Ласточка

Та ночь в покоях Ибрагима была холодной, как лезвие ножа. Хюррем пришла одна, без охраны, без служанок, закутанная в тёмный плащ. Её лицо было бледным, глаза — пустыми. Женщина из гарема не могла появляться одна в покоях мужчины без сопровождения — это строго каралось законом. Но Хюррем всегда шла против правил, и сейчас ей было нечего терять. Ибрагим ждал её, сидя за столом, на котором стоял поднос с лукумом и кувшин с шербетом. Он не встал, не поклонился — только указал на стул напротив. В гареме великого визиря он был хозяином, и даже фаворитка султана здесь была лишь гостьей. — Садись, — сказал он. Хюррем села. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Ибрагим. — Догадываюсь, — ответила она. — Лука — твой бывший возлюбленный. Ты встречалась с ним тайно. Если Сулейман узнает... — Ты не скажешь ему, — перебила она. — Почему? — Потому что ты любишь Фериде. Потому что ты знаешь, что такое любовь, которую нельзя показать. Ибрагим усмехнулся. — Ты умна, Хюррем. Умнее, чем кажешься. — Я выживаю, — ответила она. — Это другое. — Ты убьёшь Луку, — Ибрагим взял кусочек лукума. — Ты больше никогда его не увидишь. — Он умрёт? — Он умрёт, — кивнул Ибрагим. — Или ты умрёшь. Выбирай. Хюррем закрыла глаза. Перед глазами стояло лицо Луки — молодое, красивое, с той улыбкой, которую она помнила ещё с той жизни. До дворца. До Сулеймана. До всего. — Я люблю его, — прошептала она. — Не так, как раньше. Но он был частью меня. — Был, — голос Ибрагима был ледяным. — Теперь он — угроза. — Ты жесток. — Я реалист, — он повернулся к ней. — Ты хочешь остаться с Сулейманом? — Да. — Ты хочешь, чтобы твои дети росли с матерью? — Да. — Тогда сделай это. Или я сделаю это за тебя. Но о Луке узнает султан. – За что ты так со мной? Зачем? — прошептала она. — Чтобы ты запомнила, — он наклонился ближе. — Запомнила, что бывает с теми, кто угрожает моей семье. — Я не угрожаю твоей семье... — Ты угрожаешь спокойствию Фериде. Ты привезла к ней янычар. Ты... — Я привезла детей! — перебила она. — Я пыталась их спасти! — А погубила её ребёнка. Она замолчала. Её глаза наполнились слезами. — Ты думаешь, я не знаю, что виновата? — прошептала она. — Она — моя подруга. Я не хотела... — Но ты сделала, — перебил Ибрагим. Хюррем сжала кулаки. Потом разжала. Потом снова сжала. — Дай мне лукум, — сказала она. Ибрагим взял тарелку, протянул ей. Хюррем взяла один кусочек, самый красивый, с розовой начинкой. Посмотрела на него. Понюхала. Сладкий запах ударил в нос — пахло мёдом, орехами, счастьем. И смертью. — Аллах простит меня, — прошептала она. Хюррем выбежала из комнаты. Матракчи стоял в дверном проеме. — Ты стал жестоким, друг, — сказал он. — Война меняет людей, — ответил Ибрагим, глядя в окно. — А я — на войне. Всегда. Лука ждал её в саду. Он сидел на скамье, смотрел на луну и улыбался — той улыбкой, которая когда-то заставила её сердце биться быстрее. Хюррем часто оглядывалась, идя к этому месту. — Ты пришла, — сказал он. — Я пришла, — она села рядом, положила тарелку на колени. — Что это? — Лукум, — она улыбнулась. — Я вспомнила, что ты любишь сладкое. — Ты помнишь, — он удивился. Смешалось в его глазах счастье и боль. — Я помню всё, — она взяла кусочек, протянула ему. — Ешь. Он взял. Не отвёл глаз. Улыбнулся. Откусил. — Спасибо, — сказал он. — За всё. — За что? — За то, что ты была в моей жизни. Даже если недолго. Она не ответила. Смотрела, как он жуёт, как глотает, как его глаза начинают стекленеть. — Лука, — позвала она. — М? — его голос стал тише. — Прости. Он хотел что-то сказать, но не успел. Упал со скамьи. Глаза открытые, губы синие, на губах — остатки сладкой пудры. Хюррем сидела, смотрела на него и не плакала. «Ты мёртв, — думала она. — Я убила тебя. Я — убийца».

***

В ту же ночь Садыка вошла в покои Сулеймана. Она была спокойна. Руки не дрожали. В глазах горел холодный огонь — огонь ненависти, которую она вынашивала годами. В Османской империи рабыни, даже самые приближённые, не могли перечить воле султана. Но Садыка уже не была рабыней в своей душе. Она была воином. — Повелитель, — сказала она, опускаясь на колени. — Что ты здесь делаешь? — Сулейман поднял голову от бумаг. — Я не звал тебя. — Я должна кое-что сказать, — она подняла глаза. — Правду. — Говори. — Меня зовут не Садыка, — она выпрямилась. — Меня зовут Виктория. Я — вдова рыцаря Святого Иоанна, который погиб на Родосе. Я приехала, чтобы убить тебя. Сулейман замер. Его рука медленно потянулась к сабле — оружию, которое всегда лежало рядом. — Ты пришла, чтобы сказать мне это? — спросил он. — Я пришла, чтобы сделать это, — она выхватила нож и бросилась на него. Сулейман успел отшатнуться. Нож скользнул по его плечу, распарывая рубашку. Кровь брызнула на ковёр. — Стража! — закричал он, отбиваясь от неё. Садыка замахнулась снова. Он перехватил её руку, вывернул — нож упал на пол. Она ударила его головой в лицо, освободилась, бросилась к выходу. Но дверь распахнулась. Стражники вбежали, схватили её, повалили на пол. — Связать! — приказал Сулейман, вытирая кровь с лица. — И бросить в темницу. — Ты умрёшь! — кричала Садыка, вырываясь. — Ты умрёшь от моей руки или от другой! Аллах покарает тебя за твои злодеяния! — Уведите её, — холодно сказал Сулейман. Стражники выволокли Садыку. Ибрагим прибежал через несколько минут. — Повелитель, вы ранены... — Царапина, — перебил Сулейман. — Разберись с ней. — Что вы прикажете? — Что хочешь, — Сулейман отвернулся. — Чтобы её не было. Ибрагим поклонился.

***

На рассвете Ибрагим и Матракчи стояли на причале. Лодка покачивалась на волнах Босфора, готовая отвезти их на середину пролива. В мешке, который сжимал Матракчи, билась Садыка — последние мгновения её жизни были полны страха и отчаяния. В Османской империи казнь через утопление в мешке была распространённым наказанием для предателей и отравителей. Это считалось быстрой, но жестокой смертью — вода, холодная и беспощадная, забирала жизнь без единого звука. Лодка отплыла от берега. Ибрагим сидел на вёслах, его лицо было каменным, но в глазах застыла боль. Рядом с ним стоял Матракчи, сжимая мешок, в котором билась Садыка. Они отплыли на середину Босфора. Вода была тёмной, почти чёрной. Волны плескались о борта лодки, угрожая перевернуть её. Чайки кружили над головой, предчувствуя смерть. Ибрагим перестал грести. Лодка замерла на воде. Матракчи поднял мешок. Его руки дрожали. — Прости меня, — прошептал он. Садыка не отвечала. Только её руки хватали воздух, пытаясь вырваться из мешка. — Я люблю тебя, — прошептал Матракчи. Он бросил мешок в воду. Тяжёлый всплеск разорвал тишину. Вода сомкнулась над мешком. Волны разбежались кругами, которые становились всё шире, пока не исчезли совсем. Последние пузырьки воздуха поднялись на поверхность — и больше ничего. Матракчи стоял, не двигаясь. Смотрел на воду, которая поглотила его любовь. Ибрагим сидел молча. Не произносил ни слова. Лодка медленно развернулась и поплыла обратно к берегу. Матракчи сидел на корме, сжав голову руками. Его плечи вздрагивали. — Как мог ты молчать о её замыслах? — Ибрагим посмотрел на друга, когда они вернулись на причал. — Ты знал, кто она. И молчал. Матракчи опустил голову. — Прости, — прошептал он. — Не мне тебя прощать, — Ибрагим отвернулся. — Молись, чтобы Аллах был милосерднее меня. Матракчи ушёл. А Ибрагим стоял на причале и смотрел на воду. «Ещё одна смерть, — думал он. — Сколько их ещё будет?» Он не знал. Но знал, что должен защищать империю. Любой ценой.

