Ласточка

Я проснулась от того, что воздух стал другим. Нельзя объяснить словами — только телом, только кожей, только тем древним чутьём, которое просыпается в женщине, когда опасность рядом. Я села на постели, прислушалась. Тишина. Слишком тихо. Даже птицы не пели. — Мелике, — позвала я. Никто не ответил. Я встала, накинула халат и вышла в коридор. В доме было пусто. Слуги исчезли. Даже стражи не было у ворот. — Мелике! — крикнула я громче. И тогда я услышала это. Гул. Тяжёлый, нарастающий, как приближение грозы. Только это была не гроза. Это были тысячи ног. Я подбежала к окну и отдернула занавеску. За воротами стояли они. Янычары — элитные пехотинцы султана, гроза всей Европы. С факелами. С саблями. С горящими глазами. — Аллах всемогущий, — прошептала я, отступая. И в этот момент первый факел перелетел через стену. Занавеска вспыхнула мгновенно. За ней — ковёр. За ковром — деревянная панель. Огонь пошёл по стенам, как живой, как голодный, как неумолимый. — Пожар! — закричала я. — Пожар! Из кухни выбежала Мелике, бледная, с перепачканным мукой передником. Увидела огонь, замерла, потом схватила меня за руку. — Госпожа, нам нужно уходить! Сейчас! — А Хатидже? Она здесь? — В своей комнате! Я её позову! — Беги! Я жду у выхода! Мелике скрылась в коридоре. Я осталась одна. Пламя подбиралось всё ближе, язык огня лизнул портьеру — и та вспыхнула как спичка. Я отступила к двери, чувствуя, как жар обжигает лицо. — Фериде! — крик Хатидже вырвал меня из оцепенения. Она бежала по коридору, расталкивая дым руками. Позади неё — Матракчи, который оказался здесь по воле случая. — Выход там! — крикнул Матракчи, указывая на заднюю дверь. Мы побежали. Дым ел глаза, горло сжималось, в лёгких жгло. Я споткнулась о ступеньку, упала, но Мелике подхватила меня. — Госпожа, быстрее! Мы выбежали на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я закашлялась, сгибаясь пополам. — В Топкапы, — сказал Матракчи. — Там безопасно. Валиде укрылась в подвалах. И в этот момент из-за поворота вылетела карета. Чёрная, запряжённая четвёркой взмыленных лошадей. Дверца распахнулась, и оттуда выпрыгнула Хюррем. — Фериде! — закричала она, бросаясь ко мне. — Слава Аллаху, ты жива! — А ты что здесь делаешь? — я не верила своим глазам. — Сулейман отправил тебя в Топкапы... — Топкапы окружён, — перебила она. — Я не смогла попасть внутрь. Мы еле прорвались. Я боялась, что и к тебе не успею. Из кареты выбрались Мехмед и Мустафа. Маленький Мехмед плакал, прижимаясь к матери. Мустафа, старший, держался храбро, но я видела, как трясутся его губы. — Дети здесь? — я схватила Хюррем за плечи. — Ты привезла их в самое пекло? — Там было ещё хуже! — крикнула она. — Поверь мне, я не хотела, но у меня не было выбора! — Нам нужно в укрытие! — крикнул Матракчи. — Сейчас! Янычары могут вернуться! Мы побежали. Хюррем схватила Мехмеда на руки, Мустафа бежал сам, держась за её юбку. Хатидже и Мелике — за ними. Я замыкала шествие. Впереди была лестница, ведущая в подвал. Старая, каменная, с узкими ступенями. — Осторожнее! — крикнул Матракчи, спускаясь первым, освещая путь факелом. Хюррем передала ему Мехмеда. Потом помогла Мустафе. Хатидже спустилась следом, Мелике — за ней. — Фериде, давай! — Хюррем протянула мне руку. Я сделала шаг. Второй. И вдруг земля ушла из-под ног. Камень? Моя собственная неосторожность? Я почувствовала, как нога скользнула, как тело потеряло равновесие, как воздух свистнул в ушах. Падение длилось вечность. Я ударилась спиной. Потом головой. Потом животом — об острый край ступени. Боль была мгновенной. Не той, которая нарастает — той, которая обрушивается, как лавина. — Фериде! — крик Хатидже разорвал тишину. — Госпожа! — Мелике. — Тётя! — голос Мустафы, испуганный, детский. Я попыталась встать. Не смогла. Внизу живота разрасталось что-то тёплое, влажное, неумолимое. — Кровь, — прошептала я, глядя вниз. Между ног растекалось красное. Тёмное, густое, живое. Жизнь уходила из меня вместе с этой кровью. — Нет, — прошептала я. — Нет, только не это. Пожалуйста... Хюррем опустилась на колени рядом. Она сорвала с себя платок, попыталась хоть как-то помочь. Лекарей здесь не было. Здесь, в подвале, помочь мне было некому. — Держись! — крикнула Хюррем. — Держись, слышишь? — Ребёнок... — прошептала я. — Мой ребёнок... — Ты родишь ещё, — она вытирала кровь, но её это не останавливало. — Ты родишь много детей. Только держись. — Я теряю его, — я знала. Чувствовала. Внутри становилось пусто. Пусто — как никогда. — Я теряю его. — Нет... — Потеряла. Сознание ускользало. Тьма сгущалась по краям зрения. Я видела лица — испуганные, заплаканные, любимые. Хюррем, Хатидже, Мелике. Маленького Мустафу, который закрыл глаза руками. — Фериде! — крикнула Хатидже. — Не смей закрывать глаза! Слышишь?! — Я устала, — прошептала я. — Так устала. — Ты сильная! — Хюррем схватила меня за лицо, заставила смотреть на неё. — Ты — дочь Селима! Сестра Сулеймана! Жена Ибрагима! Ты не имеешь права сдаваться! — Простите, — прошептала я. — Простите... Тьма поглотила меня.

