — Она украла у меня мужа. — Никто не может украсть человека, — сказала я. — Сулейман сам сделал свой выбор. Махидевран заплакала — тихо, беззвучно. — Я ничего не могу, — прошептала она. — Бессильна. Я взяла её за руку. Она не отняла. — Может быть, — сказала я, — тебе стоит перестать бороться. И начать жить. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Легко тебе говорить, — сказала она. — Ты не знаешь, что такое — любить и терять. — Знаю, — ответила я, думая о Бали Бее. — Знаю.

***

В зале совета висели новые карты. — Король Лайош по-прежнему не воспринимает нас всерьёз, — говорил Сулейман, водя пальцем по пергаменту. — Но Ватикан встревожен. Это хорошо. — Что вы планируете, повелитель? — спросил великий визирь. — Они ожидают, что я пойду на Буду, — Сулейман усмехнулся. — Я пойду на Родос. В зале воцарилась тишина. — Родос? — переспросил Пири Мехмед-паша. — Но это остров. Рыцари Святого Иоанна считают его неприступным. — Ничего неприступного нет, — твёрдо сказал Сулейман. — Завоевав Родос, я подчиню себе всё Средиземное море. Путь в Европу будет открыт. — Когда поход? — спросил Ибрагим. — В начале лета, — ответил Сулейман. — У нас есть время подготовиться. Я стояла за колонной и слушала. Брат говорил как настоящий султан — уверенно, жёстко, мудро. «Он изменился, — подумала я. — Война сделала его великим». Но в груди защемило. Бали Бей ну где же ты?

***

Ибрагим привёл в действие план по устранению Хюррем — ту самую девушку, Гюльнихаль, подругу Хюррем, он отправил в покои Сулеймана. Я узнала об этом позже, а тогда… Тогда у Хюррем отошли воды. Я была рядом. Держала её за руку, пока она кричала. Мелике бегала за водой, Нигяр-калфа молилась. — Тужься! — кричала повитуха. — Ещё! Ещё! Хюррем кричала так, что стены дрожали. Я сжимала её руку, и мои пальцы болели — не так, как её боль. — Фериде, — прошептала она между схватками. — Если я умру… — Не смей! — перебила я. — Ты не умрёшь! Ты будешь жить! Ты будешь смотреть, как растёт твой сын! — Сын? — Да, — я поцеловала её в лоб. — Я знаю. Это будет сын. И он родился. Маленький, красный, кричащий. Сулейман, узнав о рождении сына, мгновенно забыл про Гюльнихаль. Он прибежал к Хюррем, сияющий. — Ты подарила мне льва! — воскликнул он. — Я назову его Мехмед! Завоеватель! — Мехмед, — прошептала Хюррем, беря его на руки. — Ты — Мехмед. Я плакала. Плакала от счастья, усталости, облегчения. — Я твоя тетя, — сказала я малышу. — Я буду любить тебя. Всегда. Валиде пришла посмотреть на внука. Она вошла в комнату тихо, подошла к колыбели, заглянула внутрь. — Красивый, — сказала она, и в её голосе не было привычной строгости. — Похож на Сулеймана. — Спасибо, Валиде, — прошептала Хюррем, которая лежала обессиленная на кровати. — Ты молодец, — неожиданно сказала Валиде. — Ты сильная. Хюррем не поверила своим ушам. — Что? — переспросила она. — Я сказала, ты сильная, — Валиде посмотрела на неё. — Не зазнавайся. Но сильная. Она повернулась и вышла. Я видела, как по щеке Хюррем покатилась слеза. — Слышала? — прошептала она. — Она похвалила меня. — Слышала, — я улыбнулась. — Мир перевернулся. Махидевран, узнав об этом, не сказала ни слова. Но её лицо стало каменным. Через несколько дней к Хюррем пришла Гюльнихаль. Она плакала. — Госпожа, — говорила она, — я не хотела. Ибрагим заставил меня. Он сказал, что если я не пойду к султану, он убьёт меня. — Что? — Хюррем побледнела. — Ты была у Сулеймана? — Да, госпожа, — Гюльнихаль упала на колени. — Простите меня. Я не хотела. Он заставил. Хюррем молчала долго. Потом сказала: — Встань. Я не виню тебя. — Что вы будете делать? Я не расслышала — вышла из комнаты, чтобы не мешать. «Ибрагим, — думала я. — Зачем ты это сделал?» В коридоре я услышала крики. И не стала раздумывать. Я ворвалась в покои Ибрагима без стука. Но то, что я увидела, заставило меня замереть на пороге. Ибрагим, мой изящный, вежливый покровитель, тот, стоял над Нигяр-калфой и сжимал её горло. Её лицо было красным. Ладонь побелела от напряжения. — Ты расскажешь Валиде, — шипел Ибрагим, — что план провалился по твоей вине. Иначе я сломаю твою тонкую шею, как сухую ветку. — Отпусти её! — крикнула я. — Ибрагим, отпусти! Он обернулся. В его глазах горел холодный огонь. Я не узнавала его. — Ты не тот, кем я тебя считала, — сказала я тихо. Он опустил руку. Нигяр-калфа упала на пол, кашляя. — Фериде… — начал он. — Не называй меня так, — перебила я. — Для тебя я — Фериде Султан. И я больше никогда не назову тебя другом. — Я… — начал он. — Как вы можете отправлять в покои моего брата подругу Хюррем? — спросила я. — Зачем вы это делаете? Против кого вы её направляете? Он хотел что-то сказать, но я его перебила. — Не лгите, — перебила я. — Гюльнихаль всё рассказала. Вы заставили её пойти к султану. Вы хотели уничтожить Хюррем. Ибрагим молчал. Его лицо было напряжённым. — Это мой долг, — сказал он наконец. — Защищать султана от тех, кто может ему навредить. — Хюррем не вредит ему! — закричала я. — Она любит его! — Она — рабыня, которая хочет власти, — твёрдо ответил Ибрагим. — Такие, как она, губят империи. — Ты ошибаешься, — я сделала шаг назад. — И твои ошибки будут стоить дорого. Я развернулась и вышла. И не обернулась. Дверь закрылась. Ибрагим остался один. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом вынул из стола засушенный персик, который так и не съел, и со всей силы швырнул его в стену. Персик разбился на куски, как и что-то внутри него.

