Ласточка

Ибрагим уехал в Анатолию на рассвете. Я стояла у окна своих покоев в Топкапы и смотрела, как его караван — всадники, повозки, верблюды с грузами — медленно исчезает за воротами. Ветер был холодным, почти зимним, хотя календарь показывал начало осени. Он трепал занавески, и в комнате было зябко — не от погоды, от пустоты, которая поселилась в груди после его отъезда. «Странно, — подумала я. — Раньше я мечтала, чтобы он уехал. Чтобы оставил меня в покое. А теперь... теперь я не знаю, что чувствую». Ибрагим был моим мужем. Человеком, который любил меня так сильно, что готов был терпеть мою холодность, мои отказы, мою тоску по другому. Он был рядом всегда — тихий, надёжный, как скала, о которую разбиваются волны. И теперь, когда его не было, я чувствовала себя потерянной. — Госпожа, — голос Мелике вырвал меня из задумчивости. — Вы стоите у окна уже час. Простынете. — Не простужусь, — ответила я, не оборачиваясь. — Я думаю. — О чём? — О Манисе, — я повернулась к ней. — О доме. О детстве. О сестре. — Вы хотите поехать туда? — Да, — я кивнула. Мелике опустилась на колени рядом, взяла меня за руку. — Тогда поезжайте, госпожа. Отдохните. Подышите другим воздухом. Может быть, станет легче. — А если не станет? — Тогда... тогда будем искать другие способы, — она улыбнулась — грустно, но тепло. — Я с вами. Всегда. Я погладила её по голове. — Спасибо, Мелике. Ты — единственная, кто не предаёт. — Я служанка, госпожа. Моё дело — быть рядом. — Ты больше чем служанка, — я посмотрела ей в глаза. — Ты — моя семья. Она заплакала. Я обняла её. Мы сидели так долго, пока за окном не начало светать. Утро встретило нас серым небом и мелким дождём. Я решила: сегодня же пойду к Сулейману. Брат принял меня в своих покоях. Он сидел за столом, заваленным картами и письмами, и выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи опущены. Война, походы, политика — всё это высасывало из него силы. — Фериде, — он поднял голову, когда я вошла. — Ты рано. — Повелитель, — я опустила голову в лёгком поклоне. — Мы одни, Фериде. Ты можешь называть меня братом. — Я забыла, как это, — я посмотрела ему в глаза. Он вздохнул, отложил перо. — Зачем пришла? — Я хочу поехать в Манису, — сказала я. — Отдохнуть. Повидать Шах. Подышать другим воздухом. — Надолго? — На месяц. Он задумался. — Я не могу отпустить тебя одну, — сказал он. — Сейчас неспокойно. — Я возьму охрану. — Мало, — он покачал головой. — Я приставлю к тебе лучшего воина. — Кого? — Малкочоглу Бали Бея, — он посмотрел на меня с любопытством. — Ты знакома с ним? — Нет, — слишком быстро ответила я. — Но слышала о нём. Хороший воин. — Лучший, — Сулейман кивнул. — Он будет сопровождать тебя. Охранять. Защищать. — Я не нуждаюсь в защите. — Нуждаешься, — он встал, подошёл ко мне. — Ты — моя сестра. Ты — дочь султана. Твоя безопасность — это моя забота. — Как скажете, повелитель, — я поклонилась. — Я согласна. Он смотрел на меня долгим взглядом. — Ты изменилась, Фериде. — Все меняются, повелитель. Это жизнь. — Я скучаю по той девочке, которая прыгала на меня с лягушкой. Я молчала, а он тих вздохнул. — Береги себя, — сказал он. — Пожалуйста. — Постараюсь, — ответила я. — Прощайте, повелитель. Я поклонилась и вышла.

