Ласточка

Лето 1522 года выдалось душным. Воздух над Стамбулом стоял тяжёлый, неподвижный, будто сам город затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Во дворце Топкапы царило напряжение — Сулейман готовился к новому походу. На этот раз его целью был Родос — неприступная крепость рыцарей Святого Иоанна, ключ к Средиземному морю. Ибрагим не спал третью ночь подряд. Луна уже поднялась высоко, когда он снова сел за свой стол в маленькой комнате, которую Сулейман выделил для его личных дел. За окном шумел сад — ветер играл с листьями, где-то кричала ночная птица. Но Ибрагим не слышал ничего, кроме собственных мыслей. Он взял перо. Обмакнул в чернила. Замер. «Я люблю тебя», — написал он. Потом зачеркнул. Написал снова. Снова зачеркнул. Лист бумаги был испорчен. Он отложил его, взял новый. «Фериде...» Одно имя. И всё. Слова не шли. Слишком много лет он молчал. Слишком много лет привык держать всё внутри. Он написал: «Я не помню дня, когда не думал о тебе. Ты снилась мне в Манисе, когда я был мальчишкой, купленным на рынке. Ты снилась мне в Стамбуле, когда я стал тем, кем стал. Ты снишься мне сейчас...» Рука дрогнула. Он отложил перо, перечитал написанное, потом медленно, аккуратно свернул лист и открыл ящик стола — тот, что стоял в глубине, заваленный старыми бумагами. Внутри лежали десятки писем. Все — ненужные. Все — неотправленные. Он достал одно из них — самое первое, написанное ещё в Манисе, много лет назад. Развернул. Пробежал глазами. «Сегодня ты улыбнулась мне. Ты даже не заметила этого. А я запомнил навсегда» Ибрагим усмехнулся — горько, безнадёжно. Сложил письмо, спрятал обратно, закрыл ящик. Там уже было много таких листов. Год за годом. Месяц за месяцем. Исповеди, которые никогда не будут отправлены. Стихи, которые никто не прочитает. Признания, которые останутся тайной навсегда. — Ты глупец, — сказал он себе, запирая ящик. — Глупец, который верит, что бумага может заменить жизнь. Он вышел на балкон. Ночной Стамбул лежал перед ним — тысячи огней, тысячи жизней, тысячи женщин, которых он мог бы полюбить. Но он выбрал одну. Ту, которая никогда не будет его. «Спокойной ночи, Фериде», — подумал он, глядя на звёзды. Он не знал, что в эту самую минуту она тоже смотрела на небо. Но думала не о нём.

***

Во дворце собрались визири, паши, послы. Везде стояли цветы. Музыка играла. Служанки разносили щербет и сладости. Хатидже была прекрасна — в белом платье, с распущенными волосами. Мехмед Челяби держал её за руку и смотрел на неё так, будто она была солнцем. — Ты счастлива? — спросила я, подойдя к сестре. — Я стараюсь, — ответила она. — Он добр. Он внимателен. Может быть, со временем... — Он будет любить тебя, — сказала я. — Я знаю. Хатидже улыбнулась — грустно, но светло. Я не выдержала. Смотреть на неё было слишком больно. Я помнила её на полу, бездыханную. Помнила её крик в темноте. И не могла понять, как она находит в себе силы улыбаться. Я вышла из зала. Коридоры были пусты. Я шла не глядя, не зная, куда иду — лишь бы подальше от этого праздника. Я свернула за угол и увидела её. Служанка. Темный плащ, лицо скрыто. Она стояла у одной из дверей и смотрела на меня. — Кто ты? — спросила я. Она не ответила. Вместо этого она достала свечу — длинную, восковую — и поднесла к занавеске. — Что ты делаешь? — крикнула я, бросаясь к ней. Огонь взметнулся вверх. Занавеска вспыхнула мгновенно. Я схватила женщину за руку, рванула на себя — её капюшон упал. Зеленые глаза. Острые скулы. Я не знала этого лица. — Кто ты? — закричала я. Она ударила меня. По голове. Чем-то тяжелым. Мир потемнел. Я очнулась в своей постели. Мелике сидела рядом, вся в слезах. — Госпожа! — закричала она, увидев, что я открыла глаза. — Слава Аллаху! Вы живы! — Что случилось? — спросила я. Голова раскалывалась. — Пожар, — ответила Мелике. — Кто-то поджёг дворец. Вы... вас нашли в коридоре. Вы лежали без сознания. — Я не помню, — прошептала я. — Я ничего не помню. — Это от удара, госпожа, — Мелике вытерла слёзы. — Лекарь сказал, что память может вернуться. А может, и нет. Я смотрела в потолок и чувствовала, что забыла что-то важное. Что-то страшное. Что-то, что могло всё изменить. Но память молчала. – Пожар был в детской, но детей спасли. Их спасли. — Кто? — Новая служанка, — Мелике вытерла слёзы. — Её зовут Садыка. Она вынесла Мехмеда и дочь Махидевран из огня. — Садыка? — я попыталась сесть, но голова закружилась. — Я не знаю никакой Садыки. — Она недавно, госпожа. Приняла ислам. Говорят, она из Венгрии. Или из Франции. Никто не знает точно. Я закрыла глаза. В голове всплыло лицо — голубые глаза, холодные, безжалостные. «Садыка» — подумала я. Я не знала. Но знала, что эта женщина опасна.