***

Валиде позвала Хатидже к себе в покои после утренней молитвы. — Доченька, — сказала она, указывая на место рядом с собой. — Садись. Мне нужно поговорить с тобой. Хатидже села. Её сердце билось где-то в горле. Она видела этот взгляд матери раньше — мягкий, но непреклонный. Взгляд, который не предвещал ничего хорошего. — Твой брат, — начала Валиде, — решил твою судьбу. Хватит тебе быть вдовой. Жизнь продолжается. — Матушка, — тихо сказала Хатидже, — я не готова. — Ты не готова уже три года, — голос Валиде стал твёрже. — Сколько можно прятаться в своих покоях? Ты молода. Ты красива. Ты дочь султана. Ты должна быть замужем. — Я не хочу, — прошептала Хатидже. — Не хочешь? — Валиде прищурилась. — А что ты хочешь? Сидеть у окна и смотреть на закат до самой старости? Нет, дочка. Ты выйдешь замуж. — За кого? — спросила Хатидже, и её голос дрогнул. — За Мехмеда Челяби, — ответила Валиде, и на её лице появилась довольная улыбка. — Сын великого визиря Пири Мехмеда-паши. Молод. Красив. Образован. Он будет достойным мужем для тебя. — Но я даже не знаю его, — Хатидже вскочила. — Матушка, умоляю… — Сядь! — приказала Валиде. Хатидже села. Её лицо побледнело. — Ты будешь жить в Стамбуле, — продолжила Валиде. — Недалеко от дворца. Ты будешь видеть семью, когда захочешь. Ты будешь богата, уважаема. Что тебе ещё нужно? — Любовь, — едва слышно сказала Хатидже. — Любовь? — Валиде горько усмехнулась. — Любовь — это роскошь, которую могут позволить себе простолюдинки. Наша семья — это империя. Наши браки — это союзы. Забудь о любви. — Я не могу, — Хатидже закрыла лицо руками. — Я не могу снова… я не готова. — Ты готова, — Валиде взяла её за руки. — Ты сильнее, чем думаешь. И этот брак — не наказание. Мехмед Челяби — хороший человек. Он будет заботиться о тебе. А со временем… возможно, ты полюбишь его. — А если нет? — Хатидже подняла на мать глаза, полные слёз. — Тогда будешь жить без любви, — жёстко ответила Валиде. — Как и многие до тебя. Как и я. Она встала, давая понять, что разговор окончен. — Свадьба скоро. Готовься. Валиде вышла. Хатидже осталась одна. Комната поплыла перед глазами. Стены стали сжиматься. — Я не могу, — прошептала она. — Не могу. И упала в обморок. Грохот падающего тела услышала Дайе-калфа. Вбежала, закричала, позвала служанок. Хатидже лежала на полу, бледная, как мрамор. Её губы посинели. — Воду! — кричала Дайе-калфа. — Позовите лекаря! Лекарь пришёл быстро. Принюхался к сосуду с нюхательной солью, приложил холодную тряпку ко лбу. — Это обморок от потрясения, — сказал он. — Госпоже нужен покой. Хатидже открыла глаза. Посмотрела в потолок. Не заплакала. Не сказала ни слова. Просто отвернулась к стене и закрыла глаза. Валиде, узнав о случившемся, не пришла к дочери. «Пусть привыкает, — подумала она. — В этой семье никто не живёт по своей воле». На следующий день я пришла к Хатидже. Она лежала на кровати, глядя в потолок. Её лицо было белым, как простыни, под главами залегли тени. Она похудела за одну ночь. — Хатидже, — я села рядом, взяла её за руку. — Ты как? — Жива, — ответила она пустым голосом. — К сожалению. — Не говори так, — я сжала её пальцы. — Всё будет хорошо. — Хорошо? — она повернула ко мне голову. — Меня выдают замуж за чужого человека. Опять. Как в прошлый раз. Как с тем стариком. Только теперь — молодой и красивый. Но это ничего не меняет. — Может быть, он тебя полюбит, — сказала я, хотя сама не верила в свои слова. — А если нет? — она горько усмехнулась. — Если я снова буду лежать рядом с мужчиной, которого не люблю, и смотреть в потолок, притворяясь, что мне не больно? Я молчала. Что я могла сказать? В дверь тихо постучали. Вошла Гюльфем — с подносом, на котором дымился травяной чай. — Госпожа, — сказала она, ставя поднос на столик. — Вам нужно выпить это. Лекарь сказал, что это успокаивает. — Ничего меня не успокоит, — ответила Хатидже, но чай взяла. Мы сидели втроём — я, Хатидже, Гюльфем — и молчали. Тишина была тяжёлой, как свинец. — Я не готова, — сказала Хатидже, глядя в чашку. — Я не готова снова выходить замуж не по любви. Я не хочу притворяться. Не хочу делать вид, что мне хорошо, когда внутри всё горит. — А что ты хочешь? — спросила Гюльфем. Хатидже посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на меня. — Я хочу любить, — сказала она. — По-настоящему. Как ты, Фериде. Ты любишь. Я знаю. И пусть твоя любовь запретна — она есть. Она греет тебя по ночам. Она даёт тебе силы. А у меня… у меня ничего нет. Я хотела сказать, что она ошибается. Что Ибрагим смотрит и на неё. Что он тоже может полюбить. Но не могла. Потому что это была ложь. — Может быть, — сказала я осторожно, — Мехмед Челяби полюбит тебя. И ты полюбишь его. Со временем. — Время не лечит, — ответила Хатидже. — Время только заставляет привыкать к боли.