***

Через три дня мы выехали. Караван был небольшим — несколько всадников, повозка с вещами, Мелике и я. Бали Бей ехал впереди, на вороном коне, в тёмном плаще, с мечом на поясе. Он не оборачивался. Не смотрел на меня. Мы не говорили всю дорогу. Я не могла вести долгих бесед с ним на глазах других воинов. Я смотрела на его спину — широкую, сильную, родную — и думала о том, как близко он сейчас. Дорога была долгой. Мы ехали через холмы, покрытые золотой листвой, через поля, где крестьяне собирали урожай. Я смотрела на эту жизнь — простую, настоящую, свободную — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не надежда — скорее, воспоминание о том, какой я была когда-то. Я смотрела на эту жизнь — простую, настоящую, свободную — и завидовала. «Они не знают, что такое дворец, — думала я. — Не знают, что такое интриги, ложь, предательство». На второй день пути мы остановились у ручья. — Отдых, — сказал Бали Бей, спешиваясь. — Лошади устали. Мелике помогла мне сойти с коня. Я села на траву, прислонилась спиной к дереву. Бали Бей стоял у воды, глядя на течение. Его лицо было напряжённым, будто он боролся с собой. — Вы не едите? — спросила я, когда Мелике разложила еду. — Не голоден, — ответил он. — Вы всегда не голодны, когда я рядом, — тихо сказала я. Он повернулся, посмотрел на меня долгим взглядом. — Вы тоже, госпожа. Я опустила глаза. Султанша не должна была смотреть в глаза мужчине, не состоящему с ней в родстве. Я нарушила это правило — и сейчас исправляла ошибку. — Садитесь, — сказала я. — Поешьте. Силы нужны. — Силы для чего? — Для дороги. Для охраны. Для жизни. Он помолчал, потом подошёл, сел напротив. Взял кусок хлеба, но не съел — просто сжимал в руке. — Госпожа, — сказал он. — Зачем вы едете в Манису? — Отдохнуть, — ответила я. — Устала. — От чего? — От всего. Мы помолчали. — Шах — ваша сестра? — спросил он. — Да, — ответила я. — Мы с ней не виделись. Я скучаю. — Семья — это важно. — Вы знаете это? У вас есть семья? — Была, — он опустил голову. — Теперь нет. — Мне жаль. — Не надо жалеть, — он покачал головой. — Я привык. — Ко всему привыкаешь? — Почти, — он посмотрел на меня. — Кроме потери. Я замерла. — Вы говорите о ком-то? — О себе, — он встал. — Отдыхайте, госпожа. Мы едем дальше через час. Он отошёл к лошадям. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце разрывается на куски. Мелике подошла ко мне. — Госпожа, почему в не кушаете? — Не хочется, — ответила я. — Вы должны. Силы нужны. — Как вы с Бали Беем похожи, — я горько усмехнулась. — Оба твердите о силах. — Потому что они нужны, — твёрдо сказала Мелике. — Чтобы жить. Чтобы бороться. Чтобы не сдаваться. — Я не сдаюсь, — я взяла кусок хлеба. — Просто устала. — Отдых в Манисе поможет, госпожа. Я верю. — Ты веришь, — я покачала головой. — А я — нет. Мы поели молча. Через час тронулись дальше.