***

Я сидела у окна своих покоев и смотрела на осенний Стамбул. Листья падали с деревьев, кружились в воздухе, как маленькие золотые монеты. Ветер приносил запах моря и свободы. — Госпожа, — Мелике вошла, тяжело дыша. — Вам письмо. Моё сердце пропустило удар. Я узнала этот свёрток — грубая ткань, бечёвка, узел, который завязывал только один человек. — От кого? — спросила я, хотя знала ответ. — Из того места, госпожа, — Мелике опустила глаза. — От него. Я развернула свёрток дрожащими руками. Внутри лежал маленький клочок пергамента. Всего несколько слов. «Птенчик, я вернулся. Приходи. Сегодня. К большому камню. Жду.» Я прижала письмо к губам. Поцеловала его, как целуют любимого после долгой разлуки. — Мелике, — сказала я, вскакивая. — Плащ. Тёмный. И платок для лица. — Госпожа, уже темнеет, но Валиде может… — Валиде ничего не узнает, — перебила я. — Поторопись. Через десять минут я уже бежала по коридорам. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги не слушались, но я не чувствовала усталости. Я думала только о нём. О его глазах. О его руках. О его голосе, который я не слышала так долго. «Я иду, — думала я. — Я иду». Я выскочила из дворца, пробежала мимо стражников, которые уже привыкли к ночным прогулкам «лекарки Гёзде». Ночь была тёмной, но звёзды светили ярко — как тысячи маленьких свечей, освещающих мне путь. Я бежала. Не оглядываясь. Не боясь. Только вперёд. Я увидела его издалека. Он стоял у большого камня — тот же плащ, та же широкая спина, те же сильные руки. Луна освещала его профиль, и моё сердце остановилось. И забилось снова. Вдвое быстрее. — Бали, — прошептала я, подбегая. Он обернулся. Увидел меня. Улыбнулся той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Птенчик, — сказал он, раскрывая объятия. — Ты пришла. Я бросилась к нему. Он поймал меня, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь в воздухе. Я чувствовала его запах — море, кожа, порох, мужской пот. Запах жизни. Запах свободы. Запах дома. — Ты вернулся, — я подняла голову, вглядываясь в его лицо. — Ты вернулся. — Вернулся, — он провёл рукой по моим волосам. — Как и обещал. — Я так скучала, — слёзы потекли по моим щекам. — Каждую ночь я читала твои письма. Каждую ночь я представляла, как ты рядом. — Я тоже, — он вытер мои слёзы. — Каждую ночь я смотрел на звёзды и думал о тебе. О твоих глазах. О твоём голосе. О том, как ты смеёшься. Я не выдержала. Я встала на цыпочки и поцеловала его. Сначала робко — будто боялась, что он исчезнет. Потом смелее. Потом жадно. Он прижал меня к себе, запустил пальцы в мои волосы, углубил поцелуй. Его губы были горячими, требовательными, нежными одновременно. — Я люблю тебя, — прошептала я в его губы. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Мы целовались долго. Так долго, что я потеряла счёт времени. Мир исчез. Остались только мы — его дыхание, моё дыхание, смешавшиеся в одно. Его руки на моей спине, мои руки на его груди. Я закрыла глаза. На душе было тепло и горько одновременно. Тепло — от его слов. Горько — от того, что завтра его возможно снова не будет рядом. Но завтра ещё не наступило. Сегодня была только эта ночь. И я пила её каждым вздохом.