***

Взбешённый покушением, а также узнав о действиях короля Карла V, который активно противодействовал османской экспансии в Европе, Сулейман объявил о начале сбора войска. — Мы идём на Буду, — сказал он на совете. — Венгрия должна пасть. Карл должен знать, что Османская империя — не игрушка. — Когда выступаем, повелитель? — спросил Ибрагим. — В мае. У нас есть полгода на подготовку. Ибрагим кивнул. Он знал, что это будет тяжёлая война. Но он был готов. В XVI веке Османская империя постоянно воевала с европейскими державами, и каждый поход был вопросом жизни и смерти для тысяч людей. Сулейман понимал это лучше других.

***

Фериде нашла Матракчи в саду. Он сидел на скамье, уставившись в одну точку. Его глаза были красными. — Ты плакал? — спросила она, садясь рядом. В гареме султанши не полагалось разговаривать с художниками наедине, но Фериде всегда пренебрегала правилами, когда это касалось близких ей людей. — Нет, — он покачал головой. — Врёшь, — она взяла его за руку. — Я вижу. Он молчал долго. Потом сказал: — Я любил её. — Садыку? — Да. — Знал, кто она? — Знал, — он опустил голову. — Но не мог выдать. Любовь ослепляет. — Понимаю, — тихо сказала Фериде. — Теперь её нет, — он сжал её руку. — Я сам, собственными руками... — Зачем ты рассказываешь мне это? — Потому что ты — единственная, кто поймёт, — он поднял на неё глаза. — Ты тоже любишь того, кого не можешь любить. Фериде замерла. — Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Я художник, — он горько усмехнулся. — Я вижу то, что другие не замечают. Твои глаза, когда ты смотришь в окно. Твои вздохи, когда ты думаешь, что никто не слышит. Ты ждёшь кого-то. Ждёшь уже давно. — Это ничего не меняет, — Фериде покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я — жена Ибрагима. Если кто-то узнает о наших прошлых отношениях, нас обоих казнят. Я встала и ушла. А Матракчи остался сидеть в саду, глядя на небо, и думал о Садыке. О её улыбке, о её глазах, о её смерти.

***

Май 1526 года.

Эдирне встретил султанскую семью цветущими садами и тёплым ветром, пахнущим мёдом и полынью. Мы приехали за неделю до выступления войска — Сулейман хотел провести последние дни перед походом с семьёй. Вместе. Впервые за долгое время. Дворец в Эдирне был меньше Топкапы, но уютнее. Комнаты — светлее, коридоры — уже, сады — ухоженнее. Я ходила по ним и чувствовала, как тяжесть, которая давила на плечи в Стамбуле, понемногу отпускала. — Госпожа, — Мелике шла за мной по пятам. — Вам нравится здесь? — Да, — ответила я, останавливаясь у окна, из которого открывался вид на бескрайние поля. — Здесь воздух другой. Свободнее. — Вам нужно чаще бывать за городом. — Нужно, — я повернулась к ней. — Но не могу. Долг зовёт. Мелике вздохнула, но ничего не сказала. Вечером Валиде объявила, что будет семейный ужин. — Все должны присутствовать, — сказала она, глядя на меня особенно пристально. — В последний раз перед походом. — Я приду, — ответила я. — И будь любезна с Махидевран, — добавила Валиде. — Она мать Мустафы. Она заслуживает уважения. Валиде ушла, а я смотрела ей вслед и думала о том, как быстро время меняет людей. Ещё несколько лет назад она была для меня непререкаемым авторитетом, матерью, которую я боялась ослушаться. А теперь — просто женщина, которая пытается удержать власть над взрослыми детьми. «Ты старая, матушка, — подумала я. — И твои методы больше не работают». Вечер наступил быстро. Я оделась в простое платье — тёмно-зелёное, без украшений, только жемчужное колье на шее. Волосы распустила — в Эдирне можно было позволить себе больше, чем в Топкапы. — Вы прекрасны, — сказала Мелике. — Я устала быть прекрасной, — ответила я. — Хочу быть просто собой. — Тогда будьте собой, — она улыбнулась. — Вас любят любой. Большая столовая была украшена цветами. Горели сотни свечей, их свет отражался в золотой посуде. За столом уже сидели Валиде, Хатидже, Махидевран и Мустафа. Сулейман ждал меня у входа. — Ты опаздываешь, — сказал он. — Красота требует жертв, — ответила я. Он усмехнулся, подал мне руку. — Идём, сестра. — Идёмте, повелитель. Мы сели за стол. Сулейман — во главе, справа от него — Валиде, слева — Хюррем. Я — рядом с Хатидже. Махидевран — напротив, с Мустафой. — Где Мехмед и Михримах? — спросил Сулейман. — Спят, — ответила Хюррем. — Они устали с дороги. — Пусть спят, — он кивнул. — Завтра я проведу с ними весь день. — Они будут рады. — А я рад, что они есть. Хюррем улыбнулась — той тёплой, светлой улыбкой, которая появлялась на её лице только рядом с детьми. Махидевран смотрела на неё с плохо скрываемой завистью. Её глаза горели, пальцы сжимали край стола. — Валиде, — сказала она, — как вы думаете, долго ли продлится поход? — Столько, сколько потребуется, — ответила Валиде. — Султан знает, что делает. — Я не сомневаюсь в его мудрости, — Махидевран посмотрела на Сулеймана. — Я просто волнуюсь. — Не стоит, — Сулейман отпил шербет. — Со мной будут лучшие воины. И Аллах на нашей стороне. — Аллах на стороне тех, кто в него верит, — тихо сказала Махидевран. — Ты намекаешь на что-то? — спросила Хюррем. — Ни на что, — Махидевран улыбнулась. — Просто мысли вслух. Наступила тишина. Неловкая, тяжёлая. Мустафа, сидевший рядом с матерью, потянул её за рукав. — Мама, а папа привезёт мне подарок? — Конечно, — Махидевран погладила его по голове. — Папа всегда привозит подарки. — Я хочу меч! — заявил Мустафа. — Настоящий! — Меч? — Сулейман рассмеялся. — Ты ещё мал для настоящего меча. — Я не мал! — Мустафа надул губы. — Я уже большой! — Мал, — сказал Сулейман, но в голосе его была нежность. — Но я привезу тебе маленький меч. Учебный. Когда подрастёшь, получишь настоящий. — Обещаешь? — Клянусь. Мустафа улыбнулся и вернулся к еде. Я смотрела на них и думала о том, как быстро растут дети. Ещё вчера Мустафа был младенцем на руках у Махидевран, а сегодня уже требует меч. «У меня никогда не будет такого, — подумала я. — Никогда». Хатидже, сидевшая рядом, накрыла мою руку своей. — Ты грустишь, — прошептала она. — Нет, — солгала я. — Просто задумалась. — О чём? — О будущем. — Оно будет светлым, — она сжала мою руку. — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Я не ответила. Валиде подняла чашу. — Я хочу помолиться за нашего повелителя, — сказала она. — За его победу, за его здоровье, за его возвращение. — За повелителя! Аминь! — подхватили все. Сулейман кивнул, отпил из своей чаши. — Спасибо, матушка, — сказал он. — Я сделаю всё, чтобы вы мной гордились. — Я уже горжусь, — ответила Валиде. — Ты — мой сын. Ты — великий султан. Чего ещё желать? — Чтобы империя процветала, — он посмотрел на Хюррем. — Чтобы дети росли счастливыми. Чтобы вы все были здоровы. — Будем, — сказала Хюррем. — Мы будем ждать тебя. — Я вернусь, — он взял её за руку. — Клянусь. Махидевран опустила глаза. Её лицо окаменело. «Ей больно, — подумала я. — Она тоже любит его. А он смотрит только на Хюррем». Мне стало жаль её. Впервые за долгое время — жаль. — Махидевран, — сказала я. Она подняла голову. — Береги Мустафу, — я посмотрела ей в глаза. — Он — будущее династии. — Я всегда его берегу, — ответила она. — Он — мой сын. — Я знаю, — я кивнула. — Просто напомнила. Она удивилась. Потом кивнула. — Спасибо, — тихо сказала она. Хатидже смотрела на нас с удивлением. — Ты что, подружилась с Махидевран? — прошептала она. — Нет, — ответила я. — Просто... война делает нас взрослее. — Или глупее. — Или и то, и другое. Хатидже засмеялась. Ужин продолжался. Говорили о политике, о войне, о будущем. Валиде рассказывала о своих планах на лето — поехать в Бурсу, навестить могилы предков. Хатидже предложила составить ей компанию. Махидевран вызвалась присмотреть за детьми. — Я справлюсь, — сказала она. — У меня есть опыт. — У тебя есть сын, — поправила Валиде. — И опыт. Не перепутай. — Не перепутаю. Сулейман смотрел на мать и жену и улыбался. — Вы похожи, — сказал он. — Все три. — Кто? — спросила Хюррем. — Валиде, Махидевран и ты, — он покачал головой. — Упрямые, своевольные, сильные. Я выбрал правильных женщин. — Или они выбрали тебя, — сказала Хюррем. — Или так, — он рассмеялся. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не любовь — тепло. Тепло семьи, которое я почти забыла. Ужин закончился поздно. Все разошлись по своим покоям. Я стояла у окна дворца, глядя, как Сулейман готовится к походу. Ибрагим был рядом — проверял карты, отдавал приказы. — Ты уезжаешь, — сказала я. — Уезжаю, — он подошёл. — Но я вернусь. — Ты всегда так говоришь. — И всегда возвращаюсь. Я смотрела на него и впервые за долгое время не чувствовала холода. Только усталость. Только пустоту. Женщины не могли сопровождать мужей в военных походах — это считалось дурным предзнаменованием. — Береги себя, — сказала она. — Буду, — он поцеловал её в лоб. — Ты тоже. Он ушёл. Фериде осталась одна. Мелике ждала меня с горячим шербетом. — Госпожа, вы выглядите уставшей. — Ужин с семьёй — это тяжелая работа, — я села на тахту. — Но вы улыбались. Я видела. — Улыбалась, — я взяла чашку. — Наверное, я тоже скучала по ним. — По кому? — По всем, — я отпила шербет. — По Сулейману, по Хатидже, даже по Валиде. — Это хорошо, — Мелике села рядом. — Значит, ваше сердце не окаменело. — Ещё нет, — я поставила чашку. — Но близко к тому. Мы поговорили ещё немного, и я легла спать.