***

На третий день мы въехали в Манису. Город встретил нас запахом яблок и увядающих роз. Дворец стоял на холме, окружённый золотыми садами. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое — воспоминания, надежда, боль. — Мы приехали, госпожа, — сказал Бали Бей, останавливая коня. — Да, — я выдохнула. — Мы приехали. Шах ждала нас на пороге. Она была бледной, уставшей, но счастливой. На руках она держала маленькую девочку с тёмными кудрями и огромными глазами. — Фериде! — она подбежала ко мне. — Ты приехала! Мы обнялись. — Это Айше, — сказала Шах, показывая дочь. — Моя дочь. Твоя племянница. — Она прекрасна, — я взяла девочку на руки. — Как ты. Айше смотрела на меня своими большими глазами, потом улыбнулась и протянула ручонку к моему лицу. — Тётя, — прошептала она. — Тётя, — повторила я, и слёзы навернулись на глаза. — Да, я твоя тётя. — А ты изменилась, — Шах посмотрела на меня долгим взглядом. — Повзрослела. Стала серьёзнее. — Война меняет людей, — ответила я. — Какая война? Внутренняя? — И внешняя, — я покачала головой. — Не спрашивай. Потом расскажу. — Хорошо, — она взяла меня за руку. — Пойдём. Я покажу твои покои. Они не тронуты. — Я знаю, — я пошла за ней. — Как будто время остановилось. — Время никогда не останавливается, — тихо сказала Шах. — Мы просто не замечаем, как оно идёт. Мы вошли во дворец. Старые стены, старые ковры, старые запахи. Я шла по коридорам, где когда-то бегала босиком, прячась от учителей, и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим долгие годы. Мои покои были нетронуты. Мелике помогла разобрать вещи, а я села у окна и смотрела на сад, где когда-то играла с братом. — Тебе нравится здесь? — спросила Шах, входя. — Да, — ответила я. — Здесь спокойно. — Здесь тихо, — поправила она. — Спокойствие — это другое. — Ты права, — я повернулась к ней. — Только тишина. — Тишина лечит, — она села рядом. — Иногда. — А иногда убивает. — И иногда, — Шах взяла меня за руку. — Иногда даёт надежду. Я не ответила. Мы сидели молча, глядя на сад, и каждая думала о своём. А вечером, когда стемнело, я пошла к Геверхан султан. Я шла по тёмному коридору, и шаги мои гулко отдавались в тишине. Свеча в руке дрожала — от ветра или от волнения, не знаю. Старый флигель, где жила Геверхан, находился в дальней части дворца, за высокой стеной. Его обходили стороной даже слуги — говорили, что там живёт призрак. Но я знала: там живёт правда. Дверь была не заперта. — Входи, дитя, — раздался тихий голос из темноты. Я вошла. В комнате пахло травами и старостью. Гевхерхан сидела в кресле, укутанная в чёрное покрывало. Её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза — мутными, но живыми. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. — Ты пришла, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь. — Я обещала, — я села на стул напротив. — Я всегда держу обещания. — Как твой отец, — она усмехнулась. — Он тоже держал обещания. Даже когда это стоило ему жизни. — Я хотела увидеть вас, — я села на стул напротив. — Поговорить. — О чём? — О правде, — я посмотрела ей в глаза. — Вы сказали мне не всё. Гевхерхан молчала долго. — Ты права, — сказала она наконец. — Я сказала не всё. — Ты — дочь Селима. Ты гордая, своевольная, сильная. Правда сломает тебя. — Ничего не ломает меня, — твёрдо сказала я. — Говорите. Она глубоко вздохнула. — Твой отец не убивал шехзаде Ахмеда, — сказала она. — Его убил дед. Я замерла. — Что? — прошептала я. — Султан Баязид приказал убить Ахмеда, — продолжала Гевхерхан. — Он боялся, что тот свергнет его. Он приказал отравить его. И твой отец узнал об этом. Он хотел спасти брата, но не успел. — Тогда зачем вы сказали, что мой отец убийца? — Потому что он позволил этому случиться, — её голос дрожал. — Он мог остановить убийц. Он мог предупредить Ахмеда. Но он молчал. Потому что боялся потерять трон. — Мой отец не был убийцей? — Он был трусом, — Гевхерхан вытерла слёзы. — Но не убийцей. Я закрыла лицо руками. — Зачем вы сказали мне? — прошептала я. — Зачем заставили меня ненавидеть его? — Потому что ты должна была знать правду, — она взяла меня за руку. — Не только о нём. О себе. — О себе? — Ты похожа на него, — она посмотрела мне в глаза. — Ты тоже боишься. Ты тоже молчишь. Ты тоже позволяешь другим решать за тебя. — Я не позволяю... — Позволяешь, — перебила она. — Ты вышла замуж за нелюбимого. Ты потеряла ребёнка. Ты страдаешь. И ты молчишь. Как он. — Что мне делать? — спросила я. — Бороться, — она сжала мою руку. — Не за империю. За себя. Я молчала. — Отдыхайте, — сказала я, вставая. — Завтра я приду снова. — Не надо, — она покачала головой. — Завтра меня уже не будет. — Что? — Я чувствую, — она улыбнулась. — Моё время уходит. Я рада, что успела сказать тебе правду. — Я пришлю лекаря... — Не надо, — перебила она. — Останься. Побудь со мной. Недолго. Я осталась. Сидела рядом, держала её за руку, слушала её дыхание — тихое, прерывистое. — Фериде, — прошептала она. — Ты — ласточка. Ласточки не умирают в клетках. Помни. — Помню, — я сжала её руку. — Не бойся летать, — она закрыла глаза. — Даже если ветер сильный. — Не буду. — Хорошо, — она улыбнулась в последний раз. — Хорошо... Она замолчала. Её рука обмякла в моей. Геверхан Султан умерла на рассвете. Я сидела рядом, не плакала. Смотрела на её лицо — спокойное, умиротворённое — и думала о том, что тайны, которые мы храним, убивают не только нас, но и тех, кто нас любит. — Прощайте, тётя, — прошептала я. Я вышла. Бали Бей ждал у ворот. — Что-то случилось? — спросил он, увидев моё лицо. — Она умерла, — ответила я. — Геверхан Султан. — Мне жаль. — Мне тоже, — я посмотрела на него. — Побудьте со мной. Пожалуйста. Он кивнул. Мы сели на скамью в саду. Молчали. Смотрели на листья, которые падали с деревьев. — Вы любили её? — спросил он наконец. — Не знаю, — я покачала головой. — Я почти не знала её. Но она была моей семьёй. — Семья — это не только те, кого знаешь, — тихо сказал он. — Это ещё и те, кто в твоей крови. — Вы мудры, Бали Бей. — Я воин, — он усмехнулся. — Воины учатся мудрости на поле боя. — И чему научили вас битвы? — Что жизнь коротка, — он посмотрел на небо. — И что не нужно бояться говорить правду. — А вы боитесь? — Боюсь, — он опустил голову. — Очень боюсь. — Чего? — Потерять тех, кто дорог, — он посмотрел на меня. — Ещё раз. Я замерла.