***

Я узнала о походе не от брата. Не от Ибрагима. Не из официальных объявлений. Я узнала от Бали Бея. Его письмо пришло ранним утром, когда дворец ещё спал. Мелике разбудила меня шёпотом, протягивая свёрнутый в трубочку пергамент. — Госпожа, это от него. Я взяла письмо дрожащими руками. Сломала печать. Прочитала. «Птенчик, Мы уходим на Родос. Через три дня. Я не знаю, сколько продлится осада. Говорят, рыцари Святого Иоанна сильны, а их крепость неприступна. Но султан не привык отступать. Я буду писать тебе, как только смогу. Не скучай. Твой Бали» Я перечитала письмо трижды, потом спрятала в шкатулку, туда, где уже лежали десятки других — его почерк, его слова, его душа. — Когда он уезжает? — спросила я у Мелике, хотя знала, что она не знает. — В день отъезда султана, госпожа. Все войска уходят вместе. Я кивнула. Подошла к окну. За стенами дворца просыпался Стамбул — кричали петухи, торговцы открывали лавки, где-то плакал ребёнок. Обычная жизнь. Которая скоро изменится навсегда. «Ты вернёшься, — подумала я. — Ты должен вернуться». Но в груди уже поселился холод. Сулейман позвал меня за день до отъезда. Мы сидели на балконе — том самом, где когда-то я прыгала на него с лягушкой, где мы смеялись, спорили, говорили о жизни. Сейчас всё было иначе. — Фериде, — сказал он, глядя на закат, — я хочу попросить тебя кое о чём. — О чём, брат? — Присмотри за Хюррем, — он повернулся ко мне. — За детьми. За матушкой. За всем дворцом. — Я не Валиде, — ответила я. — Я не умею управлять. — А не надо управлять, — он взял меня за руку. — Просто будь рядом. Слушай. Помогай. Если кто-то захочет навредить Хюррем… — Я не дам, — перебила я. — Обещаю. Он улыбнулся — грустно, тепло. — Знаешь, я иногда завидую тебе. — Чему? — Твоей свободе, — он посмотрел на звёзды. — Ты можешь быть собой. А я… я всегда должен быть султаном. — Ты хороший султан, — сказала я. — Я стараюсь, — он сжал мою руку. — Береги себя, сестра. — Ты тоже, брат. Мы помолчали. Закат догорал, звёзды зажигались одна за другой. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже, — ответила я. Он ушёл.

***

Хюррем не знала, как сказать Сулейману. Она ходила по комнате, гладила себя по животу — ещё плоскому, но уже хранящему новую жизнь — и собиралась с мыслями. — Сулейман, — начала она. — Я хотела сказать… — Что? — он поднял голову от карты. — Ты чем-то расстроена? — Нет, — она улыбнулась. — Я… я беременна. Сулейман замер. — Что? — переспросил он. — Я беременна, — повторила Хюррем. — Второй раз. Наступила тишина. Такая долгая, что Хюррем испугалась. — Ты не рад? — прошептала она. — Не рад? — Сулейман встал. — Я… я счастлив! Он подхватил её на руки, закружил по комнате. — Сулейман! Осторожно! — закричала она смеясь. — Ты подаришь мне ещё одного сына! — он поставил её на ноги и поцеловал. — Ты — чудо, Хюррем. — А если дочь? — спросила она. — Дочь — тоже хорошо, — он взял её за руку. — Я буду любить её. Как тебя. Как Мехмеда. Хюррем заплакала — от счастья, от облегчения, от огромной любви, которая переполняла её. — Ты — самый лучший, — прошептала она. — Самый добрый. Самый великий. — Не преувеличивай, — он улыбнулся. — Иди отдохни. А вечером скажем матушке. Когда Сулейман вышел, Хюррем опустилась на тахту и прижала руки к животу. — Ты слышал? — прошептала она. — Он рад. Он очень рад. Ребёнок не ответил. Но Хюррем и так знала — всё будет хорошо.

***

А я осталась сидеть на балконе, глядя на ночное небо, и думала о том, как быстро летит время. Ибрагим пришёл ко мне после ужина. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи опущены. Война изматывала даже тех, кто оставался в тылу. — Фериде Султан, — сказал он, поклонившись. — Ибрагим, — я кивнула. — Ты не спишь? — Не могу. Мысли. — О чём? Он помолчал. Потом сказал: — О доме. — О каком доме? Твой дом здесь. — Мой дом — там, где я родился, — он посмотрел в окно, за которым чернел сад. — В Парге. Я не был там двадцать лет. — Ты хочешь вернуться? — После похода, — ответил он. — Если Сулейман разрешит. — Ты говорил с ним? — Ещё нет, — он покачал головой. — Но скажу. Когда всё закончится. Я смотрела на него и впервые за долгое время видела не великого визиря, не друга султана, не человека, который душил Нигяр-калфу, а просто мужчину, который тоскует по дому. — Ты найдешь их, — сказала я. — Отца. Брата. — Ты думаешь? — Уверена. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Спасибо, — сказал он тихо. — Вы всегда верили в меня. Я не ответила. Не могла.

***

Бали Бей пришёл проститься через три дня. Мы стояли на берегу, глядя на воду. Луна висела высоко, освещая серебристую гладь. — Завтра я уезжаю, — сказал он. — Я знаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я буду писать тебе. Каждую неделю. — Обещаешь? — Клянусь. Он взял мои руки, поднёс к губам. Поцеловал каждую — долго, нежно, будто прощался навсегда. — Береги себя, птенчик. — Ты тоже. — Я вернусь. — Ты всегда так говоришь. — И всегда возвращаюсь. Он поцеловал меня — в лоб, в щёку, в губы. И ушёл. Я стояла на берегу, сжимая в руке плащ, который пах им — морем, кожей, свободой. — Возвращайся, — прошептала я. — Пожалуйста. И ушла.