***

Я проснулась от крика. Не сразу поняла, где я. Эдирне. Дворец. Поход. Сулейман уезжает завтра. Крик повторился — женский, пронзительный, полный боли. — Хюррем! — я вскочила с постели, накинула халат, выбежала в коридор. Там уже бегали служанки, евнухи, врачи. — Что случилось? — схватила я первую попавшуюся девушку. — У Хюррем Хатун начались роды, госпожа, — ответила та, бледная, перепуганная. — Но раньше срока. — На сколько? — На месяц, госпожа. Повитухи говорят, что ребёнок может не выжить. Я побежала. В покоях Хюррем было темно. Горело несколько свечей, повитуха командовала, я сидела рядом, держала её за руку. В гареме роды считались делом сугубо женским — мужчины, даже султаны, не присутствовали при них. Но я всегда была рядом с подругой. — Тужься! — кричала повитуха. — Ещё! Хюррем кричала так, что стены дрожали. — Я не могу... — шептала она. — Можешь, — Фериде сжала её руку. — Ты сильная. Ты родишь. Хюррем закричала в последний раз — и вдруг тишина. А потом — плач. Первый крик новорождённого. — Сын, — сказала повитуха. — У вас сын, госпожа. Хюррем откинулась на подушки, обессиленная, но счастливая. Она взяла малыша на руки — маленького, тёплого, живого. И почувствовала, как внутри защемило. Но она уже научилась скрывать свои чувства. Вскоре, услышав о рождении нового члена династии, все собрались в комнате Хюррем. Сулейман взял на руки младенца. И начал традицию имянаречения. — Данной волей мне Аллахом, я даю тебе имя Баязида, — он поцеловал её в лоб. — В честь султана Баязида, моего деда. Ты Баязид, ты Баязид, ты Баязид.

***

В дверь постучали. — Войдите, — сказала я. Вошел Сулейман. — Ты не спишь, — сказал он. — Не могу, — ответила я. — Я тоже, — он сел рядом. — Слишком много мыслей. — О чём? — О войне, — он посмотрел на меня. — О смерти. О жизни. О тебе. — Обо мне? — Ты стала холодной, Фериде, — он взял меня за руку. — Я скучаю по той девочке, которая прыгала на меня с лягушкой. — Я выросла, — я убрала руку. — Не надо пытаться вернуть прошлое. Его нет. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. — Мне бы хотелось, чтобы меня оставили в покое, — я посмотрела на него. — Ты — моя сестра. Я люблю тебя. — Тогда отпусти меня, — я посмотрела ему в глаза. — Отпусти мои мысли. Отпусти мою жизнь. — Я не держу тебя. — Держишь, — я покачала головой. — Все вы держите. Я вышла из комнаты. В коридоре прислонилась к стене. «Зачем я так с ним? — подумала я. — Он же не виноват. Он просто хочет как лучше». Но легче не стало. Утром Сулейман уехал. Я стояла на балконе и смотрела, как его караван исчезает за горизонтом. Хюррем стояла рядом, с Баязидом на руках. — Он вернётся, — сказала она. — Вернётся, — ответила я. Мы стояли молча, пока последний всадник не скрылся из виду. — Пойдём, — сказала Хюррем. — Детей нужно кормить. — Пойдём, — согласилась я. Мы пошли вниз. Впереди было лето. Впереди была война. Впереди была жизнь. Какая — никто не знал.

***

Семья вернулась в Константинополь. После возвращения из Эдирне Валиде не оставила меня в покое. Она таскала меня по лекарям, как будто я была не дочерью султана, а больной овцой, которую нужно вылечить любой ценой. Каждое утро начиналось одинаково — стук в дверь, голос Дайе-калфы: «Госпожа, Валиде ждёт вас». Каждый день — новый лекарь, новые травы, новые процедуры. — Вы должны понять, — говорил очередной старец с бородой до пояса, щупая мой пульс. — Организм госпожи ослаблен. Нужно время. — Времени нет, — отвечала Валиде, стоя у окна, прямая, как копьё. — Империи нужны наследники. — Валиде, — начинала я. — Молчи, — перебивала она. Я замолкала. Спорить было бесполезно. В тот день лекарь был особенно настойчив. — Госпожа, вам нужно пить этот отвар каждый день, — он протянул мне склянку с мутной жидкостью. — Он очистит кровь и укрепит женское начало. Я говорю о здоровье, госпожа. — Моё здоровье в порядке, — я поставила склянку на стол. — Я просто не могу иметь детей. И никакие отвары этого не изменят. — Фериде! — голос Валиде был ледяным. – Я хочу, чтобы ты лечилась, — Валиде подошла ко мне. — Я хочу, чтобы ты поправилась. Я хочу, чтобы у тебя были дети. — Я здорова, — я покачала головой. — Я просто не могу иметь детей. И это не лечится травами. — А чем? — Ничем, — я отвернулась к окну. — Смиритесь, матушка. Как смирилась я. В комнате повисла тишина. Только свечи потрескивали, только ветер шумел за окном. — Фериде, — Валиде подошла ко мне сзади, положила руки на мои плечи. — Доченька... — Не надо, — я сбросила её руки. — Ты моя дочь, — её голос дрожал. — Я родила тебя. Я ростила тебя. Я молилась за тебя каждую ночь. — Вы молились за империю, — я повернулась к ней. — Не за меня. — Я хотела, чтобы вы были счастливы... — Счастливы? — я горько усмехнулась. — Вы будете счастливы, матушка. Потому что получите то, что хотели. А я буду несчастна. И это вас не волнует. — Волнует, — она заплакала. — Очень волнует. — Тогда почему вы не остановитесь? — Потому что уже поздно, — прошептала Валиде. — Ты замужем. Ты жена великого визиря. Это не отменить. Я замолчала. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла. Медленно, сгорбившись, как старуха. Дайе-калфа ждала её за дверью, обняла за плечи и увела. Я осталась одна. Подошла к окну. Сад был пустым. Только ветер играл с листьями деревьев. «Лето, — подумала я. — Время прощаний. С весной, с надеждой. С матерью». Я не плакала. Слёзы кончились ещё тогда, в подвале, когда я потеряла ребёнка. Только пустота осталась. Пустота, которую ничем не заполнить. В дверь постучали. — Войдите, — сказала я. Вошел Матракчи. — Госпожа, — он поклонился. — Я принёс портрет. Тот, что вы заказывали. — Оставь на столе, — я не обернулась. Он поставил портрет, но не ушёл. — Госпожа, — сказал он. — Я слышал, как вы спорили с Валиде. — Ты подслушивал? — Нет, — он покачал головой. — Ваши голоса были слышны в коридоре. Я промолчала. — Вы жестоки с ней, — тихо сказал он. — Она просто хочет вам помочь. — Она хочет помочь себе, — я повернулась к нему. — Как и все. — Может быть, — он не спорил. — Но она ваша мать. Она любит вас. — Любовь не должна причинять боль, — я посмотрела на него. — Если она причиняет — это не любовь. — Или это любовь, которую мы не понимаем, — он поклонился и вышел. Я осталась одна. Смотрела на портрет, который принёс Матракчи. На нём была я — молодая, красивая, с пустыми глазами. «Кто эта женщина? — подумала я. — Неужели это я?» Я не знала ответа. И не хотела знать.