***

Мы пошли во дворец. Разговор остался незаконченным. Как и многое в нашей жизни. Но в тот момент — в этот единственный момент — мне было не всё равно. Потому что он был рядом. И это было важнее любых слов. Я пробыла в Манисе месяц. Проведала могилы, погуляла по садам, поговорила с Шах. Она была грустной — её муж редко бывал дома, она почти всегда была одна. — Ты скучаешь по нему? — спросила я. — По кому? — она удивилась. — По мужу. — Не знаю, — она покачала головой. — Я привыкла. Привыкание — не любовь, но оно помогает. — Как ты живёшь? — Дышу, — она улыбнулась. — Ради дочери. — Ты сильная. — Я мать, — ответила она. — Матери не имеют права быть слабыми. Я обняла её. — Приезжай в Константинополь, — сказала я. — Погостишь. — Приеду, — обещала она. Я вернулась в столицу через месяц. Бали Бей ехал впереди, я — за ним. Мы не говорили. Слова всё ещё застряли в горле. Но мне было спокойно. Потому что он был рядом.

***

Изабелла ничего не добилась от Сулеймана. Он был вежлив, но холоден. Выполнял её капризы, но не более. — Ты не любишь меня, — сказала она однажды. — Я уважаю тебя, — ответил он. — Не одно и то же. — Не одно, — согласился он. Она решилась на отчаянный шаг. Ночью, когда дворец спал, она выскользнула из комнаты, добежала до кухни, схватила нож. Она не хотела убивать. Она хотела умереть. — Прощай, мир, — прошептала она, приставляя нож к горлу. — Не надо! — крик раздался из темноты. Сулейман выбил нож из её рук, схватил за плечи. — Зачем ты это делаешь? — Я не нужна тебе, — она плакала. — Никому не нужна. — Ты нужна, — он обнял её. — Твоей семье. Твоей стране. Себе. — А тебе? — Ты мой гость, — он посмотрел на неё. — И я отвечаю за тебя. Она не знала, радоваться этому или плакать. Выбрала плакать. А Сулейман приказал усилить охрану. «Она опасна, — думал он. — Не для меня. Для себя».

