Ласточка

Я смотрела, как сестру одевают в свадебное платье, и чувствовала, что время остановилось. Белый шёлк струился по плечам Хатидже, служанки перебирали её волосы, вплетая жемчуг. Она была прекрасна. И мертва внутри. — Ты самая красивая невеста, — сказала я, когда мы остались одни. — Самая несчастная, — ответила она, глядя в зеркало. — Хатидже… — Не надо, — перебила она. — Я знаю. Я должна быть счастлива. Я должна улыбаться. Я должна делать вид, что этот брак — то, чего я хочу. Но я не хочу. И никогда не захочу. — Мехмед Челяби хороший человек, — тихо сказала я. — А я хорошая актриса, — она повернулась ко мне. — Я сыграю свою роль. Как ты сыграешь свою через полгода. Мы замолчали. Я взяла её за руку. — Мы сёстры, — сказала я. — Мы справимся. Вместе — нет. Порознь — да. Свадебная церемония была пышной. Визири, паши, послы. Музыка, цветы, сладости. Хатидже улыбалась, но её глаза были пустыми, как небо перед бурей. Мехмед Челяби смотрел на неё с такой надеждой, что мне стало больно. Он даже не подозревал, что его жена любит другого. Я вышла из зала, когда начались танцы. Не могла больше смотреть на это притворство. — Госпожа, — Мелике догнала меня в коридоре. — Вы плачете? — Нет, — я вытерла щёки. — Это просто пыль в глаза попала.

***

Хюррем вернулась через месяц. Бледная, исхудавшая, но с горящими глазами. Она похудела, осунулась, но взгляд остался прежним — острым, как лезвие. — Ты вернулась, — я обняла её. — Вернулась, — она сжала мои плечи. — Не благодаря им. Вопреки. — Дети скучали. — А я скучала по ним, — она посмотрела в сторону покоев Валиде. — И по нему. — Он тоже скучал. — Знаю, — она помолчала. — Но этого мало. Мы пошли в сад. Я рассказала ей о свадьбе Хатидже, о Бейхан, о письмах, которые больше не приходят. Она слушала молча, только иногда кивала. — Ты стала другой, — сказала я. — Повзрослела, — ответила она. — Стала опытной. Злой. — Не злой. — Достаточно злой, чтобы бороться, — она остановилась у фонтана. — Фериде, я слышала, что Валиде подослала к Сулейману новую наложницу. — Садыку, — кивнула я. — Она из гарема. — Я хочу её убрать, — Хюррем посмотрела мне в глаза. — Убрать? — я нахмурилась. — Ты хочешь её убить? — Зачем убивать? — она усмехнулась. — Достаточно убрать с глаз долой. Ты скоро переезжаешь в новый дом. Тебе нужны служанки. Забери её с собой. — Ты предлагаешь мне забрать соперницу из гарема? — Я предлагаю тебе сделать одолжение своей подруге, — Хюррем взяла меня за руки. — Пожалуйста. Она будет хорошей служанкой. А здесь она будет опасностью. — Ты уверена? — Уверена, — она сжала мои пальцы. — Сделай это для меня. Я согласилась. Не потому, что верила в опасность Садыки. А потому, что не могла отказать Хюррем. Она вернулась из ада. Я не хотела отправлять её обратно.

***

По гарему поползли сплетни. Махидевран нездоровится. Махидевран тошнит по утрам. Махидевран просит особую еду. — Гюльшах уверяет всех, что её госпожа беременна, — сказала Мелике, принося чай. — Возможно, это правда, — ответила я. — А может, ложь, — Мелике понизила голос. — Чтобы вернуть расположение султана. — Султан не вернётся к ней, — я покачала головой. — Даже если она родит десятерых сыновей. — Но она не теряет надежды. — Это её право. Я не винила Махидевран. Она боролась за своё место. Как и все мы. Только методы у всех были разные.

***

Я смотрела на звёзды и думала о том, что у неё есть муж, который любит её. Дети, которые растут. Будущее, которое ждёт. А у меня — ничего. Кроме писем, которые больше не приходят. На следующий день во дворец прибыл крымский художник. Его звали Лука. Он был молод, красив, талантлив. Сулейман заказал ему портрет Хюррем. Когда Хюррем вошла в мастерскую, Лука замер. — Александра? — прошептал он. Хюррем побледнела. — Ты? — она отступила на шаг. — Я искал тебя, — он сделал шаг вперёд. — Все эти годы. Я думал, ты умерла. — Я не умерла, — она покачала головой. — Я стала Хюррем. — Ты стала султаншей, — он усмехнулся. — А я остался художником. — Ты должен уйти, — сказала она. — Я не могу, — он показал на контракт. — Султан заказал портрет. Я не могу отказаться. Хюррем смотрела на него долгим взглядом. — Ты изменился, — сказала она. — А ты — нет, — ответил он. — Ты всё так же красива. Она не ответила. Вышла. В коридоре её ждала я. — Ты знаешь его? — спросила я. — Нет, — слишком быстро ответила она. — Врёшь, — я взяла её за руку. — Хюррем, я твоя подруга. Я не предам тебя. Она помолчала. Потом сказала: — Его зовут Лука. Он был моим женихом. До того, как меня украли. — Ты любила его? — Давно, — она опустила голову. — В другой жизни. — А теперь? — Теперь я люблю Сулеймана, — она посмотрела мне в глаза. — Но видеть его… это больно. — Ты должна быть осторожна, — сказала я. — Если кто-то узнает… — Никто не узнает, — перебила она. — Портрет будет готов. Он уедет. Мы больше не увидимся. Я не была уверена. Но не стала спорить.