***

На следующий день Валиде пришла снова. Она была бледной, под глазами залегли тени — она не спала. В руках она держала маленькую шкатулку. — Фериде, — сказала она, входя. — Я принесла тебе кое-что. — Что это? — спросила я, не вставая с тахты. — Это подарок, — она села рядом. — От меня. Она открыла шкатулку. Внутри лежало колье — золотое, с рубинами, очень красивое. — Это колье твоей бабушки, — сказала Валиде. — Гюльбахар Султан. Она передала его мне перед смертью. Сказала, чтобы я отдала его той, кто родит сына для династии. — Я не рожу сына, — холодно ответила я. — Вы знаете. — Я знаю, — она закрыла шкатулку. — Но я дарю его тебе. Не за сына. За то, что ты — моя дочь. Я смотрела на неё, не веря своим ушам. — Зачем? — прошептала я. — Потому что я люблю тебя, — она взяла меня за руку. — Потому что я хочу, чтобы ты знала — несмотря ни на что, ты моя дочь. Моя кровь. Моя плоть. Моя душа. — Вы слишком поздно это поняли, — я выдернула руку. — Лучше поздно, чем никогда, — она не обиделась. — Я знаю, что совершила ошибку. Я знаю, что ты не простишь меня. Но я хочу, чтобы ты знала: я буду рядом. Всегда. — Даже когда я стану старой и бесплодной? — Даже тогда, — она улыбнулась — грустно, светло. — Ты — моя дочь. Это не изменить. Я молчала. Что я могла сказать? Спасибо? Не за что. Ненавижу? Слишком сильно. — Оставьте шкатулку, — сказала я. — Я подумаю. Валиде кивнула, встала и вышла. Я осталась одна. Смотрела на шкатулку, на золото, на рубины, и думала о том, как сложно прощать. Особенно когда боль ещё свежа. «Отец, — мысленно сказала я. — Что мне делать? Как простить её? И нужно ли?» Ответа не было. Только тишина. Только шкатулка с колье, которое ничего не изменит.

***

План засады Лайоша удался лишь частично. Сулейман был ранен — стрела задела плечо. Кровь текла по руке, но он не обращал внимания. Вокруг кипел бой — его телохранители отбивались от наёмников. — Держаться! — крикнул он. И в этот момент из леса вылетела конница. Чёрные плащи, острые сабли, горящие глаза. — Малкочоглу Бали Бей! — крикнул кто-то. — На помощь! Сулейман узнал это имя. Тот самый капитан, который должен был присоединиться к их войску. Тот самый, чья армия считалась одной из лучших. Бали Бей сражался как лев. Он рубил наёмников, не жалея себя, не оглядываясь. Когда всё кончилось, он спешился, подошёл к Сулейману. — Повелитель, — он опустился на колено. — Простите, что не успел раньше. — Ты пришёл вовремя, — Сулейман протянул ему руку. — Встань. Бали Бей встал. Сулейман смотрел на него — молодого, сильного, с горящими глазами. — Я слышал о тебе, — сказал он. — Ты хороший воин. — Спасибо, повелитель. — Поедешь со мной в Буду. — Слушаюсь. Бали Бей сел на коня. Он не знал, что его жизнь только что изменилась навсегда. Через несколько дней Сулейман сказал Ибрагиму: — Ты знал, что наёмники готовят засаду? — Нет, повелитель, — Ибрагим побледнел. — Клянусь. — Твоя разведка плохо работала. — Я проверю, повелитель. — Проверь, — Сулейман отвернулся. — И доложи. Ибрагим вышел. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. «Он усомнился во мне, — думал он. — Впервые — усомнился». Он не знал, что это только начало. В Тольне венгерский король Лайош узнал о провале миссии. — Наёмники схвачены, — сказал его советник. — Кто их взял? — спросил Лайош. — Малкочоглу Бали Бей. Он присоединился к войску Сулеймана. — Запомните это имя, — Лайош сжал кулаки. — Он ещё поплатится. Он не знал, что Бали Бей станет его кошмаром.

***

29 августа 1526 года произошло решающее сражение. Крепость Буда сдалась сразу — венгерские войска были разбиты, король Лайош бежал, но позже утонул в болоте. Сулейман подсчитывал трофеи — золото, драгоценности, пленных. — Венгрия отныне — часть Османской империи, — сказал он. — Кто будет править? — спросил Ибрагим. — Янош Запольяи, — ответил Сулейман. — Венгерский деятель, князь Трансильвании. Он будет верен нам. Ибрагим кивнул. Бали Бей стоял в стороне, смотрел на поле боя и думал о доме. «Скоро вернусь, — мысленно сказал он кому-то. — Надеюсь, ты ждёшь». Он не знал, что его ждёт.