***

Я очнулась в незнакомой комнате. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Пахло травами и кровью. И чем-то ещё — чем-то сладким, приторным, похожим на ладан. — Госпожа, — голос Мелике был тихим, будто она боялась разбудить мёртвых. Я повернула голову. Она сидела рядом, вся в слезах, с красными глазами. — Что случилось? — спросила я. И тут же вспомнила. Всё. Лестницу. Удар. Кровь. — Ребёнок, — прошептала я. — Я потеряла ребёнка. Мелике не ответила. Только заплакала громче. — Повитуха сказала... — начала она. — Что? Она помолчала. — Что вы больше не сможете иметь детей. Я закрыла глаза. Всё. Конец. Больше ничего. Ни ребёнка. Ни будущего. Ни надежды. — Оставь меня, — сказала я. — Госпожа... — Оставь меня, Мелике. Пожалуйста. Она вышла. Я осталась одна. Повернулась к стене и заплакала. Беззвучно, чтобы никто не слышал. Я плакала по ребёнку, которого никогда не узнаю. По Бали Бею, который никогда не узнает, что у него мог быть сын или дочь. В Османской империи судьба женщины была предопределена — рожать наследников, быть тенью мужа, жить в клетке гарема. Но я, дочь султана, всегда думала, что это не про меня. Теперь я поняла: даже дочери султана не свободны от воли Аллаха и судьбы. «Прости меня, малыш, — думала я. — Прости, что не смогла тебя защитить. Прости, что не смогла дать тебе жизнь. Прости...» Слёзы не кончались. И боль не утихала. Я прижала руку к пустому животу. — Прощай, малыш, — прошептала я. — Мама будет помнить тебя всегда.

***

Пока я лежала в беспамятстве, Сулейман вершил свой суд. Это было не просто наказание — это был урок. Янычары были опорой трона, но они не имели права поднимать руку на семью султана. Никто не имел. Сулейман встретился с предводителем янычар на площади, под дымящимся небом. Он был спокоен — слишком спокоен. Это пугало больше, чем крик. — Ты хотел говорить, — сказал Сулейман, глядя на мятежника. — Говори. Предводитель, здоровенный мужчина с бородой и шрамом через всё лицо, усмехнулся. Он не понимал, что говорит с султаном, который уже вынес приговор. — Мы хотим повышения жалованья, повелитель. Хотим справедливости. Хотим, чтобы наши командиры не воровали наши деньги. — Я выслушал, — Сулейман кивнул. — Что ещё? — Ещё? — предводитель удивился. — Этого достаточно. — Достаточно, чтобы поднять мятеж? Достаточно, чтобы сжигать дома? Достаточно, чтобы убивать невинных? — Мы никого не убивали... — Мой дворец горел, — голос султана стал ледяным. — Дворец моей сестры. В котором она жила с мужем. В котором она потеряла ребёнка. Предводитель побледнел. Он понял. Но было поздно. — Мы не знали... — Вы не знали, — Сулейман сделал шаг вперёд. — А теперь знаете. Он выхватил саблю. Один удар. Голова предводителя покатилась по мостовой. Янычары замерли. Сулейман вытер лезвие и посмотрел на них холодным взглядом. — Войскам — вернуться в казармы. Командирам — явиться ко мне завтра утром. Жалованье будет повышено. Но если ещё раз... если ещё раз я увижу, что мои солдаты сжигают мой город... я казню всех. До одного. Поняли? — Поняли, повелитель! — ответили тысячи голосов. Мятеж был подавлен. Старый дворец Фериде сгорел полностью. Врачи сказали, что она никогда не сможет иметь детей. Сулейман держал в руках пепел и чувствовал, как внутри замерзает душа. Он не смог защитить её. Но он мог наказать виновных. И он это сделал. Он приказал восстановить дворец. Это не вернёт ребёнка. Но это было единственное, что он мог сделать.