***

Утро 18 июня 1522 года было ясным и прозрачным. Сотни кораблей стояли у причалов, готовые отплыть к берегам Родоса. Войска строились на площади. Янычары в белых колпаках, сипахи в кожаных доспехах, пушкари, обслуга, лекари — тысячи людей, которые уходили на войну. Я стояла на балконе вместе с Валиде, Хатидже и Хюррем. Внизу, на коне, сидел Сулейман — в белом плаще, с мечом на поясе. Он поднял голову, посмотрел на нас. — Аллах велик! — крикнул он. — Аллах велик! — ответили тысячи голосов. Потом он повернул коня и поехал к воротам. За ним — визири, паши, военачальники. Я стояла на балконе и смотрела на пустую дорогу, по которой только что ушла моя жизнь.

***

Семьсот военных судов Османской империи бросили якорь у берегов Родоса. Сулейман стоял на палубе флагманского корабля и смотрел на крепость — неприступную, гордую, древнюю. Стены Родоса были высокими, укрепления — мощными. Рыцари Святого Иоанна готовились к осаде уже много лет. — Они думают, что их стены защитят их, — сказал Сулейман Ибрагиму, который должен был остаться, но выпросил разрешение провести султана хотя бы до островов. — Они ошибаются, — ответил Ибрагим. — Да, — Сулейман усмехнулся. — Они не знают, что я умею ждать. Первыми пали Халки и Нисирос — маленькие острова, которые Сулейман приказал захватить, чтобы отрезать Родос от подкрепления. Янычары сражались яростно, рыцари отступали. — Родос следующий, — сказал Сулейман, глядя на карту. — Что вы прикажете? — спросил Пири Мехмед-паша. — Делать подкопы, — ответил Сулейман. — Их стены можно разрушить не только снаружи, но и изнутри. Начались долгие месяцы осады.

***

Дворец опустел без мужчин. Не то чтобы в Топкапы остались одни женщины — визири, советники, стража — всё это было. Но главный стержень, тот, кто собирал всех воедино, уехал. Сулейман был на Родосе. Ибрагим с ним. Бали Бей — тоже. Я просыпалась каждое утро с одной мыслью: «Жив ли он?» Письма приходили редко. Слишком редко. Первое — через месяц после отъезда. Короткое, торопливое: «Птенчик, мы захватили Халки и Нисирос. Родос в осаде. Рыцари сражаются отчаянно. Я жив. Не скучай. Бали» Я перечитала это письмо десять раз, потом спрятала в шкатулку. — Госпожа, — Мелике вошла с подносом. — Вы не ели с утра. — Не хочется, — ответила я. — Вы должны поддерживать силы. — Для чего? — я горько усмехнулась. — Для того, чтобы ждать? — Чтобы дождаться, — твёрдо сказала Мелике. Я посмотрела на неё. В её глазах была такая вера, что мне стало стыдно. — Хорошо, — я взяла чашку с шербетом. — Принеси что-нибудь съестное. — Слушаюсь, госпожа. Она улыбнулась и вышла. Я осталась одна. Подошла к окну. Стамбул жил своей жизнью — торговцы кричали, лодки скользили по Босфору, дети играли в саду. Всё было как обычно. Только внутри меня всё замерло.

***

Хатидже готовилась к свадьбе без радости. Она мерила платья, выбирала украшения, обсуждала меню с поварами. Всё это было — и ничего не имело значения. — Ты не хочешь замуж, — сказала я, застав её в слезах. — Хочу, — ответила она, вытирая щёки. — Но не за него. — За кого? Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Ты знаешь. — Хатидже… — Не надо, — она подняла руку. — Я знаю. Он не смотрит на меня. Он никогда не смотрел. Я просто… привыкла. К его голосу. К его шагам. К тому, что он рядом. А теперь его нет, и я поняла, что он был для меня всем. — А Мехмед? — спросила я. — Что ты чувствуешь к нему? — Ничего, — она опустила голову. — Он добрый. Внимательный. Красивый. Но когда он смотрит на меня, я не чувствую того, что чувствую, когда мимо проходит Ибрагим. — Может быть, со временем… — Не говори мне про время, — перебила она. — Я не хочу ждать. Я хочу любви. Сейчас. Как у тебя. — У меня нет любви, — солгала я. — Ты врёшь, — она посмотрела мне в глаза. — Я вижу твои письма. Я вижу, как ты светишься, когда получаешь их. Я вижу, как ты умираешь, когда их нет. Ты любишь. Сильно. Настояще. Я молчала. — Кто он? — спросила Хатидже. — Ты никогда не говоришь о нём. — Воин, — ответила я. — Он воин. Он сражается за империю. — И он не знает, что ты султанша? — Не знает, — я покачала головой. — Он думает, что я лекарка из дворца. Хатидже засмеялась — впервые за долгое время. — Ты не перестаёшь меня удивлять, сестра. — Я не перестаю удивлять саму себя, — ответила я. Мы обнялись. — Будь счастлива, — сказала Хатидже. — Хотя бы ты. — Постараюсь, — ответила я.