***

От лица Бали Бея

Он не спал третью ночь. Сначала ему казалось, что тревога была ложной — просто напряжение после похода, просто усталость, просто бессонница, которая мучила его с тех пор, как он узнал, что Фериде — не лекарка, а султанша. Что она замужем за его другом. Но потом пришло известие: отец Армин запер её в доме. — За что? — спросил Бали Бей у соседа, который рассказал ему новость. — Вы же иноверец, — ответил тот, пожимая плечами. — А она — христианка. Отец боится, что вы опозорите семью. — Я не собирался позорить, — тихо сказал Бали Бей. — Он боится не этого, — сосед покачал головой. — Он боится, что она полюбит вас. А любовь между разными верами — грех. Бали Бей помолчал. — Грех — это убивать, — сказал он. — Грех — это предавать. Грех — это ненавидеть. А любовь... любовь не может быть грехом. — Скажите это её отцу, — сосед усмехнулся и ушёл. Бали Бей стоял у закрытых ворот дома, где жила Армин. Ставни были закрыты, дверь заперта. Где-то внутри, за толстыми стенами, она ждала. Он чувствовал это. «Что я делаю? — думал он. — Зачем я здесь? Она не Фериде. Она — другая. Но почему тогда моё сердце болит?» Он вспомнил их разговоры. Её тихий голос, её спокойные глаза, её улыбку — не яркую, не вызывающую, а светлую, как луч солнца в пасмурный день. Она слушала его. По-настоящему слушала. Не перебивала, не советовала, не пыталась спасти. Просто была рядом. Он постучал. Дверь открыл отец Армин — высокий седой мужчина с умными глазами, в которых сейчас горела злость. — Уходи, — сказал он. — Ты не нужен здесь. — Я хочу видеть Армин, — твёрдо сказал Бали Бей. — Нет. — Я требую. — Ты не имеешь права, — отец повысил голос. — Она моя дочь. Я решаю, с кем ей видеться. — Она не ваша собственность, — Бали Бей сжал кулаки. — Она человек. Она имеет право на свою жизнь. — Свою жизнь? — отец горько усмехнулся. — Какую жизнь? Жизнь с иноверцем? Жизнь в позоре? Жизнь, о которой будут шептаться за спиной? — Какая разница, что говорят? — Большая, — отец посмотрел ему в глаза. — Мы живём не в пустыне. Мы живём среди людей. И люди не простят ей, если она выберет вас. — Я не предлагал ей выбирать, — тихо сказал Бали Бей. — Вы уже выбрали друг друга, — отец покачал головой. — Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это не просто дружба. Бали Бей молчал. — Уходите, — повторил отец. — Не губите мою дочь. Он закрыл дверь. Малкочаглу остался на улице. Он смотрел на закрытые ставни и чувствовал, как внутри закипает гнев. Не на отца — на себя. На свою слабость. На свою неспособность защитить тех, кто ему дорог. Он ушёл. Но вернулся через час. И через два. И через три. Всю ночь он ходил вокруг дома, как волк вокруг клетки. На рассвете он увидел её в окне. Армин стояла у зарешёченного окна, бледная, с красными глазами. Она смотрела на него — и улыбалась. Той своей тихой, светлой улыбкой. — Уходите, — прошептала она. — Вам нельзя здесь быть. — Я не уйду, — ответил он. — Отец узнает. Он позовёт стражу. — Пусть зовёт. — Бали... — Я не уйду, — повторил он. — Пока ты не выйдешь. Она покачала головой. — Я не могу. Он запер дверь. Ключ у него. — Я выбью дверь. — Не надо, — она заплакала. — Пожалуйста. Не делайте хуже. — Хуже некуда, — он подошёл ближе. — Ты в клетке. Я снаружи. Это уже хуже некуда. Она вытерла слёзы. — Зачем вы пришли? — Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю, зачем я здесь. Но я не могу уйти. — Уходите. Прошу. — Нет. Они смотрели друг на друга через решётку. Между ними были прутья, стена, расстояние. Но Бали Бей чувствовал её — так близко, что можно было дотронуться. — Я боюсь, — прошептала Армин. — Боюсь, что он выдаст меня замуж. За другого. За того, кого я не люблю. — Я не допущу этого. — Как? — Не знаю, — он сжал кулаки. — Но не допущу. Она поверила ему. Потому что в его глазах горел тот же огонь, что и у неё в груди — огонь надежды. — Идите, — сказала она. — Отдохните. Вы не спали всю ночь. — А ты? — Я привыкла, — она улыбнулась. — Я давно не сплю. Он не ушёл. Простоял под окном до утра. А когда солнце поднялось, ушёл — не потому, что устал, а потому, что услышал шаги отца. — Ты ещё здесь? — спросил тот, открывая дверь. — Здесь, — ответил Бали Бей. — Уходи. — Я уйду, — Бали Бей посмотрел на него. — Но я вернусь. — Зачем? — За ней. Отец побледнел. — Ты не получишь её, — сказал он. — Никогда. — Посмотрим, — ответил Бали Бей. Он ушёл. Но вернулся вечером. И на следующий день. И на следующий. Каждый день он приходил к её окну. Они говорили о пустяках — о погоде, о цветах, о птицах, которые вили гнёзда под крышей. — Вы странный, — сказала она однажды. — Почему? — Вы воин. Вы убиваете людей. Но вы такой... нежный. — Я не убиваю, — он покачал головой. — Я защищаю. — Разве это не одно и то же? — Нет, — он посмотрел на неё. — Убивать легко. Защищать — трудно. — Что вы защищаете? — Империю. Друзей. Тех, кто дорог. — А меня вы защитите? — Если ты позволишь. Она молчала долго. — Позволю, — сказала она наконец. — Если вы обещаете, что не убьёте моего отца. — Обещаю. — Тогда... тогда спасите меня. Он улыбнулся — впервые за долгое время. — Спасу, — сказал он. — Клянусь. На следующий день он пришёл не один. С ним был Матракчи. — Ты уверен? — спросил художник, глядя на запертый дом. — Уверен, — ответил Бали Бей. — Это может стоить тебе карьеры. Дружбы с Ибрагимом. Всего. — Знаю. — И ты всё равно? — Всё равно. Матракчи вздохнул. — Тогда я с тобой. Они подошли к двери. — Откройте! — крикнул Бали Бей. Никто не ответил. — Я сказал, откройте! Тишина. Бали Бей выбил дверь. Отец Армин сидел в кресле, бледный, с трясущимися руками. — Ты... ты не имеешь права... — Имею, — Бали Бей подошёл к нему. — Вы заперли свою дочь. Это незаконно. — Она моя дочь! — Она человек, — Бали Бей посмотрел на него. — И она имеет право на свободу. — Ты убьёшь меня? — Я обещал ей, что не трону вас, — Бали Бей покачал головой. — И я держу обещания. Он прошёл в комнату Армин. Она стояла у окна, бледная, с красными глазами. Но в её взгляде горела надежда. — Вы пришли, — прошептала она. — Пришёл, — он подал ей руку. — Пойдём. — Куда? — Ко мне. К Матракчи. Куда угодно. Только не здесь. Она взяла его руку. — А отец? — Отец останется здесь. Жить. Страдать. Думать. — Он будет один. — Это его выбор, — твёрдо сказал Бали Бей. — Он выбрал веру, а не тебя. Армин заплакала. — Я люблю его, — прошептала она. — Несмотря ни на что. — Я знаю, — он обнял её. — Но ты должна жить своей жизнью. Не его. Она кивнула. Они вышли. Отец смотрел им вслед, но ничего не сказал. Только слёзы текли по его щекам.