***

Ночь была самой тихой. Гюльфем уснула в кресле у окна, охраняя сон госпожи. Хатидже лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. «Почему? — думала она. — Почему меня никто не спрашивает? Почему моя жизнь не принадлежит мне?» Она вспоминала прошлое. Своего первого мужа — старого, равнодушного, который смотрел сквозь неё. Их ночи, когда она лежала и считала трещины на потолке. Его смерть — и странное облегчение, смешанное с чувством вины. «Я не хочу этого снова, — думала она. — Я лучше умру». Она медленно встала с постели. Босиком прошла к секретеру. Открыла ящик. Достала маленький флакон, который хранила там годами. — Госпожа? — сонно пробормотала Гюльфем. Хатидже замерла. — Не просыпайся, — прошептала она. — Спи. Гюльфем затихла. Хатидже открыла флакон. Внутри была тёмная густая жидкость — опий, который она получила от одной из служанок на случай невыносимой боли. «Боль невыносима, — подумала она. — И я не хочу её больше чувствовать». Она поднесла флакон к губам. Выпила. Вкус был горьким. Травяным. Смертельным. Она легла на кровать, закрыла глаза. «Пусть будет так, — подумала она. — Пусть». Гюльфем проснулась от странного звука. Тихого хрипа. — Госпожа? — она встала, подошла к кровати. — Госпожа? Хатидже не отвечала. Её лицо было белым, губы синими, дыхание — прерывистым, редким. — Госпожа! — закричала Гюльфем. — Помогите! Кто-нибудь! Я спала в своих покоях, когда услышала этот крик. Сердце пропустило удар. Я вскочила, накинула халат, побежала. В комнате Хатидже было темно. Гюльфем стояла на коленях у кровати и трясла сестру за плечо. — Она не дышит, — рыдала Гюльфем. — Я не знаю, что делать… — Беги за лекарем! — крикнула я. — Быстро! Гюльфем выбежала. Я опустилась рядом с Хатидже, взяла её за руку. Рука была холодной. — Нет, — прошептала я. — Нет, только не ты. Только не сейчас. Я перевернула её на бок, как учил меня когда-то лекарь. Постучала по спине. Она не реагировала. — Хатидже! — я закричала ей в лицо. — Ты слышишь меня? Борись! Слышишь? Борись! Она закашлялась. Тёмная жидкость потекла изо рта. Я перевернула её на бок, держала, пока она не перестала задыхаться. — Жива, — прошептала я, прижимая её к себе. — Жива. Слава Аллаху. Лекарь пришёл через десять минут, но они показались вечностью. Он промыл Хатидже желудок, дал противоядие, наказал покой. — Ей повезло, — сказал он. — Доза была большой, но не смертельной. Ещё минута — и было бы поздно. Когда лекрь ушёл, я села у кровати Хатидже и взяла её за руку. Она была бледной, слабой, но глаза открыла. — Зачем? — прошептала она. — Зачем ты спасла меня? — Потому что ты моя сестра, — ответила я. — Потому что я люблю тебя. Потому что без тебя этот дворец станет ещё темнее. — Темнее некуда, — горько усмехнулась она. — Может быть, — я погладила её по волосам. — Но мы должны жить. Мы должны бороться. Ты — дочь султана. Ты сильнее, чем думаешь. — Я не хочу быть сильной, — она заплакала. — Я хочу быть счастливой. — Кто этого не хочет? — я вытерла её слёзы. — Но счастье не падает с неба. Его нужно создавать. — Как? — Не знаю, — честно ответила я. — Но убивать себя — не выход. Ты нужна Мустафе. Ты нужна мне. Ты нужна Гюльфем. — А Мехмеду Челяби? — спросила она. — Может быть, — я помолчала. — Может быть, он будет любить тебя так, что ты сумеешь забыть Ибрагима. Она вздрогнула, услышав это имя. Хатидже молчала долго. Потом закрыла глаза. — Я подумаю, — сказала она. — Обещаю. — Этого достаточно, — я поцеловала её в лоб.