***

Письмо от Бали Бея пришло через два месяца. «Птенчик, Осада затягивается. Рыцари сражаются как львы. Мы несём потери. Но султан не сдаётся. Говорят, он уже приказал делать подкоп под стены. Я скучаю. Каждую ночь я смотрю на луну и представляю, что ты тоже смотришь на неё. И мне становится легче. Твой Бали» Я прижала письмо к груди. — Он жив, — прошептала я. — Он жив. — Конечно, жив, госпожа, — Мелике улыбнулась. — Он же обещал вернуться. — Он ничего не обещал, — я покачала головой. — Он просто писал. — Но он вернётся, — твёрдо сказала Мелике. — Я знаю. Я хотела ей верить.

***

Хюррем готовилась к родам. — Это будет девочка, — говорила она, гладя живот. — Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — спросила я. — Материнское сердце не обманывает, — она улыбнулась. — Сулейман будет рад. — Ты уверена? — Не в этом, — она посмотрела на меня. — Но я уверена, что он любит меня. А дети от любви — всегда желанны. — Ты счастлива? — спросила я. — Очень, — ответила она. — Несмотря на всё. На Махидевран. На Валиде. На сплетни. На интриги. Я люблю его. Он любит меня. Этого достаточно. Я смотрела на неё и завидовала белой завистью. Она знала, что её любовь — настоящая. Что её муж — рядом. Что их дети — под защитой. А я… Я даже не знала, жив ли тот, кого я люблю.