***

От лица Ибрагима

Он въехал в Стамбул на рассвете. Город ещё дымился — вчерашние пожары оставили свои чёрные следы на стенах домов, на лицах людей, на небе. Ибрагим не смотрел по сторонам. Он гнал коня, не жалея, не чувствуя боли — только одну мысль: она там. Она ждёт. А может, уже не ждёт. Гонец нашёл его в Египте, когда он проверял укрепления крепости. Слова гонца были короткими, как удар ножа: «Дворец Фериде Султан подожгли. Госпожа потеряла ребёнка». Ибрагим не помнил, как сел на коня. Не помнил, как скакал нескончаемое количество суток, сменяя лошадей на почтовых станциях, не помнил, как молился всем богам, которых знал — и тем, которых не знал. Я не помнил, как влетел в город. Не помнил, как поднимался по лестнице. Не помнил, как слуги шарахались от меня в стороны. Помнил только дверь в её покои. Она была закрыта. Я толкнул — не открывается. Ударил ногой — с третьего раза петли не выдержали. В комнате было темно. Шторы задёрнуты. Свечи не горят. И запах — запах болезни, крови и лекарств, который я ненавидел больше всего на свете. Она лежала на кровати, и в первый момент мне показалось, что она мертва. Белое лицо. Белые губы. Чёрные волосы разметались по подушке, как змеи. Руки — тонкие, почти прозрачные — лежали поверх одеяла. Глаза закрыты. — Фериде, — позвал я. Она не ответила. Я подошёл ближе, опустился на колени рядом, взял её руку. Холодная. Как лёд. — Фериде, я здесь. Я вернулся. Она открыла глаза. Пустые. Стеклянные. Будто смотрит сквозь меня, сквозь стены, сквозь этот мир — туда, где нет боли. — Ты пришёл, — сказала она, открыв глаза. Голос пустой. Чужой. Не её. — Я пришёл, — он упал на колени у постели. — Прости. Я должен был быть здесь. Я должен был... — Ты не мог знать, — перебила она. — Мог. Я — твой муж. Я должен был защитить тебя. — Ты не можешь быть везде. — Я хотел... — Я знаю, что ты хотел. Она повернула голову, посмотрела на него. В её глазах была пустота. Такая глубокая, что у него замерло сердце. И вдруг её лицо исказилось. Губы задрожали. Из глаз потекли слёзы — не тихие, не скупые, а настоящие, горькие, вырывающиеся из самой глубины. — Я потеряла единственное, что у меня от него осталось, — сказала она. Голос был тихим, почти беззвучным. — Почти все письма сгорели. Наш ребёнок умер. — Я знаю, — тихо сказал я. — Ты не знаешь, — она покачала головой. — Ты не знаешь, как это — носить в себе жизнь и чувствовать, как она уходит. — Я знаю, — я сжал её руку. — Я не носил ребёнка, но я потерял тебя. Каждый день. Каждую ночь. Каждый миг. Она всхлипнула, уткнулась ему в плечо. — Я так боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что они вернутся. Боюсь, что сожгут и этот дворец. Боюсь, что я умру во сне и никто не узнает. Боюсь, что он никогда не вернётся. Боюсь, что я умру одна. — Ты не одна, — он гладил её по волосам. — Я с тобой. Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами. — Останься со мной сегодня, — попросила она. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Мне снятся кошмары. Каждую ночь. Лестница. Кровь. Крики. Я просыпаюсь и не могу дышать. — Я останусь, — он кивнул. — Я буду рядом. Я буду будить тебя, если ты закричишь. Он помог ей лечь, укрыл одеялом. Сам сел рядом, прислонившись к спинке кровати. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — О чём? — О чём угодно. О Парге. О твоём отце. О брате. О чём-то, что не здесь. Он помолчал, собираясь с мыслями. Мужчины редко делились с женщинами своими воспоминаниями — считалось, что это делает их уязвимыми. Но Ибрагим понимал: Фериде нужно нечто большее, чем просто слова. Ей нужна была надежда. — Когда я был маленьким, мы с братом часто ходили на берег, — начал он. — Там был старый рыбак, который рассказывал нам легенды... Она слушала, закрыв глаза. Её дыхание становилось ровнее, спокойнее. — ...одна легенда была о девушке, которая ждала своего возлюбленного на скале. Он ушёл в море и не вернулся. Она ждала его тридцать лет. — Грустная история, — прошептала она. — Не очень, — сказал он. — Потому что однажды он вернулся. — Через тридцать лет? — Да. Старый, седой, больной. Но вернулся. И они умерли в один день, держась за руки. — Это красиво, — она открыла глаза. — Ты веришь, что так бывает? — Верю, — он посмотрел на неё. — Иначе зачем ждать? Она не ответила. Только закрыла глаза и прижалась к нему ближе. — Спи, — сказал он. — Я посторожу. Она кивнула, вздохнула и замолчала. Через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным — она уснула. Ибрагим не двигался. Сидел, держал её за руку и смотрел в окно. Луна светила ярко, освещая комнату серебристым светом. «Спи, — думал он. — Я буду охранять твой сон. Я буду здесь. Всегда». Она застонала во сне, зашевелилась. Её лицо исказилось — испуг, боль, страдание. — Нет... — прошептала она. — Пожалуйста... не надо... ребёнок... мой ребёнок... — Фериде, — он погладил её по голове. — Это сон. Проснись. Ты в безопасности. Я рядом. Она открыла глаза, дико озираясь. — Где я? Что случилось? — Ты спала, — он сжал её руку. — Тебе приснился кошмар. — Тот же самый, — она выдохнула. — Лестница. Кровь. Всё та же лестница. — Я здесь, — он обнял её. — Всё хорошо. — Хорошо? — она горько усмехнулась. — Ничего не хорошо. Никогда не будет хорошо. — Будет, — он поцеловал её в макушку. — Со временем. — Ты говоришь как Валиде. — Она умная женщина. Она не ответила. Только снова прижалась к нему и закрыла глаза. Ибрагим знал — она не спит. Она боится заснуть. Боится снова увидеть лестницу, кровь, потерянного ребёнка. — Фериде, — тихо сказал он. — М? — Ты сильная. Самая сильная женщина, которую я знаю. — Я не чувствую себя сильной, — прошептала она. — Сила — это не когда не больно. Сила — это когда больно, но ты всё равно идёшь дальше. — А если я не могу идти? — Тогда я понесу тебя. Она замолчала. Больше они не говорили. Ибрагим сидел, глядя в окно, и ждал, когда наступит рассвет. Её дыхание постепенно становилось ровнее. Она уснула — на этот раз без кошмаров. А может, просто перестала кричать. Утром, когда солнце поднялось над Стамбулом, она всё ещё спала, прижавшись к его плечу. «Я не разбудил её, — подумал он. — Я исполнил обещание». Он поцеловал её в лоб, осторожно высвободил руку и вышел. В коридоре его ждал Матракчи. — Как она? — спросил художник. — Жива, — ответил Ибрагим. — Это главное. — А ребёнок... — Мёртв. Матракчи опустил голову. — Мне жаль, — сказал он. — Я знал, что она ждала его. — Она ждала не его, — Ибрагим посмотрел на друга. — Она ждала другого. Но это уже не важно. Важно, что она жива. Он ушёл. А Матракчи остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. «Бедная женщина, — подумал он. — Бедная, несчастная женщина». Он перекрестился — по-своему, по-христиански — и пошёл к себе. «Пусть Аллах или тот, кто там наверху, даст ей силы, — думал он. — Она заслуживает счастья».