***

Я стояла у окна, смотрела на сад, где листья уже начали желтеть. — Госпожа, — голос Мелике вырвал меня из оцепенения. — Ибрагим-паша вернулся. Он уже во дворце. Моё сердце пропустило удар. Я ждала этого момента. Готовилась к нему. Но когда он настал, я не знала, что делать — бежать навстречу или остаться на месте. — Он просил передать, что зайдёт вечером, — добавила Мелике. — Он устал с дороги. Я кивнула. Устал. Конечно, устал. Долгий поход, битвы, смерть вокруг. А я сидела здесь, в безопасности, и ждала. — Приготовь его любимый шербет, — сказала я. — И вели поварам сделать пахлаву. — Слушаюсь, госпожа. Мелике вышла, а я осталась стоять у окна, глядя на сад, и думала о том, что, наверное, это и есть любовь — не та, о которой пишут в стихах, а та, которая просыпается, когда понимаешь, что человек, который всегда рядом, может однажды не вернуться. «Я не люблю его, — сказала я себе. — Я просто... привыкла. Он стал частью моей жизни. Частью моей боли. Частью моего одиночества». Но когда вечером дверь открылась и он вошёл — уставший, загорелый, похудевший, с чёрными кругами под глазами, — я почувствовала, как что-то дрогнуло у меня в груди. — Ты вернулся, — сказала я. — Вернулся, — он подошёл, остановился в шаге. — Я скучал. — Я тоже. Это была правда. Не любовь — но правда. Я скучала по его голосу, по его шагам, по его присутствию. По тому, что он заполнял пустоту, которая образовалась после того, как Бали Бей исчез. — Ты стала ещё красивее, — сказал он. — Врёшь, — я усмехнулась. — Я похудела, побледнела, под глазами круги. — Ты всегда красивая, — он взял меня за руку. — Для меня. Я не отняла руку. — Садись, — я указала на тахту. — Рассказывай. Мы сели за стол. Мелике подала шербет и пахлаву. Он рассказывал о походе, о битве при Мохаче, о том, как король Лайош утонул в болоте, о том, как Сулейман назначил Яноша Запольяи королём Венгрии. Я слушала вполуха, но кивала в нужных местах. — Ты не рада, что я вернулся? — спросил он, заметив мою отстранённость. — Рада, — ответила я. — Просто устала. — Ты всегда устаёшь, когда я возвращаюсь, — он взял меня за руку. — Что-то случилось? — Ничего, — я выдернула руку. — Всё как всегда. Он не стал настаивать. В Османской империи женщины не обсуждали свои чувства с мужьями — это считалось неприличным, даже если речь шла о султанше. Я знала правила и следовала им. Как и положено дочери Селима. — Я хочу познакомить тебя с одним человеком, — сказал Ибрагим, отпивая шербет. — Он спас Сулеймана во время битвы. Достойный воин. Я пригласил его на ужин завтра. — Хорошо, — ответила я равнодушно. — Я приду. — Его зовут Малкочоглу Бали Бей. Моё сердце пропустило удар. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Холод побежал по спине, и я заставила себя сделать глубокий вдох. Внутри всё перевернулось, но я не позволила себе ни вздрогнуть, ни замешкаться. Я взяла кубок, отпила глоток. Рука не дрожала. Я не позволила ей дрожать. — Лучший, — Ибрагим кивнул. — Я хочу, чтобы ты присутствовала. — Зачем я там? — я старалась, чтобы голос не дрожал. — Это мужское дело. — Ты — моя жена, — он взял меня за руку. — Ты должна быть рядом. Я не могла отказать. Не могла найти причину, чтобы отказать. Не могла сказать ему правду. — Хорошо, — выдавила я. — Я приду. Я встала, подошла к окну, спиной к мужу. Внутри всё сжималось, но я держалась. Если бы кто-то узнает о том, что было между мной и Бали Беем — о наших ночных встречах, о поцелуях, о письмах, — его бы казнили. А меня сослали бы в Старый дворец, где я доживала бы свои дни в изоляции. — Фериде? — голос Ибрагима вырвал меня из мыслей. — Всё хорошо, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто устала. Завтра я буду готова. Он не стал настаивать. Ушёл, оставив меня одну. Я осталась одна. — Мелике! — позвала я, когда дверь за ним закрылась. Она прибежала мгновенно. — Госпожа? Что случилось? Вы белее полотна! — Мелике... — я схватила её за руку. — Он вернулся. Бали Бей. Он вернулся, и Ибрагим хочет, чтобы я встретила его. Завтра. В большом зале. Мелике побледнела. — Что вы будете делать, госпожа? — Я не знаю, — я опустилась на тахту. — Я не знаю, как посмотрю на него. Как выдержу. Что скажу. — Вы должны быть сильной, госпожа. Я не спала всю ночь. Лежала, смотрела в потолок, считала трещины, которых теперь было двадцать три. Мои мысли метались, как звери в клетке. «Завтра я увижу его. Завтра. После стольких месяцев. После того, как потеряла нашего ребёнка. После того, как вышла замуж за другого. Он будет смотреть на меня. Я буду смотреть на него. И ничего не смогу сделать». Я вспоминала наш первый поцелуй на берегу. Его руки, которые держали меня так нежно, будто я была из самого дорогого шёлка. Его шепот: «Птенчик, я люблю тебя». Его глаза — тёмные, глубокие, полные нежности. Утром я встала разбитая. Мелике помогала мне одеваться, выбирала платье, поправляла волосы. — Госпожа, — сказала она, когда я села перед зеркалом. — Вы плакали? — Нет, — я вытерла сухие глаза. — Просто не спала. — Вы должны быть красивой сегодня. — Для кого? — я горько усмехнулась. — Для мужа? Для его друга? Для себя? — Для себя, — ответила Мелике. — Чтобы чувствовать себя увереннее. — Хорошо, — я кивнула. — Делай что хочешь. Она выбрала тёмно-синее платье — цвет ночного неба, цвет печали. Волосы собрала в сложную причёску, вплела жемчуг. На шею повесила колье, которое подарил Сулейман — холодное, тяжёлое, чужое. — Вы прекрасны, — сказала Мелике. — Я — маска, — ответила я. — Красивая, пустая. Вечер наступил слишком быстро.

***

Стены Топкапы были холодными и равнодушными. Я шла по коридору, ступая по мраморным плитам, которые помнили шаги султанов, визирей, послов. Слышала, как моё платье — тёмно-синее, с золотой вышивкой, строгое и величественное — шуршит по полу. Слышала, как моё сердце бьётся ровно, как я и приказала ему. Ибрагим ждал меня у входа в большой зал. Он был в новом кафтане, при сабле, с улыбкой, которая не касалась глаз. Он взял меня за руку, повёл внутрь. Зал был украшен коврами и цветами. Гости стояли, кланялись, перешёптывались. Я чувствовала на себе сотни взглядов, но не обращала на них внимания. Я искала одного человека. И нашла. Он стоял у окна, в тёмном кафтане, с мечом на поясе. Он был бледен, загорел, под глазами залегли тени. Он изменился, но остался тем же — сильным, красивым, чужим. Он смотрел в сад, на луну, на звёзды — куда угодно, только не на меня. — Бали Бей, — сказал Ибрагим, подводя меня к нему. — Позволь представить тебе мою жену — Фериде Султан. Он повернулся. Наши взгляды встретились. Мир исчез. Я видела только его глаза — тёмные, глубокие, полные боли, удивления, любви и ненависти. Всё вместе. Всё сразу. Он опустился на колени. — Госпожа, — его голос был пустым. Чужим. Не его. — Встаньте, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он встал. Не поднял глаз. — Приятно познакомиться, — выдавила я. — Взаимно, — ответил он. — Я слышала о вашей храбрости, — продолжала я, как и требовал этикет. — Империя гордится такими воинами. — Я всего лишь исполнял свой долг, госпожа. — Долг — это основа нашей империи, — я кивнула. — Благодарю за службу. Ибрагим стоял рядом, улыбаясь, не подозревая ни о чём. Он предложил нам пройти к столу. Я пошла впереди, чувствуя на себе взгляд Бали Бея. Тяжёлый, полный боли, которую он, как и я, не мог показать. Я села на своё место. Бали Бей — напротив. Ибрагим — рядом. Я делала вид, что слушаю разговоры о войне, о политике, о будущем. Я брала кусочки еды, отпивала шербет, улыбалась, когда нужно было улыбаться. Я была безупречна. Как и подобает дочери султана. Но внутри меня всё горело. Каждое его движение, каждый взгляд, который он украдкой бросал в мою сторону, отзывался болью в груди. Я хотела кричать, плакать, бежать к нему, обнять, сказать, что всё ещё люблю. Но я не могла. Здесь — при всех — я была его госпожой, женой его друга, сестрой его повелителя. А он — простым воином, который не имел права даже смотреть на меня дольше, чем положено по этикету. — Фериде, — сказал Ибрагим. — Ты не ешь. — Я не голодна, — ответила я. — Ты всегда не голодна, — он покачал головой. — Лекари говорят, что тебе нужно есть. — Лекари много говорят, — я отложила вилку. — Извините, я устала. Я встала, поклонилась гостям и вышла. В коридоре я услышала шаги за спиной. — Фериде! — голос Ибрагима. — Что случилось? Ты бледная. — Голова закружилась, — солгала я. — Воздуха не хватает. — Проводить тебя? — Нет, — я покачала головой. — Отдыхай. Ты заслужил. Он остановился. — Хорошо, — сказал он. — Но если тебе станет хуже, позови Мелике. — Позову. Я ушла. В покоях я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Слёзы текли по щекам — я не сдерживала их. «Я увидела его, — думала я. — Моего волка. Он жив. Он здесь. Он смотрел на меня, и в его глазах была боль». Я рыдала долго. Вспоминала каждую нашу встречу. Каждый поцелуй. Каждое прикосновение. — Птенчик, — шептал он тогда на берегу. — Я люблю тебя. — А я люблю тебя, — шептала я в ответ. А теперь — ничего. Только пустота. Только холод. Только боль. — Госпожа? — голос Мелике за дверью. — Всё хорошо? — Всё хорошо, — ответила я, вытирая слёзы. — Иди спать. — А вы? — Я тоже. Она ушла. А я осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к двери, и думала о том, что, наверное, это и есть самое страшное в жизни — встретить того, кого любишь, и не иметь возможности даже подойти к нему. Я не знаю, сколько просидела на полу. Час? Два? Время потеряло смысл. В голове кружились обрывки воспоминаний. Вот он впервые появился на берегу — высокий, широкоплечий, с насмешливыми глазами. «Птенчик». Одно слово, от которого у меня подкашивались колени. Вот мы танцуем в кафе, я смеюсь, он кружит меня, и мне кажется, что я лечу. Вот наш первый поцелуй — робкий, неуверенный, сладкий, как первый мёд. Вот его руки на моём теле, жаркие, уверенные, родные. Вот его шёпот: «Я люблю тебя. Я люблю тебя, птенчик». А теперь — его взгляд. Холодный, чужой, полный боли. Он не простил меня. Он ненавидит меня. — Бали, — прошептала я в пустоту. — Что мне делать? Как жить дальше? Ответа не было. Только тишина. Я встала, подошла к шкатулке, где лежали его письма — те, что уцелели после пожара. Я перечитывала их сотни раз, знала наизусть. Но всё равно открыла, взяла одно. «Птенчик, Сегодня мы штурмовали очередную крепость. Я думал о тебе. Представлял твои глаза — ледяные, как Босфор зимой. И мне становилось легче. Скучаю. Невыносимо. Бали» Я прижала письмо к груди. Закрыла глаза. И увидела его — как живого. Его улыбку, его морщинки у глаз, его шрам на скуле. — Я скучаю, — прошептала я. — Тоже. Невыносимо. В дверь снова постучали. — Войдите, — сказала я. Вошел Бали Бей. Я не удивилась. Я знала, что он придёт. Знала, что он не сможет не прийти. Так же, как и я. Я ждала его, сидя у окна, и смотрела на луну. — Ты здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты знала, что я приду, — ответил он. — Знала. Он подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. Между нами было расстояние, которого требовали правила. Я не нарушала их. Он — тоже. — Ты не изменилась, — сказал он. — Изменилась, — ответила я. — Я стала старше. Холоднее. Тише. — Я не о том. — Я знаю, о чём ты. Он замолчал. — Фериде... — начал он. — Не называй меня так, — перебила я. — Здесь — я султанша. Ты — воин. Между нами ничего нет. И не было. — Ты лжёшь, — его голос дрогнул. — Я говорю правду, — я повернулась к нему. — Правду, которая спасёт тебе жизнь. Он смотрел на меня. В его глазах была боль, которую я узнавала так же хорошо, как свою. Она жила в моём сердце, как заноза, которую нельзя вытащить. — Я люблю тебя, — сказал он. — А я — нет, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты врёшь, — повторил он. — Я выживаю, — сказала я. — Это другое. Он шагнул вперёд, но я подняла руку. — Не подходи, — сказала я. — Если кто-то увидит нас... если кто-то заподозрит... тебя казнят. Ты это знаешь. — Мне всё равно, — он сжал кулаки. — А мне — нет, — я посмотрела на него. — Я не хочу твоей смерти. Он остановился. Смотрел на меня долго, очень долго. Я выдержала его взгляд. Я знала: если я покажу слабость, если я сделаю хоть один шаг навстречу, мы оба погибнем. — Мы больше не увидимся, — сказал я. — Это будет лучше для нас обоих. — Ты правда хочешь этого? — Я хочу, чтобы ты жил. Он молчал. — Прощай, Бали, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Будь счастлив. — Прощай, птенчик, — ответил он. Он ушёл. Я осталась одна. Стояла у окна, смотрела на луну и не плакала. Я не могла позволить себе плакать. Я — султанша. Дочери султана не плачут. Они выживают. За окном светало. Новый день начинался. А я всё стояла и смотрела на дверь, за которой исчезла моя любовь. И думала о том, что, наверное, это и есть судьба — любить и терять. Снова и снова. Пока сердце не перестанет биться.