***

Родос пал 29 декабря 1522 года. Я узнала об этом от гонца, который примчался во дворец на взмыленном коне. — Победа! — кричал он. — Султан захватил Родос! Рыцари покидают остров! Валиде, услышав эту новость, заплакала. Впервые на моей памяти — заплакала. — Сын вернётся, — прошептала она. — Мой сын вернётся. Хюррем тоже плакала. Но по другой причине. — Он жив, — повторяла она. — Он жив. Я стояла у окна и смотрела на дорогу. «Бали, — думала я. — Ты жив? Ты ранен? Ты вернёшься?» Ответа не было. Только ветер шумел за окном. Война закончилась. Но моя война — только начиналась. Караван вернулся через месяц. Я стояла на балконе, как всегда, и смотрела, как войска входят в город. Янычары, сипахи, пушкари — уставшие, загорелые, но гордые. Сулейман ехал на белом коне — бледный, исхудавший, но счастливый. Хюррем, увидев его, закричала и побежала вниз, забыв о приличиях. Я искала его глазами. Бали Бея. Где он? Почему его не видно? — Госпожа, — Мелике дотронулась до моего локтя. — Может, он не вернулся? — Не говори так, — перебила я. — Но… — Не говори, — повторила я. Я простояла на балконе до тех пор, пока последний солдат не скрылся за воротами. Бали Бея не было. Я вернулась в свои покои и разрыдалась. Плакала так, как не плакала никогда — даже когда умер отец. — Госпожа, — Мелике обняла меня. — Может, он приедет позже? — А если нет? — прошептала я. — Тогда… тогда будем ждать дальше, — ответила она. Он пришёл через неделю. Я сидела в своих покоях, перебирала старые письма — бездумно, без надежды — когда в дверь постучали. — Войдите, — сказала я. Мелике вошла с растрепанным видом. Она смотрнла на меня и пыталсь достать что-то с рукава. — Госпожа, — он поклонился. — Вам письмо. Она протянула конверт. Я взяла его — и узнала почерк. Руки задрожали. — Бали Бей, госпожа, — тараторила Мелике.— Он приехал в Стамбул сегодня утром. Он ждёт вас на берегу. Я не помнила, как выбежала из покоев. Не помнила, как миновала стражу. Не помнила, как бежала по улицам. Я помнила только его. И то, что он жив. Он стоял у большого камня, как всегда. Похудевший, загорелый, с новой сединой на висках. Но живой. — Птенчик, — сказал он, и в этом одном слове было столько всего, что я заплакала. Я бросилась к нему. Мы не говорили долго. Стояли на берегу, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как бьётся его сердце. — Я думала, ты умер, — прошептала я. — Я почти умер, — ответил он. — Трижды. Но каждый раз вспоминал тебя — и приходил в себя. — Не пугай меня так. — Не буду, — он поцеловал меня в макушку. — Обещаю. Пойдём, — сказал он, отрываясь. — Там, где нас никто не увидит. — Пойдём, — согласилась я. Он взял меня за руку и повёл. Мы пошли по тёмным улочкам, держась за руки. Луна светила ярко, освещая дорогу. Город спал — только собаки лаяли где-то вдалеке. Мы пришли в его домик. Тот самый, где уже были однажды. Свеча горела на столе, отбрасывая тёплые тени на стены. В комнате пахло деревом и лавандой — он зачем-то повесил сухие цветы над кроватью. — Это для тебя, — сказал он, проследив за моим взглядом. — Ты говорила, что любишь лаванду. Я запомнил. — Ты запомнил, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я всё о тебе помню, — он подошёл ко мне. — Каждое слово. Каждый жест. Каждую улыбку. Он снял с меня плащ, потом платок с волос. Мои чёрные пряди рассыпались по плечам. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Как в первый раз. Как тогда, когда я увидел тебя на берегу. — А ты, — я провела рукой по его щеке, по шраму на скуле, по губам, — ты — моя жизнь. Моя свобода. Моя клетка и моё небо одновременно. Он поцеловал меня снова — глубоко, медленно, будто пробуя на вкус. Его руки скользнули под мою рубаху, и я выгнулась от его прикосновений. — Раздевай меня, — прошептала я. — Я хочу чувствовать тебя. Он не заставил ждать. Моё платье упало на пол. Его рубаха — следом. Мы стояли друг перед другом, обнажённые, и смотрели. Смотрели в глаза, не отрываясь. — Ты не боишься? — спросил он. — Чего? — Что однажды я не вернусь? — Не говори так, — я прижала палец к его губам. — Не смей. Ты будешь возвращаться. Всегда. Он подхватил меня на руки и уложил на постель. Его тело накрыло моё — горячее, сильное, родное. Я впилась ногтями в его спину, оставляя следы. — Бали, — выдохнула я. — Бали… — Я здесь, — его губы скользили по моей шее, по ключицам, по груди. Каждое прикосновение обжигало. Каждое — дарило жизнь. Когда он вошёл в меня, я закричала. Не от боли — от избытка чувств. От того, что слишком долго ждала. — Тихо, — он поцеловал меня в губы, заглушая крик. — Тихо, птенчик. Я здесь. Не отпущу. Я обхватила его ногами, притянула ближе. Он двигался медленно, глубоко, будто хотел запомнить каждое мгновение. Я закрыла глаза и растворялась в нём — в его запахе, в его дыхании, в его ритме. — Смотри на меня, — приказал он. — Открой глаза. Я открыла. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Глаза — тёмные, как омут, — горели страстью и нежностью. — Я люблю тебя, — сказал он. — Никогда не забывай этого. — Никогда, — ответила я. Он ускорился. Я застонала, вцепилась в простыни, выгнулась дугой. Волна накрыла меня с головой — горячая, сладкая, уничтожающая. А следом — он. Его тело напряглось, замерло на секунду, и он упал рядом, тяжело дыша. Мы лежали в темноте, переплетённые, потные, счастливые. Свеча догорела, и только лунный свет серебрил наши тела. — Не уезжай, — прошептала я. — Не уезжай снова. — Должен, — он поцеловал мои волосы. — А я? — я подняла голову, глядя ему в глаза. — Я могу тебя потерять? — Никогда, — он погладил меня по щеке. — Клянусь своей жизнью. Я вернусь. — Ты обещал уже. — И сдержу обещание. Я проснулась от холода. Его не было рядом. Я села на постели, огляделась. Он стоял у окна, голый, освещённый первыми лучами солнца. — Бали, — позвала я. Он обернулся. — Птенчик, — сказал он. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Что? — моё сердце сжалось. — Через несколько недель я уезжаю, — он подошёл к кровати, сел рядом. — В Эдирне. Меня назначили туда на службу. — Надолго? — спросила я. — Не знаю, — он опустил голову. — Может быть, навсегда. — Навсегда? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Я не хочу уезжать, — он взял мои руки. — Но я не могу отказаться. Это мой долг. — А я? — прошептала я. — Что же я? — Ты будешь ждать? — он посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня разорвалось сердце. — Ты не сказал, вернёшься или нет, — ответила я. — Потому что не знаю, — он сжал мои руки. — Но я буду писать. Каждую неделю. Как только смогу. Мы лежали в обнимку до рассвета. А когда солнце поднялось, я ушла. Он остался.