***

От лица Фериде Султан

Тишина вернулась не сразу. Долгое время после того, как я потеряла ребёнка, мир для меня существовал только в двух цветах — чёрном и сером. Я не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела говорить. Не хотела жить. Мелике приносила еду — я отворачивалась к стене. Хюррем приходила утешать — я закрывала глаза. Хатидже плакала рядом — я не чувствовала ничего. Ибрагим сидел у моей постели — и это было единственным, что удерживало меня на этом свете. Не любовь — я не любила его. Но его присутствие... оно было как камень, за который можно держаться в бурном море. — Ты должна встать, — сказал он однажды. — Зачем? — спросила я. — Чтобы жить. — Я не хочу жить. — Я знаю, — он взял меня за руку. — Но ты должна. Ради тех, кто тебя любит. — Никто меня не любит. — Я люблю. Я не ответила. — Фериде, — он подождал и продолжил. — Ты потеряла ребёнка. Ты потеряла письма. Ты потеряла надежду. Но ты не потеряла себя. — Ты думаешь? — Я знаю, — он сжал мою руку. — Ты — дочь Селима. Ты — сестра Сулеймана. Ты — Фериде. Ласточка, которая не умирает в клетке. Я повернула голову. Посмотрела на него. Он был бледен, устал, под глазами залегли чёрные тени. Он не спал ночами — я знала. Я слышала, как он ходит по комнате, когда думает, что я сплю. — Ты тоже не спишь, — сказала я. — Не могу, — он покачал головой. — Боюсь, что ты закричишь во сне, а я не проснусь. — Я больше не кричу. — Знаю. Поэтому и боюсь. — Чего? — Что ты сдалась. Я замолчала. Он был прав. Я сдалась. Не тогда, когда упала с лестницы. Не тогда, когда потеряла ребёнка. А раньше. Когда поняла, что Бали Бей не вернётся. Когда поняла, что моя свобода — это иллюзия. Когда поняла, что моя жизнь никогда не будет моей. — Что мне делать, Ибрагим? — спросила я. — Жить, — ответил он. — Просто жить. День за днём. Час за часом. Минута за минутой. — А если я не смогу? — Сможешь, — он улыбнулся — той улыбкой, которая не требовала ответа. — Я буду рядом. Я помогу. — Ты не можешь помочь, — я покачала головой. — Нет, — он кивнул. — Не могу. Но я могу дать тебе опору. Я могу быть тем, кто поддержит, когда ты упадёшь. Я могу быть тем, кто закроет тебя от ветра. Я могу быть... другом. — Другом? — я удивилась. – Ты можешь доверять мне. Как другу. Я смотрела на него и впервые видела не мужа, навязанного мне матерью. Не великого визиря, друга султана. Не человека, который душил Нигяр-калфу. А просто мужчину. Который любил. Который ждал. Который надеялся. — Хорошо, — сказала я. — Будем друзьями. Он улыбнулся. Грустно. Светло. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что даёшь мне шанс. Я не ответила. Не знала, что сказать. Но в этот момент — в этот единственный момент — я почувствовала, что тьма вокруг меня стала чуть светлее. На следующее утро я встала с постели. Сама. Без помощи. Ноги подкашивались, голова кружилась, и Мелике пришлось поддерживать меня. Я подошла к окну, открыла шторы. Солнце ударило в глаза. Яркое, золотое, живое. — Красиво, — прошептала я. — Что, госпожа? — спросила Мелике. — Небо, — я посмотрела вверх. — Оно такое же голубое, как и прежде. Как будто ничего не случилось. — Потому что Аллах даёт нам новый день, госпожа. — Мелике, — сказала я. — Приготовь мне платье. Сегодня я выйду в сад. — Слушаюсь, госпожа. Она заплакала от счастья, вытирая слёзы передником. Я смотрела на неё и думала о том, что жизнь продолжается. Даже после смерти. Даже после потери. Даже после того, как мир рухнул. Она продолжается. И я продолжу. Вместе с ней.

***

Прошло две недели после того, как я встала с постели. Ибрагим предложил охоту. Я удивилась, когда он заговорил об этом. Стоял холодный день, небо было серым, и казалось, что сама природа оплакивает мою потерю. — Зачем? — спросила я. — Тебе нужно выйти из дома, — сказал он, глядя на меня серьёзно. — Ты не выходила уже месяц. Ты сидишь в этой комнате, смотришь в стену и умираешь заживо. — Я не умираю, — возразила я. — Умираешь, — он подошёл ближе. — Я вижу. Каждый день ты становишься бледнее, тише, меньше. Ты ешь через силу, говоришь через силу, дышишь через силу. — Что ты хочешь этим сказать? — Я хочу сказать, что ты не должна замыкаться в своей боли, — он взял меня за руку. — Ты должна жить. Ради себя. Ради нас. Ради тех, кто тебя любит. — А если я не хочу? — я смотрела на него. — Если я не хочу жить? Он побледнел. Его рука дрогнула. — Ты не можешь так говорить, — тихо сказал он. — Не после всего, через что мы прошли. — А через что мы прошли? — я горько усмехнулась. — Ты получил жену, которая тебя не любит. Я получила мужа, которого не люблю. Мы оба несчастны. Что тут такого? — Я не несчастлив, — он сжал мою руку. — Я с тобой. Это моё счастье. Я молчала. Что я могла сказать? — Хорошо, — сказала я наконец. — Поехали на охоту. Он улыбнулся — впервые за две недели. Такая светлая, такая детская улыбка, что мне стало стыдно. Стыдно, что не могу ответить тем же. Коней подали через час. Белая лошадь для меня — красивая, стройная, с длинной гривой. Ибрагим помог мне сесть в седло. — Ты справишься? — спросил он. — Я дочь Селима, — ответила я. — Я родилась в седле. Он улыбнулся и вскочил на своего вороного жеребца. Мы выехали за город. Сначала медленно, потом быстрее. Ветер дул в лицо, срывая волосы из-под платка. Я не стала их поправлять — пусть летят. Степь была бескрайней. Поздняя весна, живая трава, редкие деревья, которые тянулись к небу, как руки к Аллаху. — Отпусти поводья! — крикнул Ибрагим. — Что? — я не расслышала. — Отпусти поводья и раскинь руки! — Ты с ума сошёл! — Доверься мне! Я сделала глубокий вдох. Страх сжал горло — не того, что упаду, а того, что не смогу. Что я слишком сломана, чтобы летать. Но я отпустила. Поводья упали. Лошадь бежала сама — туда, куда звал её инстинкт. А я раскинула руки, как крылья, и закрыла глаза. Ветер обнимал меня. Холодный, колючий, живой. — Фериде! — крикнул Ибрагим. — Ты счастлива? — Да! — крикнула я в ответ. И правда — в этот момент, в эту секунду, я была счастлива. Не потому, что забыла боль. Не потому, что перестала любить Бали Бея. А потому, что почувствовала свободу. Тот самый ветер, который она приносит. Мы скакали до самого заката. Усталые, раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Ибрагим остановил коня у ручья. — Привал, — сказал он. Я спешилась, опустилась на траву. Спина болела, ноги дрожали, но на душе было легко. Впервые за долгое время. Ибрагим сел рядом, протянул флягу с водой. — Ты молодец, — сказал он. — Я знал, что ты сможешь. — Смогу что? — Вспомнить, кто ты есть. — Кто же я? — я посмотрела на него. — Ласточка, — он улыбнулся. — Ты — ласточка. А ласточки не умирают в клетках. — Ты повторяешь мои слова. — Мне нравится, как они звучат. Я засмеялась — впервые за месяц. Тихим, коротким смехом, но настоящим. Ибрагим смотрел на меня, и в его глазах горел огонь. Не тот, который пугал, — тот, который согревал. — Ты красивая, когда смеёшься, — сказал он. — Не надо, — я отвернулась. — Что «не надо»? — Не говори таких слов. Не давай мне надежду. — А что мне делать? — спросил он. — Молчать? Смотреть, как ты умираешь? — Я не умираю. Я просто... живу. Как могу. — Ты можешь лучше. — Знаю, — я посмотрела на закат. — Просто не знаю, как. Он взял меня за руку — осторожно, будто боялся спугнуть. — Позволь мне показать тебе, — прошептал он. Я не ответила. Но и не отняла руку. Мы сидели у ручья, пока солнце не скрылось за горизонтом. Говорили о пустяках — о лошадях, о погоде, о том, как пахнет степь после дождя. — Ты странный, — сказала я, когда мы сели на коней, чтобы ехать обратно. — Почему? — Ты мог бы требовать от меня как муж. Ты мог бы заставить меня быть с тобой. А ты... ты ждёшь. Терпишь. Молчишь. — Я люблю тебя, — ответил он. — Любовь не требует. Она ждёт. Я не знала, плакать или смеяться. Выбрала молчание. Мы ехали обратно в темноте. Луна освещала дорогу, звёзды мерцали где-то высоко-высоко. Я посмотрела на Ибрагима. Он ехал рядом, твёрдый, уверенный, как скала, о которую разбиваются волны. «Ты хороший, — подумала я. — Слишком хороший для меня. Слишком хороший для этого мира». Я не знала, что будет завтра. Не знала, вернётся ли Бали Бей. Не знала, смогу ли я когда-нибудь полюбить Ибрагима. Но знала одно — сегодня я была счастлива. Впервые за долгое время. И этого было достаточно.