***

По возвращению в столицу, Сулейману доложили о покупке ценного груза. — Турецкие корсары взяли в плен корабль с принцессой Кастилии, Изабеллой Фортуной, на борту, — сказал Ибрагим. — Изабелла? — Сулейман улыбнулся. — Пусть приведут её. Изабелла была красива — тёмные волосы, зелёные глаза, гордая осанка. Она не поклонилась, не опустила голову. — Ты пленница, — сказал Сулейман. — Я — принцесса, — ответила она. — Пленница — это временно. — Ты смелая, — он усмехнулся. — Мне это нравится. Он приказал поселить её в лучших покоях, дал служанок, драгоценности. — Ты будешь жить здесь, пока я не решу, что с тобой делать, — сказал он. — А ты не боишься, что я сбегу? — спросила Изабелла. — Попробуй, — ответил он. Изабелла улыбнулась. «Я попробую, — подумала она. — И обязательно сбегу». Хюррем, узнав о новой пленнице, забеспокоилась. — Она опасна, — сказала она Фериде. — Кто? — спросила Фериде. — Изабелла. Сулейман выполняет все её капризы. Она может стать новой наложницей. — Ты ревнуешь, — Фериде покачала головой. — Я боюсь, — ответила Хюррем. — Я боюсь потерять его. — Не потеряешь, — Фериде сжала её руку. — Он любит тебя. — А если любовь пройдёт? — Не пройдёт, — твёрдо сказала Фериде. — Я знаю. Хюррем не была уверена. Но решила действовать. Она задумала избавиться от врага номер один. Для этого ей нужно было попасть во дворец Фериде. — Ты поможешь мне? — спросила она. — Чем? — спросила Фериде. — Спрячь меня у себя. Я притворюсь служанкой. — Ты с ума сошла! — Возможно, — Хюррем улыбнулась. — Но это единственный способ. Фериде подумала и согласилась.