***

Ибрагим пришёл к Сулейману на следующий день после возвращения. — Повелитель, — сказал он, кланяясь. — Я хочу попросить у вас разрешения. — Говори, — Сулейман сидел за столом, разбирая бумаги. — Я хочу поехать на родину, — Ибрагим посмотрел ему в глаза. — В Паргу. Увидеть отца и брата. — Сейчас? — Сулейман удивился. — Поход закончен, — ответил Ибрагим. — Война закончена. Я нужен здесь, но… я не могу больше ждать. Я не был дома двадцать лет. Сулейман молчал долго. — Поезжай, — сказал он наконец. — Возвращайся через месяц. — Спасибо, повелитель. — Ибрагим, — Сулейман остановил его у двери. — Ты нужен мне. Не задерживайся. — Не задержусь, — ответил Ибрагим. Он уехал на следующий день. А Сулейман остался один. Без Ибрагима дворец опустел. Сулейман ходил по комнатам, не находя себе места. Советовался с визирями, подписывал бумаги, отдавал приказы. Но всё было не так. — Вы скучаете по нему? — спросила Хюррем, когда он пришёл к ней вечером. — Скучаю, — признался Сулейман. — Он — единственный, кто понимает меня. — Вы говорили, что я — единственная. — Ты — женщина, — он улыбнулся. — Ибрагим — друг. Это разные вещи. Он поцеловал Хюррем и ушёл в свой кабинет. Но проходя мимо двери покоев Ибрагима он не смог остановиться. Он зашел в светлые покои. В углу стояла нетронутая кровать. У окна стоял стол, на нем все так же были разбросаны бумаги. Он решил сесть за этот стол. И его внимание привлек один ящик с открытым замком. Сначала Сулейман хотел закрыть его — чужие тайны не интересуют султана. Но рука замерла. Внутри лежало письмо. Не одно — много. Десятки. Сотни. Он взял первое, развернул. «Фериде...» Он прочитал всё. «Я люблю тебя. Я люблю тебя столько лет, что уже не помню, каково это — не любить...» Стихи. Признания. Исповеди. Год за годом. Месяц за месяцем. Ибрагим любил Фериде. Любил всю жизнь. Сулейман читал и не верил своим глазам. — Ибрагим, — прошептал он. — Что же ты делаешь? Сулейман закрыл ящик. Он не знал, что делать. Наказать друга? Но за что — за чувства? Приказать забыть? Но разве сердцем можно приказать? Он убрал ящик в самый дальний угол, запер на ключ и решил молчать. Хюррем родила через две недели после возвращения Сулеймана. — Девочка, — сказала повитуха, передавая ребёнка матери.

***

Парга была маленькой, бедной, но красивой. Ибрагим шёл по улицам, где когда-то бегал мальчишкой, и не узнавал их. Всё изменилось. Дома стали ниже, люди — старше. — Вы кого-то ищете? — спросил старик, сидевший у дороги. — Я ищу свою семью, — ответил Ибрагим. — Моего отца. И брата. — Фамилия? — Я не знаю, — он опустил голову. — Меня увезли отсюда ребёнком. Старик долго смотрел на него. — Ты похож на одного человека, — сказал он. — Иди к старой мельнице. Там живёт рыбак Константин. Говорят, у него был сын, которого украли турки. Ибрагим пошёл. Мельница стояла на холме, окружённая старыми деревьями. Дверь была открыта. — Есть кто? — позвал он. Из темноты вышел человек. Старый, седой, с морщинистым лицом. Он посмотрел на Ибрагима — и замер. — Ты, — прошептал он. — Вы знаете меня? — Я твой отец, — старик упал на колени. — Сын мой... где ты пропадал двадцать лет? Ибрагим опустился рядом. Слёзы текли по его щекам. — Я был во дворце, — сказал он. — Я служил султану. — Бог велик, — прошептал старик. — Ты жив. Ты вернулся. — А мой брат? Где он? — Я здесь, — из дверей вышел молодой мужчина — вылитый Ибрагим, только моложе и без шрама на скуле. — Я ждал тебя, — сказал он. — Все эти годы. Близнецы обнялись. Ибрагим впервые за долгое время почувствовал, что у него есть дом. Не дворец. Не султан. А старый рыбак и его сын-близнец. — Я должен вернуться, — сказал он. — Но я вернусь к вам. Обещаю. — Мы будем ждать, — ответил отец. Ибрагим уехал обратно в столицу, но его отец и брат последовали за ним. Он был этому рад, но в тоже время нет. Он чувствовал, что его ящик уже вскрыли. Теперь он знал, что смерть не за горами.