***

Тем временем, пока Фериде медленно возвращалась к жизни, Сулейман приехал навестить ее. Ибрагим, уговорил султана не возвращаться в Топкапы. — Останьтесь здесь, повелитель, — сказал Ибрагим. — Хотя бы на ночь. — Ты прав, — ответил Сулейман. — Здесь спокойнее. Ибрагим распорядился подготовить комнату для султана. И, выполняя давнюю просьбу Валиде, велел Садыке прислуживать повелителю. Садыка вошла в комнату бесшумно, как тень. Она опустила глаза, поклонилась. — Повелитель, — тихо сказала она. — Я здесь, чтобы... — Знаю, — перебил Сулейман. — Можешь идти. — Но Валиде... — Я сказал: можешь идти, — голос султана не терпел возражений. Садыка поклонилась и вышла. В коридоре она столкнулась с Ибрагимом. — Садыка, — окликнул он. — Ибрагим-паша? — она подняла глаза. — Я видел, как ты выходила от повелителя. Валиде будет недовольна. — Я не смогла его уговорить... — Я знаю, — он подошёл ближе. — Но ты скажешь Валиде, что всё прошло как надо. — Зачем? — Потому что так надо, — он сжал её плечо. — Держи язык за зубами. И не вздумай говорить, что знаешь о чувствах Матракчи. Садыка побледнела. — Я не знаю, о чём вы... — Знаешь, — перебил он. — Я всё вижу. Ты нравишься ему. Он нравится тебе. Но если Валиде узнает... — Поняла, — прошептала она. — Я буду молчать. — Умница, — Ибрагим отпустил её. — Иди. Садыка ушла. А Ибрагим остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. «Ты опасна, — думал он. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Но я узнаю».

***

Через несколько дней, когда жизнь понемногу возвращалась в привычное русло, я пригласила Матракчи во дворец. Мне нужен был новый портрет — не для Сулеймана, для себя. Матракчи работал молча, сосредоточенно. Я смотрела на его руки — быстрые, уверенные, нежные. — Вы любите Садыку, — сказала я. Он замер. Кисть застыла в воздухе. — Госпожа... — Я не осуждаю, — перебила я. — Просто смотрю. Ты смущаешься, когда она рядом. Ты пишешь её портреты, хотя она не заказывала. Ты смотришь на неё так, будто она — солнце. Матракчи опустил кисть. — Вы очень наблюдательны, госпожа. — Я — женщина, которая любила, — ответила я. — Я знаю, как выглядят влюблённые. — Она не знает, — тихо сказал он. — И не должна знать. — Почему? — Потому что она — наложница султана. А я — простой художник. — Ты — не простой. Ты — Матракчи. Твой талант известен всей Европе. — Это не имеет значения, — он покачал головой. — Для султана я — слуга. Для неё — никто. — Вы ошибаетесь, — я встала, подошла к нему. — Я видела, как она смотрит на вас. Трепетно. Робко. Как на чудо. — Госпожа... — Скажите ей, — я взяла его за руку. — Не упустите свой шанс. Завтра может быть поздно. Матракчи молчал. Я вернулась на своё место. — Продолжайте рисовать, — сказала я. — И подумайте над моими словами. Он кивнул. Больше мы не говорили о Садыке. Но я знала: он подумает.