***

Город шумел тысячей голосов. Бали Бей и Матракчи шли по узким улочкам Константинополя. Бали Бей был без меча, в простой одежде — он старался не привлекать внимания. После встречи с Фериде он хотел забыться, выпить, уйти в себя. — Ты молчишь уже полчаса, — сказал Матракчи. — Мне не о чем говорить, — ответил Бали Бей. — Врёшь, — Матракчи остановился. — Ты не спал три ночи. Ты не ел нормально. Ты смотрел на одну точку и не видел ничего. — Я тренировался. — Ты мучился, — поправил Матракчи. — Я знаю тебя. Бали Бей молчал. Они подошли к фонтану, сели на низкую каменную ограду. Вода журчала, успокаивая. Где-то вдалеке кричал муэдзин. — Я люблю её, — сказал Бали Бей, глядя на струи воды. — До сих пор. Несмотря ни на что. — Фериде Султан? — Да, — Бали Бей провёл рукой по лицу. — Я любил лекарку. Девушку с чёрными волосами и голубыми глазами, которая сбегала из дворца по ночам. А оказалось, что я любил сестру султана. — Ты не знал. — Я должен был знать, — Бали Бей сжал кулаки. — Я должен был спросить. Но я слеп. Слепой дурак. — Ты влюблён, — тихо сказал Матракчи. — Влюблённые не спрашивают. — Чувствую, — горько усмехнулся Бали Бей. — Так сильно, что хочется вырвать сердце и бросить в Босфор. — Не делай этого, — Матракчи покачал головой. — Сердце ещё пригодится. — Для чего? — Бали Бей посмотрел на него. — Для того, чтобы смотреть, как она живёт с другим? — Для того, чтобы жить дальше, — ответил Матракчи. — Она жива. Ты жив. Это уже много. — Много? — Бали Бей встал. — Ты называешь это много? Она плакала у меня на плече, а я ничего не мог сделать. — Ты был рядом. Ты утешал. — Я должен был быть рядом, когда она выходила замуж за Ибрагима! — голос Бали Бея сорвался. — Я должен был... — Что ты должен был? — Матракчи тоже встал. — Убить его? Украсть её? Сбежать на край света? Думаешь, она согласилась бы? Бали Бей замолчал. — Она дочь султана, — продолжал Матракчи. — Ты — воин. Между вами пропасть. И ты знаешь это. — Знаю, — тихо сказал Бали Бей. — Но сердцу не прикажешь. — Я знаю, — Матракчи положил руку ему на плечо. — Мне тоже приходилось терять. — Ты терял Садыку. — Да, — Матракчи опустил голову. — Я терял её. И знаешь, что мне помогло? — Что? — Время, — он посмотрел на друга. — И осознание, что она была не моей. Никогда не была. — А она была чьей? — спросил Бали Бей. — Ничьей, — ответил Матракчи. — Она была призраком. Идеей. Мечтой. А мечты не сбываются. — Твоя сбылась, — тихо сказал Бали Бей. — Ты был с ней. — И что? — Матракчи горько усмехнулся. — Я был с ней, но она не была со мной. Мы были чужими. Всегда. — А Фериде — не чужая, — сказал Бали Бей. — Она... она часть меня. — Тогда живи с этим, — Матракчи сжал его плечо. — Живи с тем, что она рядом, но недоступна. Живи с тем, что она счастлива — или пытается быть счастливой. Живи. — Я пытаюсь, — Бали Бей выдохнул. — Но каждую ночь я вижу её лицо. Её глаза. Её улыбку. И мне хочется умереть. — Не умирай, — Матракчи покачал головой. — Она не простит тебе этого. Они помолчали. Вода в фонтане журчала, успокаивая. Где-то вдалеке кричал муэдзин, призывая на молитву. — Пойдём, — сказал Матракчи. — Выпьем кофе. — Не хочу, — перебил Бали Бей. — Хочешь, — Матракчи взял его за руку. — Тебе нужно отвлечься. — От чего? — От себя. Бали Бей вздохнул и пошёл за другом. Они свернули в узкий переулок, где пахло жареным кофе и корицей. — Садись, — сказал Матракчи, указывая на столик под навесом. Бали Бей сел. Матракчи заказал две чашки кофе, пахлаву, шербет. — Ты меня балуешь, — сказал Бали Бей. — Ты заслуживаешь, — ответил Матракчи. — Я делал свою работу, — Бали Бей отломил кусочек пахлавы, но не съел — положил обратно. — Ты всё время думаешь о ней, — сказал Матракчи. — Да, — Бали Бей не стал отрицать. — А она думает о тебе? — Не знаю, — он покачал головой. — Наверное, да. Но это ничего не меняет. — Меняет, — Матракчи отпил кофе. — Знать, что ты не один в своей боли — это уже много. — Ты странный, — сказал Бали Бей. — Ты потерял любимую, но ты не злишься на мир. Не проклинаешь судьбу. — Я проклинаю, — Матракчи поставил чашку. — Каждую ночь. Но утром просыпаюсь и понимаю: жизнь продолжается. — Ради чего? — Ради искусства. Ради друзей. Ради надежды. — Надежды на что? — На то, что однажды боль утихнет, — Матракчи посмотрел на небо. — Или станет привычной. Бали Бей молчал. Они допили кофе, съели пахлаву. — Пойдём, — сказал Матракчи, вставая. — Я хочу показать тебе кое-что. — Что? — Увидишь. Они вышли на главную улицу, где располагались лавки торговцев. Матракчи вёл Бали Бея уверенно. Наконец он остановился у лавки, где продавались украшения. — Зачем мы здесь? — спросил Бали Бей. — Подожди, — Матракчи загадочно улыбнулся. Из лавки вышла девушка. Она была молода — лет восемнадцати, не больше. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, карие глаза с золотистыми искрами. Она была красива — не той яркой, вызывающей красотой, а тихой, спокойной, как вечерний Босфор. — Матракчи-эфенди, — она поклонилась. — Вы пришли за заказом? — Да, госпожа Армин, — Матракчи кивнул. — Но я привёл друга. Армин посмотрела на Бали Бея. Её взгляд был спокойным, без тени любопытства или страха. — Добро пожаловать, — сказала она. — Чем могу помочь? Бали Бей молчал. Он смотрел на неё — на её осанку, на её руки, на её глаза — и не мог вымолвить ни слова. — Мой друг немногословен, — сказал Матракчи. — Он недавно вернулся из похода. Ему нужно отвлечься. — От чего? — спросила Армин. — От мыслей, — ответил Матракчи. Армин кивнула. — Тогда, может быть, выпьете чаю? — предложила она. — С удовольствием, — сказал Матракчи. Они прошли внутрь лавки. Армин усадила их на низкие тахты и ушла за чаем. — Она дочь торговца, — тихо сказал Матракчи. — Её отец — армянин, мать — гречанка. Она говорит на пяти языках. — Ты её рекламируешь? — спросил Бали Бей. — Я хочу, чтобы ты увидел, — Матракчи посмотрел на него. — Что есть другие женщины. Не такие, как Фериде. Но не хуже. — Она не Фериде, — тихо сказал Бали Бей. — Она Армин, — ответил Матракчи. — И она не заслуживает сравнений. Армин вернулась с подносом. Они пили чай, говорили о пустяках — о погоде, о лавке, о коврах. Бали Бей слушал её голос — тихий, спокойный, без фальши — и чувствовал, как внутри что-то затихает. Не боль — шум. — Вы часто сюда приходите? — спросила Армин. — Каждый день, — ответила она. — Это мой дом. — Не скучно? — Бывает, — она пожала плечами. — Но привыкла. — Ко всему привыкаешь? — Почти, — она посмотрела на него. — Кроме боли. — Что вы имеете в виду? — Потерять можно всё, — тихо сказала она. — Но привыкнуть к боли — нельзя. Можно только научиться жить с ней. — Как вы это делаете? — Не знаю, — она покачала головой. — Просто... встаю утром. Делаю дела. Смотрю на людей. И думаю, что они тоже страдают. И мне становится легче. — Вы странная, — сказал Бали Бей. — Я — дочь своего отца, — она улыбнулась. — Он говорит, что я слишком много думаю. — Думать — полезно. — Иногда, — она отпила чай. — А иногда — мучительно. Они помолчали. Бали Бей смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал не раздражение, а спокойствие. «Она не Фериде, — подумал он. — Но она... настоящая». — Спасибо за чай, — сказал он, вставая. — Всегда пожалуйста, — Армин тоже встала. — Если захотите ещё — приходите. — Приду, — ответил Бали Бей. Они вышли из лавки. — Ну как? — спросил Матракчи. — Хорошая девушка, — сказал Бали Бей. — И всё? — А что ещё? — Не знаю, — Матракчи пожал плечами. — Мне показалось, что вы понравились друг другу. — Я никому не нравлюсь, — Бали Бей покачал головой. — Я воин. У меня нет ни титула, ни богатства, ни дома. — У тебя есть ты, — возразил Матракчи. — Не для неё, — Бали Бей посмотрел на друга. — И не для меня. Они пошли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. — Ты её рекламируешь? — спросил Бали Бей. — Я хочу, чтобы ты увидел, — Матракчи посмотрел на него. — Что есть другие женщины. Не такие, как Фериде. Но не хуже. — Она не Фериде, — тихо сказал Бали Бей. — Она Армин, — ответил Матракчи. — И она не заслуживает сравнений. Армин вернулась с подносом, на котором дымились чашки с чаем. — Вот, — она поставила поднос на низкий столик. — Мятный. С мёдом. Надеюсь, вам понравится. Бали Бей взял чашку, отпил глоток. Вкус был необычным — сладким, пряным, с лёгкой горчинкой. — Вкусно, — сказал он. Армин улыбнулась — впервые. — Вы первый, кто говорит «вкусно», а не «интересно», — сказала она. — Обычно все пытаются найти какие-то особые ноты. — А я просто пью чай, — ответил Бали Бей. — Это лучший способ наслаждаться, — Армин села напротив. Они пили чай, говорили о пустяках — о погоде, о лавке, о коврах, которые продавал её отец. Бали Бей слушал её голос — тихий, спокойный, без фальши — и чувствовал, как внутри что-то затихает. Не боль — шум. — Вы давно знакомы с Матракчи? — спросила Армин. — Да, — ответил Бали Бей. — Он мой друг. — Он хороший человек, — Армин посмотрела на художника. — Он приходил к нам рисовать мою мать. Её портрет висит вон там. Она указала на стену, где висело изображение женщины с тёмными волосами и грустными глазами. — Она похожа на вас, — сказал Бали Бей. — Она была красивее, — Армин опустила глаза. — Но её уже нет. — Мне жаль, — тихо сказал Бали Бей. — Не надо жалеть, — она покачала головой. — Она ушла в рай. Туда, где нет боли. Бали Бей молчал. Вспомнил свою мать — ту, которую почти не помнил. — Вы потеряли кого-то? — спросила Армин, будто прочитав его мысли. — Да, — он не стал врать. — Потерял. — И теперь вы ищете утешения? — Нет, — он покачал головой. — Я просто... живу. — Это самое трудное, — тихо сказала Армин. — Просто жить, когда внутри пустота. — Вы знаете это чувство? — Да, — она подняла на него глаза. — Моя мать умерла, когда мне было десять. Отец горевал. Я горевала. Но жизнь продолжалась. Пришлось жить дальше. — И вы справились? — Я привыкла, — она улыбнулась — грустно, светло. — Привыкание — не спасение. Но оно помогает. Бали Бей смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал не раздражение, а спокойствие. «Она не Фериде, — подумал он. — Но она... настоящая». — Спасибо за чай, — сказал он, вставая. — Всегда пожалуйста, — Армин тоже встала. — Если захотите ещё — приходите. — Приду, — ответил Бали Бей. Они вышли из лавки. — Ну как? — спросил Матракчи, когда они отошли подальше. — Хорошая девушка, — сказал Бали Бей. — И всё? — А что ещё? — Не знаю, — Матракчи пожал плечами. — Мне показалось, что вы понравились друг другу. — Я никому не нравлюсь, — Бали Бей покачал головой. — Я воин. У меня нет ни титула, ни богатства, ни дома. — У тебя есть ты, — возразил Матракчи. — Не для неё, — Бали Бей посмотрел на друга. — И не для меня. Они пошли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. — Матракчи, — сказал Бали Бей. — Да? — Спасибо. — За что? — За то, что пытаешься меня спасти, — Бали Бей усмехнулся. — Даже если это бесполезно. — Никогда не бесполезно, — ответил Матракчи. — Главное — не сдаваться.