***

Бали Бей привёл Армин к Матракчи. — Она останется здесь, — сказал он. — Пока я не решу, что делать. — А что ты решишь? — спросил Матракчи. — Не знаю, — Бали Бей посмотрел на Армин. — Но я буду рядом. Она улыбнулась. — Этого достаточно. Бали Бей вышел. В голове кружились мысли. Он сел на скамью, закрыл лицо руками. «Она смотрит на меня так, будто я — её спасение. А я — никто. Просто воин. Просто друг. Просто человек, который не может забыть прошлое». Он не знал, что делать. Но знал одно: он не оставит Армин. Потому что она заслуживает счастья. Как и он. Как и Фериде. Как и все они. Только счастье — разное. И у каждого — своё.

***

От лица Ибрагима

Он стоял на холме, глядя на войска Календера. Их было много. Слишком много. Тысячи воинов с горящими факелами и острыми саблями, готовые умереть за свою веру, за своего предводителя, за свою правду. Ветер доносил запах конского пота, железа и страха. Ибрагим сжал поводья так, что побелели костяшки. — Великий визирь, — его помощник подъехал ближе. — Мы не победим в открытом бою. Их втрое больше. — Я вижу, — ответил Ибрагим, не отрывая взгляда от врага. — Но мы не будем сражаться в открытую. — Что вы предлагаете? — Хитрость, — Ибрагим повернулся к нему. — Мы ударим ночью. Когда они спят. Когда не ждут. Разделим войско на три части. Первая зайдёт с тыла, вторая — с флангов. Третья останется в засаде. — А вы? — Я поведу первую, — твёрдо сказал Ибрагим. — Ту, что с тыла. — Но это опасно! Вы — великий визирь. Вы не должны рисковать... — Я — воин, — перебил Ибрагим. — И я делаю то, что должен. Готовьте людей. Выступаем через час. Он спустился с холма. Ночь была тёмной, безлунной — такой, в которой легко спрятаться и легко убить. Ибрагим вёл свой отряд через лес, стараясь не шуметь. Каждый шаг, каждый вздох — всё было под контролем. «Фериде, — подумал он. — Что ты сейчас делаешь? Спишь? Думаешь обо мне?» Он отогнал мысли. Сейчас не время для нежности. Сейчас время для войны. Лагерь Календера был плохо охраняем — предводитель не ждал нападения. Ибрагим подал сигнал. Первый удар был сокрушительным. Янычары ворвались в лагерь, рубя спящих врагов. Крики, стоны, звон сабель — всё смешалось в кровавую какофонию. — Не щадить никого! — крикнул Ибрагим, разя одним ударом двух воинов. Битва длилась несколько часов. К рассвету лагерь Календера был разгромлен. Сам предводитель пытался бежать, но его схватили и привели к Ибрагиму. — Ты умрёшь, — сказал он Ибрагиму. — Возможно, — ответил Ибрагим, глядя на него. — Но не сегодня. И не от твоей руки. — Аллах покарает тебя за твои злодеяния! — Аллах на стороне тех, кто защищает свою землю, — холодно сказал Ибрагим. — Уведите его. Пусть ответит перед султаном. Восстание было подавлено. Ибрагим вернулся в лагерь, шатаясь от усталости. Ноги не слушались, голова кружилась. Он сел на походную кровать, и только тогда понял, что его бьёт озноб. — Великий визирь, — подбежал лекарь. — У вас жар! — Жар? — Ибрагим провёл рукой по лбу — он был горячим. — Это ничего. Просто усталость. — Нет, — лекарь покачал головой, ощупывая его шею. — У вас сильное воспаление. Возможно, от старой раны. — Лечите, — приказал Ибрагим. — Мне нужно вернуться в Стамбул. — Вы не поедете в таком состоянии, — возразил лекарь. — Умрёте в дороге. — Я поеду, — твёрдо сказал Ибрагим. — И вернусь. Он не мог оставаться здесь. Фериде была одна. — Подготовьте карету, — сказал он. — Мы выезжаем через час. Лекарь вздохнул, но спорить не стал. Они выехали на рассвете. Ибрагим лежал в карете, глядя в потолок, и считал километры. Каждый толчок колёс отдавался болью во всём теле, но он терпел. Он всегда терпел. «Фериде, — думал он. — Я еду к тебе.» В Стамбул он въехал через три дня. Бледный, исхудавший, с горящими глазами. Его встретили во дворце, помогли дойти до покоев. — Великий визирь! — слуги бегали вокруг, не зная, как помочь. — Позвать лекаря? — Уже позвали, — ответил Ибрагим, падая на кровать. Лекарь пришёл. Осмотрел, пощупал пульс, покачал головой. — У вас заражение крови, — сказал он. — Если не лечить, умрёте. — Лечите, — приказал Ибрагим. — Нужно делать кровопускание. Принимать травы. Много трав. — Делайте что хотите. Только поставьте меня на ноги. Лекарь сделал кровопускание. Ибрагим потерял сознание — и провалился в темноту, полную кошмаров. Ему снилась Фериде. Она стояла на берегу, в белом платье, с распущенными волосами, и смотрела на него. — Ибрагим, — говорила она. — Ты вернулся. — Вернулся, — отвечал он. — Я всегда возвращаюсь к тебе. — А я не жду. — Знаю. — Тогда зачем ты здесь? — Чтобы смотреть на тебя. Чтобы дышать тобой. Чтобы помнить, что ты есть. Она улыбалась — той улыбкой, которую он никогда не видел наяву. — Ты странный, — говорила она. — Я любящий, — отвечал он. Она исчезала. А он просыпался в холодном поту.