***

Ибрагим уехал в Эдирне по делам. Я осталась одна. Стояла тёплая осень, и меня потянуло на берег — туда, где когда-то всё начиналось. Где Бали Бей спас меня от пьяного мужчины. Где мы танцевали в кафе. Где он целовал меня впервые. Я шла пешком, не взяв даже Мелике. Берег был пуст. Только чайки кричали вдалеке. Я села на большой камень — тот самый — и закрыла глаза. — Привет, — прошептала я. — Я пришла. Тишина. — Я потеряла нашего ребёнка, — сказала я. — Ты никогда не узнаешь, какой он был бы. Как бы я назвала его. Сына — может быть, Селимом. Дочь — Зейнеп. Ветер играл с моими волосами. — Ты не пишешь, — продолжала я. — Твои письма сгорели. Мои — лежат в тайном месте. Все. От первого до последнего. Их никто не забирает. Слёзы текли по щекам. — Я замужем за Ибрагимом. Он хороший. Он любит меня. Он пытается сделать меня счастливой. Но я не могу. Понимаешь? Не могу. Потому что моё сердце — твоё. Всегда было твоим. И всегда будет. Тишина. — Где ты, Бали? — прошептала я. — Жив ли ты? Помнишь ли меня? Думаешь ли обо мне? Ответа не было. Только волны шумели внизу. Я сидела на камне до самого заката. А потом встала, отряхнула юбку и пошла домой. Одна. Как всегда. Как всю жизнь.

***

В тот же день Ибрагим вернулся из Эдирне и сразу отправился на совет. — Ферхат-паша, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — на новом назначении продолжает устанавливать прежние незаконные порядки. — Что ты предлагаешь? — спросил Сулейман. — Сместить его, — ответил Ибрагим. — Назначить другого. Честного. Верного. — Кого? — Я подберу кандидатуру, повелитель. Позвольте мне решить этот вопрос. Сулейман кивнул. Ибрагим поклонился и сел на своё место. «Ты не уйдёшь от правосудия, Ферхат-паша, — думал он. — Я сделаю всё, чтобы империя была чистой. Даже если это будет стоить мне жизни».

***

В гареме было пополнение. Новая девушка — молодая, красивая, с длинными тёмными волосами и глазами, полными страха. Её звали Неслихан. Валиде лично выбрала её для султана. — Она будет ублажать тебя, — сказала Валиде сыну. — Ты должен забыть Хюррем. Сулейман не ответил. Девушку готовили для него несколько дней. Учили танцам, этикету, тому, как угодить повелителю. Хюррем узнала об этом случайно — услышала разговор служанок. — Новая наложница, — шептались они. — Говорят, очень красивая. — Говорят, Валиде сама выбрала. — Бедная Хюррем Хатун. Ей придётся потесниться. Хюррем вышла из тени. — О чём вы говорите? — спросила она ледяным голосом. Служанки замерли. Потом одна из них, самая смелая, сказала: — Простите, госпожа. Мы не хотели... — Отвечайте, — голос Хюррем не предвещал ничего хорошего. — Валиде выбрала новую наложницу для султана, — выпалила служанка. — Её зовут Неслихан. Уже завтра она будет в покоях повелителя. Хюррем побледнела. — Уйдите, — сказала она. Служанки разбежались. Хюррем осталась одна. «Она снова это делает, — думала она о Валиде. — Снова пытается отобрать у меня Сулеймана». Она пошла к покоям повелителя. — Хюррем? — Сулейман удивился, когда она вошла без стука. — Что случилось? — Я слышала, — сказала она. — У вас будет новая наложница. Я знаю, что Валиде выбрала её. Я знаю, что она будет ублажать вас. Я знаю, что у меня нет права голоса. — Хюррем, ты забываешься. — Вы султан, — перебила она. — Вы можете всё. Но я тоже могу кое-что. Она достала нож. — Хюррем! — Сулейман вскочил. — Не бойтесь, — она протянула ему нож рукояткой вперёд. — Я не причиню вам вреда. Я хочу, чтобы вы причинили вред мне. — Ты с ума сошла? — Лучше умереть от ваших рук, — сказала она, глядя ему в глаза, — чем знать, что каждую ночь вы с кем-то другим. Чем слышать шёпот служанок. Чем видеть презрение Валиде. Лучше смерть, повелитель. Смерть — это конец. А эта боль — бесконечна. Сулейман смотрел на неё. Нож дрожал в её руках. — Опусти нож, — тихо сказал он. — Нет. — Хюррем, я приказываю. — Я не подчинюсь, — она покачала головой. — В первый раз — не подчинюсь. Он взял нож. Отбросил в сторону. — Зачем ты это сделала? — прошептала она. — Потому что ты — моя жизнь. Моё сердце. Моя душа. Не бывает меня без тебя. Валиде была в ярости. Но спорить с сыном по поводу наложницы не стала. А Хюррем, узнав о решении султана, улыбнулась. «Я выиграла, — подумала она. — Пока — выиграла».

***

Гюльшах терпела долго. Слишком долго. Она видела, как Хюррем унижала её госпожу. Как занимала место, которое по праву принадлежало Махидевран. Как дети Хюррем получали любовь султана, а Махидевран — только снисхождение. — Она должна умереть, — сказала Гюльшах своей подруге. — Ты с ума сошла, — ответила та. — Если тебя поймают... — Не поймают. Гюльшах знала, что Хюррем спит в одной комнате с новорождённым Селимом. Что Нигяр-калфа иногда остаётся с ней. Что в покоях бывает темно.