***

Я готовилась к свадьбе без радости. Мерила платья, выбирала украшения, обсуждала меню с поварами. Всё это было — и ничего не имело значения. Мелике помогала мне. — Госпожа, — говорила она. — Вы должны улыбаться. Все будут смотреть на вас. — Пусть смотрят, — отвечала я. — Я не буду притворяться. Ибрагим приходил каждый день. Приносил цветы, подарки, стихи. Я принимала их вежливо, холодно. Я смотрела ему вслед и чувствовала вину. Но не могла заставить себя быть другой. А письма от Бали Бея всё не приходили. Тишина. Пустота. Забвение. Утро свадьбы началось с того, что я открыла глаза и поняла — сегодня меня больше нет. Есть невеста. Есть дочь султана, которую выдают замуж. Есть разменная монета в большой политической игре. Но меня — прежней, свободной, дикой — больше нет. Я лежала на постели, смотрела в потолок и считала трещины на лепнине. Одна, две, три… Их было семнадцать. Я знала каждую. Я изучила их за те недели, что не спала по ночам. — Госпожа, — голос Мелике вырвал меня из оцепенения. — Пора вставать. — Пора, — ответила я, не двигаясь. Мелике подошла, помогла мне сесть. Её глаза были красными — она плакала ночью. Я не плакала. Слёзы кончились ещё тогда, когда Валиде объявила мне приговор. — Сегодня ваш день, — сказала Мелике, пытаясь улыбнуться. — Вы будете самой красивой невестой. — Я буду самой несчастной невестой, — поправила я. — Не говорите так… — Это правда, Мелике. Зачем врать? Она не ответила. Взяла гребень и начала расчёсывать мои волосы. Длинные, чёрные, как крыло ворона. Он любил мои волосы. Говорил, что они пахнут свободой. «Не думай о нём, — приказала я себе. — Сегодня мы прощаемся с прошлым. Навсегда». В комнату вошли служанки — пять девушек в белых передниках. Они несли подносы с завтраком, украшениями, благовониями. Их лица были торжественными, но глаза — любопытными. Они смотрели на меня как на диковинного зверя. — Оставьте, — сказала я. — Мелике справится сама. Служанки поклонились и вышли. — Госпожа, — Мелике нахмурилась. — Вам нужна помощь… — Мне нужна тишина, — перебила я. — Последний раз в этой жизни я хочу побыть одна. Мелике поняла. Она опустила гребень, поклонилась и вышла. Я осталась одна. Встала, подошла к окну. За стенами дворца просыпался Стамбул — кричали петухи, торговцы открывали лавки, где-то плакал ребёнок. Обычная жизнь. Которая шла своим чередом, не замечая моей трагедии. «Отец, — мысленно обратилась я к нему, — если ты видишь меня сейчас… помоги. Дай мне сил. Я не хочу этого брака. Не хочу просыпаться рядом с мужчиной, которого не люблю. Не хочу притворяться.» Небеса молчали. Я подошла к шкатулке, где лежали письма Бали Бея. Открыла. Взяла последнее — то, где он писал о звёздах и о том, что скучает. Прижала к груди. — Прощай, — прошептала я. — Если ты жив — найди меня. Если нет — прости. Письма я не сожгла. Не смогла. Они остались в шкатулке — улика запретной любви, которую я не могла уничтожить. В дверь постучали. — Войдите, — сказала я, пряча шкатулку. Вошла Хюррем. Бледная, но с горящими глазами. Она тоже не спала ночью. — Фериде, — она обняла меня. — Я знаю, что ты не хочешь этого брака. — Знаешь, — ответила я. — Но ты сильная. Ты справишься. — Я должна, — я посмотрела на неё. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — она взяла меня за руки. — Просто иногда он спрятан очень глубоко. — Ты веришь в это? — Должна верить, — она улыбнулась. Я хотела ответить, но в дверь снова постучали. — Госпожа, — голос Дайе-калфы. — Валиде идёт. — Подожди, — сказала я Хюррем. — Побудь рядом. Она кивнула и отошла к окну. Дверь открылась. Валиде вошла в сопровождении Дайе-калфы. Мать была бледна, под глазами залегли тени — она тоже не спала ночью. Впервые в жизни я видела её такой — растерянной, почти сломленной. — Оставьте нас, — сказала она Хюррем и Дайе-калфе. Хюррем посмотрела на меня. Я кивнула. Она вышла. Дайе-калфа — за ней. Мы остались вдвоём. — Я пришла благословить тебя, — тихо сказала Валиде, подходя ближе. Она протянула руки, чтобы обнять меня. Я отступила на шаг. — Не надо, — сказала я холодно. — Фериде… — Не называйте меня так, — перебила я. — Для вас я — не дочь. Я — пешка. Разменная монета. Инструмент для укрепления власти. Валиде побледнела. Её руки опустились. — Как ты можешь так говорить? — прошептала она. — Я могу, — я посмотрела ей в глаза. — Потому что это правда. Вы продали Хатидже. Вы продали Бейхан. Вы продали Фатьму. Вы продали Шах. И теперь продаёте меня. За титулы? За земли? За любовь султана? — За империю, — тихо сказала Валиде. — Всё делается ради империи. — Империя не стоит слёз её детей, — я покачала головой. — Империя не стоит разрушенных жизней. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — перебила я. — Я понимаю, что для вас мы — не люди. Мы — инструменты. Вы растите нас, чтобы потом выгодно продать. Как скот на рынке. — Фериде! — голос Валиде дрогнул. — Не называйте меня так! — мой голос сорвался на крик. — Для вас я — «дочь султана». «Сестра султана». «Невеста великого визиря». Но не Фериде. Никогда не были. Валиде закрыла лицо руками. Я видела, как её плечи вздрагивают — она плакала. Впервые в жизни я видела мать плачущей. Мне было больно. Но я не могла остановиться. Не могла простить. — Я люблю тебя, — прошептала Валиде сквозь слёзы. — Я всегда любила. — Лжёте, — я сделала шаг назад. — Если бы вы любили меня, вы спросили бы, хочу ли я этого брака. Если бы вы любили меня, вы не выдавали бы меня замуж за того, кого я не люблю. Если бы вы любили меня, вы не разрушили бы мою жизнь. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Счастлива? — я горько усмехнулась. — Вы будете счастливы, матушка. Потому что получите то, что хотели. А я буду несчастна. И это вас не волнует. — Волнует… — Нет, — я покачала головой. — Не волнует. И никогда не волновало. Вы думали только о власти. О троне. О династии. А мы… мы были просто расходным материалом. Валиде молчала долго. — Ты больше не будешь называть меня матушкой? — спросила она. — Нет, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы — Валиде. Мать султана. Госпожа гарема. Но вы не моя мать. Не после того, что вы сделали. — Благословляю тебя, — сказала Валиде, и её голос был пустым. — Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты никогда не простишь. Я люблю тебя. Я всегда любила. — Любовь не должна причинять боль, — ответила я. Она повернулась и вышла, сгорбившись, как старуха. Дайе-калфа ждала её за дверью. Обняла за плечи и увела. Я осталась одна. Смотрела на дверь, за которой исчезла мать, и чувствовала, как внутри замерзает что-то важное. «Ты сделала это, — сказала я себе. — Ты сделала ей больно. Так же, как она сделала больно тебе». Легче не стало. Только пустота разрасталась внутри. — Госпожа, — Мелике заглянула в комнату. — Всё хорошо? — Всё кончено, — ответила я. — Что кончено? — Наше прошлое, — я повернулась к ней. — Теперь у меня только будущее. Его, — я коснулась живота, — и клетка, в которую меня посадили. Через час пришёл Сулейман. Я сидела перед зеркалом, и служанки уже начали собирать мои волосы в сложную причёску, когда дверь открылась без стука. — Выйдите, — сказал брат. Служанки поклонились и исчезли. Мелике бросила на меня тревожный взгляд, но тоже вышла. Мы остались вдвоём. Сулейман стоял у двери, заложив руки за спину, и смотрел на меня. Его лицо было напряжённым, глаза — уставшими. Он выглядел старше, чем был на самом деле. Война. Власть. Постоянные интриги. Всё это оставило следы. — Фериде, — сказал он. — Повелитель, — я опустила голову в лёгком поклоне. Он вздрогнул. — Опять «повелитель»? — тихо спросил он. — Вы султан, — ответила я, не поднимая глаз. — Я обязана обращаться к вам по титулу. — Фериде, посмотри на меня. Я подняла голову. Он подошёл ближе, протянул мне шкатулку. — Это тебе. В подарок от брата. Я открыла. Внутри лежали украшения — колье, серьги, браслеты, тиара. Золото, рубины, изумруды. Великолепные. Дорогие. Бесполезные. — Они прекрасны, — сказала я, закрывая шкатулку. — Ты не рада, — это был не вопрос. — Я должна радоваться? — я посмотрела ему в глаза. — Меня выдают замуж за человека, которого я не люблю. Мою жизнь решают без меня. Моё будущее продают за титулы и земли. И вы дарите мне украшения, чтобы я улыбалась на свадьбе? — Я дарил их от чистого сердца… — Ваше сердце, повелитель, — я покачала головой, — находится слишком далеко. На войне. В политике. В заботах об империи. Для меня в нём нет места. — Фериде… — Не называйте меня так, — перебила я. — Я — подданная. Вы поступили со мной как султан, а не как брат. Не ждите, что я буду называть вас братом. Он побледнел. — Я сделал это ради твоего блага… — Вы сделали это ради империи, — я встала. — Не надо обманывать себя. И меня. Мы стояли друг напротив друга. Два упрямца. Два ребёнка Селима. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты моя сестра. — А я — ваша подданная, — я поклонилась. — Если вы позволите, повелитель, я пойду готовиться к церемонии. — Фериде… — Позвольте мне уйти, — я смотрела на него. — Пожалуйста. Он молчал. Потом кивнул. — Иди, — сказал он. — Будь счастлива. — Я постараюсь, — ответила я. — Но не обещаю. Он вышел. Я осталась одна. Шкатулка с украшениями стояла на столе — золото, рубины, изумруды. Красивая клетка. Как и всё в моей жизни. — Мелике, — позвала я. — Забери это. — Куда, госпожа? — В сундук. Подальше. Я не хочу на это смотреть. Мелике кивнула и унесла шкатулку. Я опять осталась одна. «Отец, — подумала я, — если бы ты был жив, этого бы не случилось». Но отца не было. Был только холодный брат. Равнодушная мать. И муж, которого я не любила. Вернулись служанки. Они одевали меня, как куклу — надевали слой за слоем, затягивали шнуровку, вплетали жемчуг в волосы. Я смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала. Красивая. Холодная. Мёртвая внутри. — Госпожа, — прошептала Мелике. — Вы прекрасны. — Спасибо, — ответила я пустым голосом. В дверь постучали. — Госпожа, — голос Дайе-калфы. — Пора. Процессия ждёт. Я встала. Мелике поправила фату. В коридоре меня ждали служанки, евнухи, стражники. Все смотрели на меня — кто с восхищением, кто с жалостью, кто с любопытством. Я шла медленно, держа спину прямо. «Ты — дочь султана, — напомнила я себе. — Ты не имеешь права показывать слабость». Впереди была церемония. За ней — жизнь с нелюбимым мужем. Свадебные торжества длились неделю. Семь дней я улыбалась, кланялась, принимала поздравления. Семь дней Ибрагим смотрел на меня с такой надеждой, что мне хотелось кричать. Семь дней я ждала, когда всё кончится. В первый день был пир во дворце. Визири, паши, послы. Все пили, ели, славили султана и его великого визиря. Я сидела рядом с Ибрагимом, рядом — Сулейман и Хюррем, Валиде, Хатидже… — Ты устала? — спросил Ибрагим тихо. — Да, — ответила я. — Потерпи немного. Скоро мы уедем в наш дом. — Я терплю, — я посмотрела на него. — Я всегда терплю. Он ничего не сказал. Взял мою руку, сжал. Я не отдернула. Но и не ответила. На второй день был пир во дворце Ибрагима. На третий — во дворце Сулеймана. Дни тянулись как резина. Я танцевала, когда надо было танцевать. Улыбалась, когда надо было улыбаться. Молчала, когда надо было молчать. — Ты актриса, — сказала Хюррем, когда мы остались одни. — Я выживаю, — ответила я. — Это одно и то же. — Нет, — я покачала головой. — Актриса играет роль. Я играю жизнь. Она не ответила. Только обняла меня. На седьмой день всё кончилось. Последний пир, последние тосты, последние танцы. Наконец-то. — Госпожа, — Мелике подошла ко мне. — Пора. Процессия движется в ваш новый дом. — Наконец-то, — сказала я. — Вы не рады? — Я устала, — ответила я. — Устала притворяться. Мы вышли во двор. Вся процессия двинулась в дом новобрачных — тот самый дворец, который подарил Сулейман. Впереди ехали музыканты, за ними — стражники, за стражниками — мы с Ибрагимом. Я смотрела на улицы Стамбула, на людей, которые вышли посмотреть на свадебную процессию. Дети бежали за лошадьми, женщины махали платками, мужчины кричали поздравления. «Они радуются, — подумала я. — Они думают, что я счастлива. Они не знают, что везут невесту на казнь». Ибрагим ехал рядом. Он был красив — в расшитом золотом кафтане, при сабле. — Ты грустишь, — сказал он. — Я думаю, — ответила я. — О чём? — О прошлом. О будущем. О том, что могло бы быть, но не случилось. — Ты пожалеешь об этом браке? — спросил он. — Уже жалею, — честно ответила я. Он замолчал. Его лицо окаменело. «Тебе больно, — подумала я. — Мне тоже. Но ты выбрал эту боль. А я — нет». Дворец был красив. Большой, светлый, с мраморными полами и хрустальными люстрами. Сад с фонтаном. Комнаты для слуг. Конюшни. Кухни. Я шла по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом. — Это ваш дом, — сказал Ибрагим. — Наш дом. — Дом, где нет любви, — ответила я. — Красивая клетка. — Фериде… — Не зови меня так, — перебила я. — Не сейчас. Он замолчал. Мы подошли к спальне. Большой комнате с огромной кроватью, шёлковыми простынями, пуховыми подушками. — Отдыхай, — сказал он. — Я буду в кабинете. Он ушёл. Я осталась одна. Смотрела на огромную кровать, где должна была провести брачную ночь, и не знала, плакать или смеяться. — Мелике, — позвала я. — Да, госпожа. — Раздень меня. Она помогла мне снять платье, украшения, фату. — Госпожа, — прошептала она. — Ибрагим-паша скоро войдёт… — Я знаю, — я села на тахту. — Будь рядом. — Я не могу… — Знаю, — я взяла её за руку. — Просто побудь со мной. Ещё немного. Мелике села рядом. Мы молчали. В дверь постучали. — Госпожа, — голос Ибрагима. — Можно войти? — Входи, — ответила я. Мелике встала, поклонилась и вышла. Ибрагим вошёл. Он был в простой рубашке, без кафтана, без сабли. Его лицо было напряжённым. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. Повисла тишина. — Фериде, — он сел рядом, взял меня за руку. — Я знаю, что ты не любишь меня. Я знаю, что этот брак — не твой выбор. Но я обещаю… — Не надо обещать, — перебила я. — Обещания ничего не значат. — А что значит? — Поступки, — я посмотрела на него. — Ты можешь сделать меня счастливой? — Постараюсь. — Недостаточно, — я выдернула руку. — Ты можешь вернуть мне свободу? — Фериде… — Ты можешь вернуть мне человека, которого я люблю? — я смотрела ему в глаза. — Нет. Не можешь. Потому что он далеко. Потому что он, наверное, мёртв. Потому что ты — ты — занял его место. — Я не занимал, — тихо сказал он. — Я просто рядом. — Ты эгоист, Ибрагим, — я встала, отошла к окну. — Ты думаешь только о своей любви. О своём счастье. Ты не спросил меня, хочу ли я этого брака. Ты не спросил, люблю ли я тебя. Ты просто взял и сделал. — Я сделал это, потому что люблю тебя. — Любовь не должна быть насилием, — я повернулась к нему. — Любовь — это свобода. А ты запер меня в клетке. — Фериде… — Я не лягу с тобой сегодня, — сказала я. — И не лягу завтра. И никогда, если я не захочу этого сама. Ибрагим, прошу, дай мне время. Он побледнел. Поднялся, подошёл ко мне, остановился в шаге. — Я подожду, — тихо сказал он. — Я буду ждать столько, сколько нужно. — Ты можешь ждать вечность, — я отвернулась. — Это ничего не изменит. — А ты жестока, — прошептал он. — Я честна, — ответила я. — Хочешь уйти — уходи. Хочешь остаться — спи на полу. Он остался. Лёг на пол, укрылся плащом. Я легла на кровать, отвернулась к стене. В комнате было тихо. Только дыхание Ибрагима — тяжелое, прерывистое. Я закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть. Но исчезнуть было некуда. — Ибрагим, — тихо позвала я. — Да? — Ты спишь? — Нет. — Расскажи мне о Парге. О твоём отце. О брате. Он помолчал. Потом начал рассказывать. О старом рыбаке, который ждал его двадцать лет. О брате-близнеце, который был так похож, что их путали соседи. О доме, где стены помнили его детство. Я слушала и смотрела в потолок. «Он хороший человек, — думала я. — Просто не мой». — Фериде, — сказал он, закончив рассказ. — Что? — Спасибо. За то, что слушала. — Спасибо, что рассказал. Мы замолчали. Я наконец закрыла глаза. И провалилась в темноту. Без снов. Без надежды. Без него. Утро встретило меня серым светом из окна. Ибрагима на полу не было — только одеяло, аккуратно сложенное, и подушка, где лежала его голова. Встала, подошла к окну. Сад был пустым, только листья кружились в воздухе. — Госпожа, — Мелике вошла, неся поднос с завтраком. — Вы не спали? — Спала, — ответила я. — Ибрагим-паша ушёл в кабинет. Сказал, чтобы вас не беспокоили. — Хорошо, — я села за стол. — Мелике, пригласи лекаря — Лекаря? — она нахмурилась. — Вы больны? — Не знаю, — я покачала головой. — Проверить хочу. Мелике поняла. Лекарь пришёл через час. Осмотрел. — Поздравляю, госпожа, — сказал он. — Вы беременны. Срок — около трех месяцев. Мир рухнул. — Спасибо, — выдавила я. — Можете идти. Но чтобы никто не знал. — Слушаюсь, госпожа. Он вышел. Я опустилась на тахту. — Беременна, — прошептала я. — От него. От Бали Бея. — Госпожа… — Мелике заплакала. — Что вы будете делать? — Не знаю, — я смотрела в одну точку. — Если Ибрагим узнает, что я беременна… — Он уже знает, что вы любите другого, — тихо сказала Мелике. — Слова — это одно, — я покачала головой. — А реальность — другое. В дверь постучали. — Фериде, — голос Ибрагима. — Ты спишь? — Входи, — сказала я. Он вошёл. Увидел мои слёзы, замер. — Что случилось? — Я беременна, — сказала я, глядя ему в глаза. Он побледнел. Сделал шаг назад. Потом — вперёд. — Я знал, — тихо сказал он, хотя знал он или нет — неважно. — Я знал, что это могло случиться. — Ты не злишься? — Злюсь, — он опустился на колени передо мной. — Не на тебя. На себя. Я должен был защитить тебя от этого брака. Я должен был отказаться. Но я не смог. — Ты эгоист, — повторила я. — Да, — он взял меня за руку. — Но я буду хорошим отцом этому ребёнку. Клянусь. — Ты не его отец. — Я буду им, — он посмотрел мне в глаза. — Если ты позволишь. Я молчала. Что я могла сказать? Спасибо? Не за что. Ненавижу? Слишком сильно. Люблю? Его — нет. Никогда. — Дай мне время, — сказала я наконец. — Я не могу сейчас. — Я подожду, — он встал. — Я всегда буду ждать. Он вышел. Я осталась одна. Прижала руки к животу. «Ты жив, — думала я о Бали Бее. — Ты где-то там. Ты не знаешь, что у тебя будет ребёнок. Что я вышла замуж за другого. Что ты можешь никогда не увидеть его». Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть очищают. «Отец. Я сижу у окна. Луна сегодня бледная, как призрак. Помнишь, ты называл меня ласточкой? Говорил, что я рождена летать, а не сидеть в клетке. Как же ты ошибался, отец. Или не ошибался — просто мир жесток. Меня выдали замуж, отец. За Ибрагима. Ты знал его — мальчик-рабыня, которого купила матушка для Сулеймана. Он вырос, стал великим визирем, другом султана. А теперь — мой муж. Я не люблю его, отец. Он добрый. Он верный. Он готов ради меня на всё. Но я не могу заставить своё сердце биться ради него. Потому что оно уже бьётся ради другого. Ты никогда не узнаешь его имени. Ты бы не одобрил — простой воин, не знатного рода. Он называет меня «птенчик». Он водил меня в кафе танцевать. Он научил меня, что свобода — это не когда тебя никто не держит, а когда ты сама решаешь, кому отдать свою клетку. Я отдала её ему, отец. Добровольно. С радостью. С надеждой. А теперь он исчез. Письма не приходят. Вестей нет. Может быть, он погиб на войне. Может быть, забыл меня. Может быть, нашёл другую. Я беременна, отец. Его ребёнком. Ибрагим знает. Он сказал, что примет ребёнка как своего. Он пытается быть благородным. Но я чувствую его боль — каждый раз, когда он смотрит на меня, в его глазах такая тоска, что мне хочется кричать. Знаешь, что самое страшное, отец? Я стала похожа на матушку. Да-да, не смейся. Я — такая же холодная, такая же расчётливая, такая же безжалостная. Я отказала Ибрагиму в брачную ночь. Назвала его эгоистом. Сказала, что он запер меня в клетке. А ведь он просто любит меня. Так же, как ты любил матушку. И матушка тебя — нет. Я стала как она, отец. И ненавижу себя за это. Помнишь, как ты гладил меня по голове и говорил: «Ты моя ласточка. Ты будешь свободной». Я была свободной, отец. По-настоящему. Хотя бы год. Хотя бы несколько месяцев. Я летала. А теперь — я в клетке. Золотой, красивой, но душной. Хатидже тоже выдали замуж. За Мехмеда Челяби — молодого, красивого, богатого. Она не любит его. Она любит Ибрагима. Того самого, за кого выдали меня. Понимаешь, как всё запутано? Две сестры любят одного мужчину. И он любит ту, которая не любит его. Матушка в отчаянии. Я сказала ей, что больше не буду называть её «матушкой». Что для меня она — Валиде, султанша, но не мать. Она плакала, отец. Впервые в жизни я видела её плачущей. Мне было больно, но я не могла остановиться. Сулейман тоже изменился. Он стал холодным, жестоким. Он отправил Хюррем в старый дворец, хотя знал, что она невиновна. Он забрал у неё детей. Он позволил матушке решать мою судьбу. Я называю его «повелителем», отец. Не братом. Потому что брат не предаёт. А он предал. Бейхан уехала навсегда. Её мужа казнили. Она сказала, что проклинает день, когда родилась в этой семье. Фатьма далеко, в Анталье. Шах в Манисе. Мы разбросаны по всей империи, отец. Как листья, которые уносит ветер. А ты смотришь на нас с небес и, наверное, плачешь. Я пишу тебе это письмо, хотя знаю — ты не прочитаешь. Ты там, где нет писем, где нет боли, где нет интриг. Ты с Аллахом. Или в раю. Или в аду. Не знаю. Я знаю только одно — я хочу к тебе. Я хочу быть маленькой девочкой, которая сидит у тебя на коленях и смотрит на походную карту. Я хочу, чтобы ты назвал меня «ласточкой» и сказал, что всё будет хорошо. Я хочу, чтобы ты жил. Даже если бы ты был пьяницей. Даже если бы ты был тираном. Даже если бы ты убивал. Потому что ты любил меня. По-настоящему. Без условий. А теперь — я одна. Муж, который ждёт любви, которую я не могу дать. Ребёнок, который растёт во мне, и чей отец, наверное, мёртв. Брат, который стал султаном и забыл, что значит быть братом. Мать, которую я больше не хочу знать. Сёстры, разбросанные по свету. Отец, я устала. Я так устала. Но я не сдамся. Не могу. Потому что я — твоя дочь. Твоя ласточка. Ласточки не умирают в клетках. Они разбиваются о стены, но не перестают летать. Может быть, завтра наступит рассвет. Может быть, он вернётся. Может быть, я найду силы полюбить того, кто рядом. А может быть, нет. Но я буду жить, отец. Ради него — ради Бали. Ради ребёнка. Ради себя. Я буду жить. Твоя навсегда, Фериде.»