***

От лица Фериде

По пути я заехала к Хатидже, а когда вернулась в свой дворец встретили меня тревожные новости: великий визирь болен, жар не спадает, лекари не знают, что делать. — Где он? — спросила я у Мелике. — В своих покоях, госпожа. Никого не впускает. Я рассердилась. На то, что была далеко, когда Ибрагим нуждался во мне. Я пошла к покоям Ибрагима. Быстро, почти бегом. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь была открыта. Я вошла. И замерла. Нигяр-калфа стояла у кровати Ибрагима, поправляя одеяло. Её лицо было красным, руки дрожали. Она что-то шептала ему — тихо, нежно, как любовница. — Что ты здесь делаешь? — спросила я ледяным голосом. Она вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнул страх. — Госпожа... я принесла лекарство. — Лекарство? — я подошла ближе. — Ибрагим-паша спит. Лекарство ему не нужно. — Врач сказал... — Я говорила с врачом, — перебила я. — Он сказал, что Ибрагиму нужен покой. И только покой. — Я... — Ты уйдёшь сейчас же, — я посмотрела ей в глаза. — И больше никогда не переступишь порог этой комнаты. Поняла? — Госпожа... — Я сказала: поняла? Она опустила голову. — Поняла, госпожа. — Уйди. Она выбежала, чуть не сбив с ног Мелике. Я осталась одна с Ибрагимом. Он лежал на кровати, бледный, потный, с тёмными кругами под глазами. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Ибрагим, — я села рядом, взяла его за руку. — Ты слышишь меня? Он не ответил. Бредил. Звал Фериде. Меня. — Я здесь, — я сжала его руку. — Я рядом. Он успокоился. Его дыхание стало ровнее. Я сидела так долго — час, два, три. Смотрела на его лицо, на его руки, на его грудь, которая медленно поднималась и опускалась. Я вспомнила нашу первую встречу. Он был мальчишкой-слугой, которого купила Валиде для Сулеймана. А я была девчонкой, которая сбегала из дворца, чтобы подышать свободой. Мы не замечали друг друга. Потом — заметили. Потом — подружились. Потом — он влюбился. «А я? — думала я. — Я никогда не замечала его чувств. Я принимала его заботу как должное. Я не думала, что ему больно». Я погладила его по голове. — Прости меня, — прошептала я. — Прости, что не могу ответить. Прости, что не люблю. Прости, что не стала той женой, которую ты заслуживаешь. Он застонал во сне. — Фериде... — прошептал он. — Не уходи... — Не уйду, — я поцеловала его в лоб. — Обещаю. Утром ему стало лучше. Он открыл глаза, увидел меня, удивился. — Ты здесь? — прошептал он. — Здесь, — ответила я. — Я всю ночь просидела с тобой. — Зачем? — Потому что ты мой муж, — я посмотрела на него. — Потому что я забочусь о тебе. Потому что ты нужен мне. — Нужен? — он не поверил. — Нужен, — я взяла его за руку. — Ты — моя семья. Единственная. По его щеке покатилась одинокая слеза. Я не вытерла его слёзу. — Отдыхай, — сказала я. — Я пришлю лекаря. — Фериде... — Что? — Спасибо, — он сжал мою руку. — За то, что ты есть. — Не за что, — я встала. — Я вернусь вечером. Я вышла и пошла в свои покои. В голове кружились мысли о Нигяр-калфе, об Ибрагиме, о Бали Бее. Я села у окна, смотрела на сад и думала. О жизни. О любви. О судьбе. Которая, кажется, решила надо мной посмеяться. Вечером я снова пришла к Ибрагиму. Он был бледнее, чем утром, но уже сидел на постели, опираясь на подушки. — Тебе лучше? — спросила я. — Лучше, — он кивнул. — Врач сказал, что кризис миновал. — Слава Аллаху. Мы помолчали. — Нигяр-калфа... — начал он. — Не надо, — перебила я. — Я не хочу говорить о ней. Он взял меня за руку. — Фериде, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Если бы я мог выбирать заново... я выбрал бы тебя снова. — Зачем? — Потому что ты — моя жизнь, — он сжал мою руку. — Даже если ты не любишь меня. Я не знала, что ответить. Вместо этого я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Спи, — сказала я. — Завтра новый день. — Ты вернёшься? — Вернусь. Я вышла. В коридоре меня ждал Бали Бей. — Госпожа, — сказал он. — Как он? — Лучше, — ответила я. — Кризис миновал. — А вы? — Я? — я посмотрела на него. — Я жива. Как всегда. — Вы устали. — Я всегда устаю, когда возвращаюсь во дворец. — Здесь неспокойно. — Здесь никогда не бывает спокойно, — я покачала головой. Он не ответил. Я ушла. А он остался стоять в коридоре, глядя мне вслед. Ибрагим поправлялся. А я всё думала о Бали Бее. И о том, что, наверное, никогда не смогу его забыть.