***

Через несколько дней Бали Бей снова пришёл в лавку. Он не знал, зачем. Может быть, чтобы выпить чаю. Может быть, чтобы поговорить. Может быть, чтобы увидеть её — Армин — с её спокойными глазами и тихой улыбкой. Она была одна — отец ушёл по делам. — Добрый вечер, — сказал он, входя. — Добрый вечер, — она удивилась, но виду не подала. — Вы пришли за украшениями? — Нет, — он покачал головой. — Я пришёл выпить чаю. Она улыбнулась, ушла на кухню, вернулась с подносом. — Садитесь, — она указала на тахту. Он сел. Она села напротив. — Вы часто сюда приходите? — спросил он. — Каждый день, — ответила она. — Это мой дом. — Не скучно? — Бывает, — она пожала плечами. — Но привыкла. — Ко всему привыкаешь? — Почти, — она посмотрела на него. — Кроме боли. — Что вы имеете в виду? — Потерять можно всё, — тихо сказала она. — Но привыкнуть к боли — нельзя. Можно только научиться жить с ней. — Как вы это делаете? — Не знаю, — она покачала головой. — Просто... встаю утром. Делаю дела. Смотрю на людей. И думаю, что они тоже страдают. И мне становится легче. — Вы странная, — сказал Бали Бей. — Я — дочь своего отца, — она улыбнулась. — Он говорит, что я слишком много думаю. — Думать — полезно. — Иногда, — она отпила чай. — А иногда — мучительно. Они помолчали. — Вы знаете, — сказал Бали Бей. — Вы напоминаете мне одну девушку. — Хорошую или плохую? — Хорошую, — он опустил глаза. — Очень хорошую. Но она замужем. — И вы грустите по ней? — Я пытаюсь забыть, — признался он. — Не пытайтесь, — Армин покачала головой. — Забыть невозможно. Можно только отпустить. — Как отпустить, если любишь? — Пожелать ей счастья, — она посмотрела ему в глаза. — Пожелать ей счастья с другим. И жить дальше. — А вы смогли бы? — Не знаю, — она опустила глаза. — Наверное, да. Потому что любовь — это не когда требуешь. Это когда даёшь. — Даже если не получаешь ничего взамен? — Даже тогда. Бали Бей смотрел на неё долгим взглядом. — Вы мудрая, — сказал он. — Я — дочь своего отца, — повторила она. — Он торгует украшениями. А я торгую мудростью. Они оба засмеялись — тихо, светло. Бали Бей почувствовал, как внутри отпускает что-то, что держало его в тисках. В дверь вошёл отец Армин — высокий седой мужчина с умными глазами. — Дочь, — сказал он. — Кто этот молодой человек? — Мой друг, отец, — ответила Армин. — Он пришёл выпить чаю. — Друг? — отец посмотрел на Бали Бея. — Малкочоглу Бали Бей, — представился он, вставая. — К вашим услугам. — Воин? — отец нахмурился. — Бывший, — солгал Бали Бей. — Теперь просто путешественник. — Путешественник? — отец усмехнулся. — Что ж, путешественники — лучшие собеседники. Оставайтесь на ужин. — Отец! — Армин покраснела. — Что? — он пожал плечами. — У нас есть еда, есть вино, есть компания. Чего ещё желать? Бали Бей хотел отказаться, но посмотрел на Армин — на её растерянное, смущённое лицо — и передумал. — Спасибо, — сказал он. — Останусь. Армин опустила глаза. Отец ушёл на кухню. — Вы не должны, — тихо сказала Армин. — Почему? — спросил Бали Бей. — Потому что... — она запнулась. — Потому что это может быть неправильно понято. — Кем? — Мной, — она подняла на него глаза. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение. — Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказал Бали Бей. — Вы слишком хорошая для этого. — Тогда уходите, — сказала Армин. — Пока не поздно. Бали Бей не ушёл. — Я останусь, — сказал он. — Потому что я хочу быть здесь. — Зачем? — Чтобы забыть, — он посмотрел на неё. — Хотя бы на время. Армин молчала долго. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Оставайтесь. Она пошла на кухню помогать отцу. Бали Бей остался сидеть на тахте, глядя на дверь, за которой скрылась Армин. «Что я делаю? — подумал он. — Зачем я здесь?» Но ответа не было. Только тишина. Только запах чая. Только где-то далеко — в глубине души — боль, которая не утихала. Но рядом с ней, с Армин, она становилась тише. Может быть, это было началом исцеления. А может быть, новой болью. Он не знал. И не хотел знать. Он просто остался. На ужин. На разговор. На маленькую надежду.

***

Изабелла предприняла новую попытку сбежать. Она переоделась служанкой, выскользнула из дворца, но её поймали у ворот. — Куда собралась? — спросил Ибрагим. — Дышать свежим воздухом, — ответила она. — Заприте её в покоях, — приказал Ибрагим. — Пусть сидит, пока Сулейман не решит её судьбу. Изабелла улыбнулась. «Это не конец, — подумала она. — Это только начало». А в это время Сулейман приказал Ибрагиму разобраться с восстанием в Анатолии. — Ты поедешь туда, — сказал он. — Наведешь порядок. — Слушаюсь, повелитель. — Возьми с собой Матракчи и Бали Бея, — добавил Сулейман. — Они помогут. — Как скажете. Ибрагим вышел. В коридоре он встретил Бали Бея. — Ты поедешь со мной, — сказал он. — Куда? — спросил Бали Бей. — В Анатолию. Подавлять восстание. — А как же жена? — Жена останется здесь, — Ибрагим посмотрел на него долгим взглядом. — Я прошу тебя... и тебя, Матракчи... смотреть за ней. Оберегать. — Оберегать? — Бали Бей удивился. — Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось, — тихо сказал Ибрагим. — Вы — мои друзья. Я доверяю вам. Бали Бей молчал. «Он просит меня оберегать её, — думал он. — Ту, которую я люблю. Ту, которая стала его женой». — Я сделаю всё, что смогу, — сказал он. Ибрагим кивнул и ушёл. Бали Бей остался стоять в коридоре. В его голове кружились мысли. Он не знал, что Фериде смотрела на него из-за колонны. Что её сердце билось так же сильно, как и его. Что она хотела подойти, обнять, поцеловать — но не могла. Ночь опустилась на Топкапы. Звёзды светили ярко. Где-то в темнице плакала Изабелла. Где-то в своих покоях Хюррем строила планы. Где-то в саду Армин смотрела на луну и думала о воине с грустными глазами. А где-то там, в Анатолии, Ибрагим готовился к войне. Войне с восставшими. Войне с самим собой. Войне, которая изменит все.