***

Ночь опустилась на Топкапы, как чёрный бархат. Дворец спал. Спал Сулейман в объятиях Хюррем. Спал Мехмед в своей колыбели. Спала Валиде, видевшая сны о былой молодости. Спала Махидевран, сжимая в руке подушку, которую когда-то гладил султан. Спал Ибрагим, и ему снилась она — Фериде, чьи глаза холоднее зимнего Босфора. Фериде не спала. Она сидела у окна своих покоев, сжимая в руке очередное письмо от Бали Бея. Свеча догорала, воск капал на подоконник. «Птенчик, скоро я вернусь. Жди» — Жду, — прошептала она в темноту. — Всегда жду. Она не знала, что в эту самую минуту на пустынный берег Константинополя, в нескольких милях от дворца, высаживается лодка. Одна. Тёмная. Без имени. Луна спряталась за тучи, будто не желала быть свидетельницей. Лодка ткнулась носом в мокрый песок. Из неё выпрыгнула фигура — невысокая, закутанная в чёрный плащ с головы до ног. Капюшон скрывал лицо, руки сжимали узел с пожитками. Женщина. Она огляделась — пустынный берег, рыбацкие лодки в отдалении, ни души. — Я здесь, — прошептала она на языке, которого не знал никто в этом городе. — Я пришла. Она сделала шаг. Второй. Третий. Песок хрустел под ногами. Где-то кричала ночная птица. Женщина подняла голову. Вдали, на холме, вырисовывались стены Топкапы. Освещённые факелами, неприступные, величественные. — Ты думаешь, что ты неприступен, — прошептала она, глядя на дворец. — Но у каждой крепости есть слабое место. Я найду его. Она не пошла к воротам. Не стала стучать. Вместо этого она свернула в узкий переулок, ведущий к бедным кварталам, где никто не задаёт вопросов, где можно исчезнуть, затеряться, стать тенью среди теней. Её никто не ждал. Её никто не знал. Она была никем. И это было её главное оружие. В грязной таверне, где пахло вином и жареной бараниной, она сняла капюшон. Молодое лицо. Острые скулы. Тёмные волосы, собранные в тугой узел. И глаза — голубые, как яд, как морская вода в шторм. Хозяин таверны — толстый грек с лысой головой — подошёл к ней. — Ты кто? — спросил он на ломаном турецком. — Чего тебе? — Комнату, — ответила она. — На одну ночь. — Денежки есть? Она выложила на стол серебряную монету. Грек взял её, подбросил на ладони, спрятал за пазуху. — Проходи, — он кивнул в сторону лестницы. — Третья дверь в конце коридора. Она кивнула и пошла. — Как зовут-то? — крикнул он вслед. Она остановилась, не оборачиваясь. — Виктория, — сказала она. — Меня зовут Виктория. Она не сказала ему правду. Она не сказала ему, что её настоящий муж погиб на войне. Что её муж был рыцарем Святого Иоанна. Что он защищал Родос, когда его убили османы. Она не сказала ему, что приехала не торговать, не служить и не просить убежища. Она приехала мстить. Виктория закрыла дверь комнаты на засов. Сняла плащ. Достала из узла карту — старую, потрёпанную, с пометками на латыни. На карте был изображён дворец Топкапы. Каждый коридор, каждая лестница, каждый потайной ход. — Мой муж верил, что ты неприступен, — прошептала она, водя пальцем по стенам. — Но он ошибался. Все ошибаются. Она знала, куда идти. Она готовилась к этому дню два года. Собирала