***

От лица Ибрагима

Он сидел в кабинете, сжимая в руке кубок. Вино было горьким, но горечь эта казалась сладкой по сравнению с тем, что творилось у него в душе. — Она беременна, — сказал он пустой комнате. — Не от меня. Он отпил ещё. Кубок опустел. Он налил снова. «Ты знал, — сказал он себе. — Ты знал, что она любит другого. Ты знал, что у неё была запретная любовь. Ты знал и всё равно женился». Он встал, прошёлся по кабинету. Стены давили. Потолок опускался. Воздух заканчивался. — Эгоистка, — прошептал он. — Жестокая эгоистка. Он знал, что неправ. Значит, что она честна. А он — дурак. Дурак, который думал, что женитьба изменит её чувства. «Ты будешь хорошим отцом этому ребёнку», — сказал он ей. И она не ответила. Не сказала «спасибо». Не сказала «я ценю». Ничего. Только холодный взгляд и пустые глаза. Он сел на стул, закрыл лицо руками. «Что же ты делаешь со мной, Фериде? — думал он. — И что я делаю с собой?» Он вспоминал её улыбку — ту, которой она улыбалась не ему. Той улыбкой она улыбалась кому-то другому. Тому, кто далеко. Тому, кто, возможно, мёртв. — Я убью его, — сказал он громко. — Если он вернётся, я убью его. Но он знал, что не убьёт. Потому что если он убьёт того, кого она любит, она возненавидит его окончательно. — Как ты смеешь? — прошептал он. — Как ты смеешь выходить за меня замуж, любя другого? Ответа не было. Только тишина. «А она не хотела выходить за тебя, — сказал ему внутренний голос. — Она сказала «нет». Ты не слушал». — Я хотел её счастья! — закричал он. «Ты хотел своего счастья. А её сделал несчастной». Ибрагим упал головой на стол. Он не плакал. Мужчины не плачут. Но слёзы всё равно текли по его щекам. — Фериде, — прошептал он. — Что ты делаешь со мной? Он вспомнил её в день свадьбы — прекрасную, холодную, чужую. Она не улыбнулась ему ни разу. Не сказала ни одного тёплого слова. Она была как статуя — красивая, мраморная, недосягаемая. «Ты эгоист, — сказала она. — Ты думаешь только о своей любви». — А ты? — спросил он пустоту. — Ты думаешь только о своей. О той, запретной, которая разрушила нас обоих. Он выпрямился, вытер лицо рукавом. Стук в дверь. — Войдите, — сказал он. Матракчи вошёл с папкой карт. — Ибрагим-паша, вы звали? — Да, — Ибрагим кивнул на стул. — Садись. Матракчи сел. Он смотрел на друга с беспокойством. — Что случилось? — спросил он. — Вы выглядите… уставшим. — Я женат, — ответил Ибрагим. — Этого достаточно. — Она всё ещё холодна? — Всё ещё, — Ибрагим покачал головой. Они помолчали. — Я уезжаю в Египет, — сказал Ибрагим. — Сулейман приказал навести порядок после мятежа Ахмеда-паши. — Надолго? — Не знаю, — он повернулся к Матракчи. — Присмотри за ней. Пока меня не будет. — За Фериде Султан? — За ней, — Ибрагим сжал кулаки. — И за ребёнком. — Я сделаю всё, что смогу. — Спасибо, друг. Ибрагим смотрел на закат и думал о Фериде. «Я вернусь, — мысленно пообещал он. — И я докажу тебе, что моя любовь стоит того. Дай мне только шанс». Но даст ли она ему этот шанс? Он не знал. Чувствовал только, что за этой беременностью последует что-то страшное. Ибрагим уехал через три дня после того, как Сулейман вернулся с охоты. Я провожала его холодно, стоя на пороге нашего дома. Он смотрел на меня с надеждой, но я не ответила. — Я вернусь, — сказал он. — Возвращайтесь, — ответила я. — Фериде… — Берегите себя, — перебила я. — Дорога опасна. — Ты беспокоишься обо мне? — Я беспокоюсь о том, что если с вами что-то случится, Валиде найдёт мне другого мужа, — холодно ответила я. — А я не хочу снова выходить замуж. Он побледнел, но ничего не сказал. Сегодня на коня, пришпорил и уехал. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за поворотом. — Госпожа, — Мелике подошла ко мне. — Вы жестоки с ним. — Я честна, — ответила я. — Честность — не жестокость. Это правда. — Но ему больно. — А мне не больно? — я повернулась к ней. — Меня выдали замуж за того, кого я не люблю. Я ношу ребёнка от мужчины, который исчез. Я должна быть благодарной? Должна улыбаться? — Нет, — тихо сказала Мелике. — Но и мучить его не надо. Я не ответила. Во мне говорила боль. Боль, которую я не могла выплеснуть ни на кого, кроме как на единственного человека, который меня терпел — на Ибрагима. «Ты эгоист, — сказала я ему. А сама — нет?» Я не знала ответа. И не хотела знать.

***

Осень выдалась тревожной. Небо над Стамбулом затянули тяжёлые тучи, и казалось, что сам Аллах оплакивает то, что творится в стенах Топкапы. Хюррем ходила по покоям, как тень — огромный живот, бледное лицо, но глаза всё ещё горели тем огнём, который не могли погасить ни интриги Валиде, ни холодность Сулеймана, ни ссылка в старый дворец. — Она скоро родит, — сказала мне Мелике, когда мы пили шербет в моих новых покоях. — Нигяр-калфа говорит, что срок уже подошёл. — Я знаю, — ответила я, глядя в окно. — Я чувствую. Я чувствовала. Как чувствовала всё, что касалось Хюррем. Мы стали ближе, чем сёстры — две женщины, которые боролись за любовь и проигрывали. Она — за любовь Сулеймана, который всё больше погружался в политику и холодность. Я — за любовь Бали Бея, который исчез, оставив меня с беременностью и браком без любви. Хюррем позвала меня в день рождения Михримах. Я примчалась, когда Мелике сказала, что у Хюррем отошли воды. Дворец гудел — служанки бегали с кувшинами и чистыми тряпками, Нигяр-калфа командовала, а повитуха кричала: — Тужься, госпожа! Ещё! Ещё! Я сидела у изголовья, держала Хюррем за руку, и чувствовала, как её пальцы сжимают мои до хруста. — Я не могу, — шептала она. — Я устала. Фериде, я больше не могу. — Можешь, — я вытирала пот с её лба. — Ты сильная. Ты родишь. Ты должна. — Ради кого? — Ради сына, — ответила я. — Ради Сулеймана. Ради себя. Она закричала. Долго, протяжно, так, что стены задрожали. И вдруг — тишина. А потом — плач. Первый крик новорождённого. — Сын! — закричала повитуха. — У вас сын, госпожа! Хюррем откинулась на подушки, обессиленная, но счастливая. Младенца положили ей на грудь — маленького, красного, с пушистыми тёмными волосами. — Он похож на Сулеймана, — прошептала она. — На своего отца. — Он похож на тебя, — я поцеловала её в лоб. — У него твои глаза. Она заплакала. Я её не останавливала. Через какое то время пришел Сулейман, он сиял, улыбка не сходила с его лица. — Как его назовут? — спросила я. — Я назову его в честь нашего отца Селима. Он будет Селимом, станет таким же великим, как и наш отец. — Селим, — повторила Хюррем. Селим. Имя, которое носил мой отец. Грозный. Пьяница. Тиран. Но для меня — тот, кто любил меня. — Он будет великим, — сказала я. — Я знаю. Хюррем улыбнулась. Впервые за долгое время.