***

Та ночь была тихой. Слишком тихой — как перед бурей. Хюррем не спала. Она лежала рядом с Сулейманом, смотрела на тени, которые плясали на потолке, и думала. О Фериде, которая потеряла ребёнка. О Ибрагиме, который пытался спасти то, что осталось. О Валиде, которая готовила новую наложницу. О Садыке, которая смотрела на султана голодными глазами. — Не спишь? — спросил Сулейман, не открывая глаз. — Не могу, — ответила она. — Думаешь о Фериде? — О ней. И о себе. — Всё будет хорошо, — он взял её за руку. — Я обещал. — Ты много обещаешь, повелитель. — Я выполняю обещания. Она не ответила. Повернулась к нему, прижалась щекой к его плечу. — Не уходи сегодня, — прошептала она. — Побудь со мной. — Я никуда не уйду, — он поцеловал её в макушку. — Спи. Она закрыла глаза. Но сон не шёл. Где-то в глубине дворца, в это же время, Гюльшах стояла у окна своей комнаты и сжимала в руке нож. «Она должна умереть, — думала она, глядя на луну. — Она разрушила жизнь моей госпожи. Она заняла её место. Она украла султана. Она должна умереть». Она вышла в коридор. Ночь была тёмной. Только факелы горели на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Гюльшах шла быстро, бесшумно — как кошка, как призрак, как смерть. Она толкнула дверь. Скрипнули петли. Гюльшах замерла. Никто не проснулся. Она вошла. В комнате было темно. Луна светила в окно, освещая кровать. Два тела под одеялом — Гюльнихаль и маленький Селим. Гюльшах подошла ближе. Занесла нож. «Прости, Аллах, — подумала она. — Но это необходимо». Она ударила. Раз. Два. Три. Раздался хрип. Тонкий, сдавленный — не крик, не стон, а просто выдох. Кровь хлынула на белые простыни. Гюльшах отступила, вытирая руки об юбку. — Теперь ты свободна, госпожа, — прошептала она, глядя на неподвижное тело. — Теперь никто не встанет между тобой и султаном. Она вышла. Быстро, не оглядываясь. Только в коридоре, за углом, она поняла, что её руки трясутся. Ноги подкашиваются. Сердце колотится где-то в горле. «Я сделала это, — думала она. — Я сделала это для Махидевран». Она не знала, что в кровати спала не Хюррем. Что Хюррем была в покоях султана. Что под её ножом погибла Гюльнихаль — молодая девушка, которая ничего не сделала, кроме того, что была рядом. Гюльшах ушла в свою комнату. Сожгла платье. Смыла кровь с рук. И заснула. Впервые за много лет — спокойно. «Всё кончено, — думала она сквозь сон. — Моя госпожа отомщена». Она ошибалась. Всё только начиналось.

***

Сюмбюль-ага нашёл тело. Он шёл по коридору, проверяя, всё ли в порядке. Дверь в покои Хюррем была приоткрыта — странно, она никогда не оставляла дверь открытой. Он заглянул внутрь. Увидел сначала кровь — на стене, на полу, на простынях. Потом — тело. Гюльнихаль лежала на боку, её глаза были открыты и смотрели в потолок. Рядом, в крови, сидел маленький Селим — не плакал, просто смотрел на свою няню с удивлением. — Аллах всемогущий! — закричал Сюмбюль-ага. — Помогите! Помогите! Крик разбудил весь дворец. Нигяр-калфа прибежала первой, увидела, замерла, потом бросилась к Селиму, схватила его на руки. — Жив, — прошептала она. — Ребёнок жив. Слава Аллаху. — А Хюррем Хатун? — спросил Сюмбюль-ага. — Где она? — У повелителя, — ответила Нигяр-калфа. — Она там. — Надо позвать её. — Позову. Нигяр-калфа выбежала, сжимая ребёнка. А Сюмбюль-ага остался стоять над телом Гюльнихаль, смотреть на её лицо — молодое, красивое, мёртвое. «Кто? — думал он. — Кто посмел?» Он посмотрел на нож, брошенный на полу. Обычный кухонный нож. Без примет. — Гюльшах, — прошептал он, вспомнив, что видел её ночью в коридоре. Он не был уверен. Но подозрение засело в голове, как заноза. Хюррем не знала ничего. Она шла по коридору, уставшая, но счастливая — Сулейман был нежен с ней, говорил о любви, обещал защиту. Она чувствовала себя в безопасности. И вдруг — крики. Беготня. Служанки, которые отводили глаза. — Что случилось? — спросила она у первой встречной. — Госпожа... — девушка заплакала. — В ваших покоях... убийство... Хюррем побежала. Она ворвалась в свою комнату и замерла. Гюльнихаль лежала на кровати. Белая простыня, когда-то белая, теперь была красной. Её лицо было спокойным — будто она спала. Только нож на полу говорил о том, что это не сон. — Нет, — прошептала Хюррем. — Нет, нет, нет... Она опустилась на колени, взяла Гюльнихаль за руку. Та была холодной. — Прости, — прошептала Хюррем. — Прости меня. Я должна была быть здесь. Я должна была защитить тебя. — Госпожа, — Нигяр-калфа осторожно коснулась её плеча. — Вам нельзя здесь оставаться. Идите к детям. — Дети? — Хюррем подняла голову. — Где Селим? — В безопасности. У Валиде. — Слава Аллаху. Хюррем зарыдала. Она рыдала над телом своей подруги, своей служанки, той, кто делила с ней хлеб и кров, той, кто спала рядом с её сыном. — Я найду убийцу, — сказала она, вытирая слёзы. — Клянусь Аллахом, я найду. И я убью его своими руками. Нигяр-калфа молчала. Она знала, что Хюррем не шутит. Утром Гюльшах пришла к Махидевран с улыбкой. — Госпожа, — сказала она. — Я сделала это. Хюррем больше нет. Махидевран побледнела. — Что ты сделала? — прошептала она. — Я убила её, — Гюльшах сжимала руки. — Ночью. В её покоях. — Ты убила Хюррем? — Махидевран вскочила. — Да, госпожа. Теперь она не встанет между вами и султаном. Махидевран смотрела на неё долгим взглядом. Потом губы её задрожали, глаза наполнились слезами. — Что ты наделала, дура? — прошептала она. — Что ты наделала?! — Госпожа? — Гюльшах не понимала. — Я сделала это для вас... — Для меня? — Махидевран закричала. — Ты погубила меня! Если узнают, что моя служанка убила Хюррем... меня казнят! Мустафу сошлют! Я потеряю всё! Махидевран повалила свою верную служанка и занесла руку для удара. – Что ты наделала, гюльшах?! – снова удар. – Ты погубила меня. – Господа, прошу не надо. – Дрянная девчонка, ты же мою жизнь всю загубила! Она остановилась, лицо гюльшах было не узнать. – Что же я наделала. Она оставмла ее у лестницы и ушла. Быстро, осторожно, никто должен увидеть ее тут. «Что же будет теперь? — думала она. — Кто заподозрит Гюльшах? Кто донесёт? И что будет с Мустафой?» Она не знала. Знала только одно: её жизнь только что рухнула.