сведения, подкупала людей, ждала. И дождалась. Сулейман вернулся из похода. Победоносный. Гордый. Уверенный в своей безопасности. «Какой же ты глупец, — подумала Виктория. — Разве ты не знаешь, что самые опасные враги — не те, кто стоит у ворот с мечом? Самые опасные враги — те, кто спит в твоём доме». Она спрятала карту, задула свечу и легла на жёсткую постель. Спать она не собиралась. Она ждала. На рассвете Виктория покинула таверну. Никто не заметил её ухода — она выскользнула через чёрный ход, как кошка, как призрак. Она направилась к дворцу. Не к парадным воротам — к тем, что вели в прачечные и кухни. Туда, где никто не смотрит в лицо. Туда, где важны только руки, которые работают. У ворот стояли стражники. Виктория опустила голову, съёжилась, сделала вид, что несёт тяжёлую корзину с бельём. — Эй, — окликнул её один. — Ты кто? Никто не знал её лица. Никто не ждал её. Никто не искал. Но у неё был ответ. — Новая прачка, — сказала она на ломаном турецком, стараясь говорить как простая женщина. — Меня наняли вчера. Госпожа… — она сделала вид, что забыла имя. — Госпожа… — Проходи, — махнул рукой стражник. — Не задерживайся. Виктория вошла. Она была внутри. Она не пошла на кухню. Не пошла в прачечную. Она пошла в гарем. Не как наложница — как тень. Она изучила все коридоры, все переходы, все тайные ходы. Она знала, где можно спрятаться, где можно подслушать, где можно исчезнуть. И никто не обращал на неё внимания. Служанки спешили по делам. Евнухи отдавали приказы. Наложницы перешёптывались. Никто не знал лица Виктории. Никто не знал её имени. Никто не знал о её существовании. Она была никем. И это делало её вездесущей. Она прошла мимо покоев Хюррем. Услышала детский плач — Мехмед проснулся. Услышала голос Хюррем — нежный, уставший, счастливый. «Ты не знаешь, — подумала Виктория, проходя мимо. — Ты не знаешь, что уже внутри твоего дома враг». Она прошла мимо покоев Сулеймана. Услышала его голос — твёрдый, властный, спокойный. «Ты не знаешь, — подумала она. — Ты думаешь, что победил. Но война не кончена». Она прошла мимо покоев Валиде. Услышала, как старуха разговаривает с Дайе-калфой. — Махидевран стала тихой, — говорила Валиде. — Это меня беспокоит. Тишина — это не смирение. Тишина — это заговор. — Что вы прикажете делать? — спросила Дайе-калфа. — Присматривай, — ответила Валиде. — И докладывай. Виктория усмехнулась. «У них свои войны, — подумала она. — Они плетут интриги друг против друга, не замечая настоящего врага». Она прошла мимо покоев Фериде. Дверь была приоткрыта. Виктория заглянула внутрь. Фериде сидела у окна, сжимая в руке письмо. Её лицо было печальным. Чёрные волосы рассыпались по плечам. Голубые глаза смотрели куда-то вдаль. «Фериде Султан, — подумала Виктория. — Сестра султана. Та, кого никто не может контролировать. Та, кто может быть полезна». Но пока — не время. Виктория прошла дальше. Свернула в пустой коридор, открыла дверь в неиспользуемую комнату, заперлась изнутри. Она была одна. Идеально. Она достала из-за пазухи маленький кинжал — тот, что принадлежал её мужу. Провела пальцем по лезвию.