***

Сулейман уехал на охоту через неделю после отъезда Ибрагима. Взял Мустафу, Мехмеда и Хюррем. Валиде была против, но султан настоял на своём. — Дети должны знать своего отца, — сказал он. — А Махидевран? — спросила Валиде. — Ты забыл о ней? — Я не забыл, — ответил Сулейман. — Я просто не хочу её видеть. Валиде замолчала. Я не поехала. Осталась во дворце вместе с Хатидже, которая приехала погостить. Она стала чаще улыбаться — Мехмед Челяби оказался хорошим мужем. Не любила, но уважала. — Он заботится обо мне, — сказала она, когда мы сидели в саду. — Он не требует любви. Он просто… рядом. — Это то, что тебе нужно? — Это то, что у меня есть, — она пожала плечами. — Достаточно. — Ты счастлива? — Я спокойна, — ответила она. — Спокойствие — тоже счастье. Я смотрела на неё и завидовала. Ей было спокойно. А у меня — вечная буря. — А ты? — спросила Хатидже. — Ты счастлива? — Нет, — честно ответила я. — Я ношу ребёнка от мужчины, который исчез. Я замужем за тем, кого не люблю. Я лгу всем. Где тут счастье? — В ребёнке, — тихо сказала Хатидже. — Ребёнок — это надежда. — Надежда на что? — На то, что он вырастет и будет счастливее нас. Я промолчала. Вдруг ворота распахнулись, во двор влетел гонец на взмыленном коне. — Восстание! — крикнул он. — Янычары бунтуют! Они требуют повышения жалованья! Угрожают сжечь город! Я вскочила. Хатидже побледнела. Мелике заплакала. — Где султан? — спросила я. — На охоте, госпожа! — ответил гонец. — Мы отправили к нему гонца, но он вернётся только через два дня! — Два дня? — я закрыла глаза. — Мы не продержимся два дня. — Что будем делать? — спросила Хатидже. Я посмотрела на неё. В её глазах — страх. И тогда я поняла — я должна действовать. — Я пойду к ним, — сказала я. — Ты с ума сошла! — закричала Хатидже. — Я — дочь султана, — я взяла кинжал отца. — Они не посмеют тронуть меня. — Фериде, умоляю… — Если я не вернусь через час, — я повернулась к Мелике, — пошлите гонца к Сулейману. И пусть он мчится быстрее ветра. — Госпожа… — Мелике заплакала. — Дай мне плащ, — сказала я. — И не вздумай идти за мной. Я вышла. Ноги не слушались. Сердце колотилось где-то в горле. Но я шла. Потому что кто-то должен был это сделать. Я вышла к воротам, где стояли янычары. Они были вооружены, разъярены, с горящими факелами в руках. Толпа была огромной — сотни, тысячи. — Я — Фериде Султан! — крикнула я, выходя вперёд. — Не подходи, женщина! — закричал один из предводителей. — Убьём! — Убивайте! — я скинула плащ, осталась в простом белом платье. — Убивайте дочь султана! Сестру султана! И тогда вас казнят всех! До единого! Вместе с жёнами! С детьми! С матерями! Тишина. Только факелы потрескивали. — Вы — не враги империи, — продолжала я. — Вы — её защитники! Вы проливали кровь за неё! Сражались! Умирали! Не проливайте кровь своих братьев! Не уничтожайте то, что строили! — Мы не хотим крови! — крикнул кто-то. — Мы хотим справедливости! — У вас есть требования, — я повернулась к предводителю. — Я передам их султану. Он вернётся через два дня. До тех пор — не трогайте город! Не жгите! Не убивайте! — А если он откажет? — спросил предводитель. — Если он откажет, — я посмотрела ему в глаза, — я приду снова. И буду умолять до тех пор, пока не упаду замертво. Но я не допущу, чтобы Стамбул горел. Он смотрел на меня долго. — Ты смелая женщина, — сказал он наконец. — Я дочь султана, — ответила я. — Мы подождём два дня, — он опустил саблю. — Но если султан не ответит… — Он ответит, — перебила я. — Клянусь. Янычары разошлись. Я стояла на площади одна. Ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле. — Госпожа! — Мелике подбежала ко мне, держа плащ. — Вы живы! — Жива, — я выдохнула. — Пока жива. Мы пошли во дворец. Хатидже ждала на пороге. — Ты совершила подвиг, — сказала она. — Я сделала то, что должна была, — ответила я. — Как дочь Селима. Как сестра Сулеймана. — Отец гордился бы тобой. — Может быть, — я взяла её за руку. — А теперь — спать. Завтра новый день. — Новые битвы, — добавила Хатидже. — Новые битвы, — согласилась я. Мы пошли в дом. Впереди была ночь. А за ней — утро. Я не знала, принесёт ли оно победу. Но знала одно: я сражалась. Сражалась за город. За империю. За семью. И буду сражаться, пока сердце бьётся. Спасибо тебе, отец. За то, что научил меня не сдаваться. Даже когда кажется, что всё кончено.