***

Валиде вошла в покои Хюррем решительно. — Я забираю детей, — сказала она. — Что? — Хюррем подняла голову. Её глаза были красными, лицо бледным. — Здесь небезопасно, — Валиде взяла Селима на руки. — Я не допущу, чтобы с ними случилось что-то подобное. — Вы не имеете права... — Я имею право как их бабушка, — голос Валиде не терпел возражений. — И как Валиде. Дети останутся у меня, пока убийцу не найдут. Хюррем хотела возразить, но не смогла. Валиде была права. Здесь было опасно. — Хорошо, — прошептала она. — Я согласна. Валиде кивнула и вышла. Дети — Селим и Мустафа — пошли за ней. Доверчивые, испуганные. Хюррем смотрела им вслед и чувствовала, как внутри разрастается пустота. «Сначала Гюльнихаль, — думала она. — Теперь дети. Кто следующий? Я?» Она не знала. Но поклялась себе: она выживет. Ради них. Ради всех, кто верил в неё.

***

Валиде приказала провести расследование. — Нигяр-калфа, — сказала она. — Госпожа... — Нигяр-калфа поклонилась. — Ты преданна, — перебила Валиде. — Ты умна. Ты видела убийцу? — Нет, госпожа. Но я найду. — Найди, — Валиде посмотрела на неё. — И доложи мне. Нигяр-калфа вышла. В коридоре Ибрагим ждал её. — Поговорим? — спросил он. — О чём, Ибрагим-паша? — О письме, которое ты передала Хюррем. От кого оно? Нигяр-калфа побледнела. — От Луки, — прошептала она. — Вы знаете его? — Знаю, — Ибрагим кивнул. — И ты будешь держать это в тайне. Поняла? — Поняла. — Иди. Нигяр-калфа ушла. Ибрагим остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. «Ты опасна, — думал он. — Ты знаешь слишком много». Но он молчал. Пока.

***

Устроив засаду в назначенном месте — старой беседке в саду, куда Лука должен был прийти за ответным письмом от Хюррем, — Ибрагим прождал всю ночь. Никто не пришёл. — Он умнее, чем я думал, — сказал Ибрагим Матракчи, который сидел с ним в засаде. — Или осторожнее, — ответил художник. — Что ты знаешь о нём? — Он живёт в старом городе. Снимает мастерскую. Пишет портреты. — Ты видел его с Хюррем? — Нет, — солгал Матракчи. Он видел. Видел их встречи в саду, их взгляды, их осторожные улыбки. Но не мог предать. — Найди его, — приказал Ибрагим. — К утру. Матракчи кивнул и ушёл. Лука нашёлся быстро. Спал в своей мастерской, в обнимку с бутылкой вина. — Просыпайся, — Матракчи тряхнул его за плечо. — Что? Кто? — Лука сел, протирая глаза. — Ты нужен Ибрагим-паше. — Зачем? — Узнаешь. Лука не сопротивлялся. Он знал — рано или поздно это случится. Ибрагим ждал его в подвале дворца. — Садись, — сказал он, указывая на стул. Лука сел. — Ты любишь Хюррем. — Нет, — Лука покачал головой. — Я любил её раньше. Сейчас — нет. — Ты встречаешься с ней тайно. — Я пишу её портрет. Приказано султаном. — Не лги, — Ибрагим выхватил нож. — Я видел, как вы гуляли в саду. Как ты держал её за руку. Как она смотрела на тебя. — Она смотрела на прошлое, — тихо сказал Лука. — Я для неё — прошлое. А султан — настоящее. — И будущее? — Не знаю. Я не пророк. Ибрагим опустил нож. — Ты свободен, — сказал он. — Но если ты ещё раз появишься рядом с Хюррем... — Я понял, — Лука встал. — Я уеду. Завтра же. — Уезжай, — Ибрагим отвернулся. Лука вышел. Матракчи догнал его в коридоре. — Ты будешь писать? — спросил он. — Портрет готов, — ответил Лука. — Я уезжаю. Скажи ей... скажи, что я желаю ей счастья. — Скажу. Лука ушёл. Матракчи вернулся к Ибрагиму. — Всё кончено, — сказал он. — Кончено ли? — Ибрагим смотрел в окно. — Или только начинается? Они не знали. Но знали одно — дворец никогда не будет прежним.

***

Через несколько дней во дворец прибыл сеньор Альвизе Гритти — сын венецианского правителя. Он привёз с собой сводную сестру — молодую красавицу с зелёными глазами. — Приветствую вас, повелитель, — Гритти поклонился. — Мой отец просил передать вам... — Потом, — перебил Сулейман. — Сначала отдохните. Вас проводят в ваши покои. Гритти кивнул. В коридоре его сестра столкнулась с Садыкой. — Вы новенькая? — спросила Садыка. — Да, — девушка улыбнулась. — Я Беатриче. — Приятно познакомиться. Они разошлись. Садыка смотрела вслед девушке и чувствовала, что внутри поднимается что-то тёмное. Она не знала, что Беатриче приехала не для того, чтобы стать наложницей. Она приехала, чтобы помочь брату. А брат — чтобы заключить союз с Османской империей.

***

Ночью Садыка получила письмо. Оно лежало в её комнате на подушке — кто-то проник туда, пока её не было. Она развернула пергамент. Короткие строки, написанные знакомым почерком: «Дорогая Виктория, ты медлишь. Король требует действий. Мы не можем ждать вечно. Убей султана. Или мы найдём того, кто сделает это за тебя». Садыка сожгла письмо на свече. — Я сделаю это, — прошептала она. — Скоро. Очень скоро. Она смотрела на пламя и думала о муже, который погиб на Родосе. О султане, который отдал приказ. — Ты ответишь за всё, — сказала она. — Клянусь. Она задула свечу. В комнате стало темно. Только звёзды светили в окно. Только тишина наполняла дворец. Только смерть бродила где-то рядом, выбирая следующую жертву.