***

Я сидела в своих покоях и перечитывала старое письмо Бали Бея — то, где он писал о звёздах и о том, что скучает. Мелике задремала на тахте у двери. В комнате было тихо, только свеча потрескивала. Дверь распахнулась без стука. Валиде вошла в сопровождении Дайе-калфы. Лицо матери было белым — не от страха, от ярости. Её глаза метали молнии, губы сжались в тонкую линию. — Выйди, — сказала Валиде Мелике. Служанка вскочила, поклонилась и выбежала, даже не взглянув на меня. Я встала, пряча письмо за спину. — Матушка, — начала я. — Что случилось? — Что случилось? — голос Валиде дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Ты спрашиваешь, что случилось? Она сделала шаг вперёд. Дайе-калфа осталась у двери, сложив руки на животе, с каменным лицом. — Я знаю всё, Фериде, — сказала Валиде. — Дайе видела, как ты возвращаешься на рассвете. Не раз. Не два. Много раз. Моё сердце упало. Я сжала письмо в руке так, что затрещала бумага. — Я гуляла по саду, — тихо сказала я. — Не могла уснуть. — Не лги мне! — Валиде повысила голос. Я никогда не слышала её такой. — Ты выходила за пределы дворца! Ты уходила в город! Ночью! Одна! Ты — дочь султана, сестра султана! Как ты посмела? — Матушка… — Молчи! — она подошла так близко, что я почувствовала запах её духов — розы и лаванда. — Ты опозорила нашу семью. Ты опозорила династию. Ты опозорила меня. — Я никого не позорила, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто хотела… — Что? — перебила Валиде. — Что ты хотела? Свободы? Приключений? Мужчину? Говори! — Никакого мужчины нет, — солгала я, глядя ей прямо в глаза. — Ты лжёшь, — Валиде покачала головой. — Я вижу это. Я всегда видела, когда ты лжёшь. С детства. Она отвернулась, прошлась по комнате, потом снова повернулась ко мне. — Если бы твой отец был жив, — сказала она, и её голос стал тише, но от этого не менее страшным, — он бы запер тебя в Башне Слёз до конца твоих дней. И я бы не стала его отговаривать. — Отец любил меня, — ответила я. — Отец баловал тебя. Он сделал тебя такой — дикой, своевольной, неблагодарной. А теперь я должна расхлёбывать последствия его ошибок. — Каких ошибок? — я сжала кулаки. — Он вырастил из тебя бунтарку, — Валиде посмотрела на меня с нескрываемой горечью. — Ты не умеешь подчиняться. Ты не умеешь молчать. Ты не умеешь быть дочерью султана. Я молчала. Слова застряли в горле. — Что говорят люди? — продолжала Валиде. — Что говорят служанки, когда видят, как ты возвращаешься на рассвете с растрёпанными волосами и в чужом плаще? Ты думаешь, они не сплетничают? Ты думаешь, эти сплетни не доходят до меня? — Мне всё равно, что говорят люди, — тихо сказала я. — А мне не всё равно! — закричала Валиде. — Мне не всё равно, потому что я — твоя мать. Потому что я — Валиде Османской империи. Потому что моя репутация — это репутация всей династии. Она снова подошла ко мне, взяла за подбородок, заставила смотреть на неё. — Ты позор, Фериде, — сказала она, чеканя каждое слово. — Ты — позор нашей семьи. И я должна решить, что с тобой делать. — Что вы собираетесь делать? — спросила я, и в моём голосе послышался страх, которого я не могла скрыть. — Я уже решила, — Валиде отпустила мой подбородок и отошла к окну. — Ты выйдешь замуж. — За кого? — прошептала я. — За Ибрагима, — ответила Валиде, не оборачиваясь. — Он — великий визирь. Он — друг твоего брата. Он — достойная партия. И он сможет обуздать твой нрав. — Нет! — я сделала шаг вперёд. — Я не люблю его! — Любовь тут ни при чём, — холодно сказала Валиде. — Ты опозорила семью. Ты должна загладить свою вину. Достойный брак — единственный способ. — Вы не можете так со мной поступить! — Могу, — Валиде повернулась ко мне. В её глазах не было ни капли жалости. — Я — твоя мать. Я — Валиде. Пока я жива, ты будешь делать то, что я скажу. — Я откажусь, — сказала я. — Я скажу Сулейману… — Сулейман уже согласился, — перебила Валиде. Мир рухнул. — Что? — прошептала я. — Он согласился, — повторила Валиде. — Потому что он знает: ты выходишь за рамки дозволенного. Потому что он не хочет, чтобы его сестра стала посмешищем для всего города. — Он не мог… — Мог. И сделал, — Валиде подошла к двери. — Свадьба через месяц. Готовься. Она вышла. Дайе-калфа, бросив на меня быстрый взгляд, последовала за ней. Я осталась одна. — Нет, — прошептала я, падая на колени. — Нет, нет, нет… Я смотрела на письмо в руке, которое всё ещё сжимала. Бумага смялась, чернила расплылись от слёз. Бали Бей далеко. Он в Эдирне. Он не знает. Он не может помочь. — Что же мне делать? — спросила я пустоту.