***

Я проснулась от странного чувства. Будто кто-то смотрит на меня. Будто тень промелькнула за окном. Будто воздух стал тяжелее. — Мелике, — позвала я. Служанка вошла, протирая глаза. — Да, госпожа? — Вчера вечером… ты никого не видела в коридоре? Чужого? — Нет, госпожа, — Мелике нахмурилась. — А что? Что-то случилось? — Не знаю, — я подошла к окну. В саду было пусто. Только садовник поливал розы. — Мне показалось… или мне кто-то показался? — Госпожа, вы не спали всю ночь, — мягко сказала Мелике. — Это от усталости. — Может быть, — я покачала головой. — А может быть, нет. Мелике, прикажи страже усилить охрану. И скажи, чтобы смотрели в оба. — Вы кого-то боитесь? — Не знаю, — ответила я. — Но я устала от тайн и заговоров. Устала быть слепой. Мелике поклонилась и вышла. Я осталась одна. Подошла к шкатулке, где лежали письма Бали Бея. Перечитала последнее. «Птенчик, скоро я вернусь. Жди» — Я жду, — прошептала я. — Но когда ты вернёшься… что изменится? Враг внутри стен. И враг в моей душе. Я не знала, что в нескольких комнатах от меня, в пустом помещении, женщина с голубыми глазами сжимала кинжал и тоже ждала. Ждала своего часа. В полдень Виктория впервые вышла в сад. Она надела простое платье служанки, повязала платок, опустила глаза. Никто не обратил на неё внимания — таких, как она, во дворце были сотни. Она села на скамью у фонтана, делая вид, что вышивает. Никто не заметил, как дрожат её руки. Никто не заметил, как в её глазах горит огонь. Никто не знал, кто она. Никто. Кроме неё самой. И настанет день — скоро, очень скоро — когда она напомнит о себе. — Боже, — прошептала Виктория, глядя на небо, — я не прошу тебя о помощи. Я прошу только о правосудии. Тучи разошлись. Солнце осветило её лицо. Впервые — ярко, открыто. И в этот момент её увидела Фериде. С высоты балкона. — Кто это? — спросила я, указывая на женщину у фонтана. — Кто? — Мелике подошла к перилам. — Где? — Там. У фонтана. Сидит, вышивает. — Не знаю, госпожа, — Мелике покачала головой. — Лицо незнакомое. Может, новая служанка? — Может быть, — я смотрела на женщину и чувствовала, как холодок бежит по спине. — Но почему она смотрит на покои Сулеймана? Почему не на вышивку? — Госпожа? — Мелике, — я повернулась к служанке. — Узнай, кто она. Откуда пришла. Кто её нанял. — Слушаюсь, госпожа. Мелике ушла. А я осталась стоять на балконе, смотря на женщину с голубыми глазами. Она подняла голову и посмотрела прямо на меня. На секунду — на одну короткую секунду — мне показалось, что она улыбнулась. Потом опустила глаза и снова ушла в вышивку. «Кто ты? — подумала я. — Что ты здесь делаешь?» Ответа не было. Только ветер шевелил мои волосы. Только где-то далеко кричал муэдзин, призывая к молитве. Война только начиналась. И никто — никто во дворце — не знал, что враг уже внутри.