***

Валиде решила напомнить Хюррем правила гарема. — Мы устраиваем праздник, — сказала она. — Почётной гостьей будет Изабелла. — Зачем? — спросила Хюррем. — Чтобы ты знала своё место, — ответила Валиде. — Ты — не единственная женщина в жизни султана. Праздник был пышным. Изабелла сидела рядом с Сулейманом, улыбалась, принимала комплименты. Хюррем сидела в другом конце стола, бледная, с каменным лицом. — Держись, — прошептала я. — Держусь, — ответила она. — Но не знаю, как долго выдержу. — Выдержишь, — я взяла её за руку. — Ты сильная. — Я устала быть сильной, — она посмотрела на меня. — Я хочу быть слабой. Хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. Он не обнял. Не сказал. Она ушла с праздника одна. А я осталась. Смотрела на Сулеймана, на Изабеллу, на Валиде — и чувствовала, как внутри закипает гнев. «Вы все играете, — думала я. — Играете в любовь, в власть, в преданность». Я встала и вышла.

***

Ночь была тёмной, безлунной — такой, в которой легко прятать слёзы и тяжело дышать. Я сидела в своих покоях, перебирала старые письма — те, что уцелели после пожара. Пальцы дрожали. Бумага была жёсткой, пожелтевшей, но буквы — его буквы — всё ещё можно было разобрать. «Птенчик, я скучаю. Каждую ночь я смотрю на луну и представляю, что ты тоже смотришь на неё...» Я прижала письмо к груди, закрыла глаза. Перед внутренним взором возникло его лицо — Бали Бея. Острые скулы, тёмные глаза, шрам на брови. Его улыбка — та, которую он дарил только мне. — Госпожа, — голос Мелике вырвал меня из забытья. — Ибрагим-паша просит принять его. — Сейчас? — я удивилась. — Уже поздно. — Он говорит, что это важно. Я спрятала письма в шкатулку, кивнула. — Пусть войдёт. Дверь открылась. Ибрагим вошёл медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он был бледен, осунувшимся, под глазами залегли тени. Одет в простую рубашку, без кафтана, без сабли. Он выглядел не как великий визирь, не как грозный военачальник — а как простой смертный, уставший от жизни. — Фериде, — сказал он и опустился на колени. Я встала, подошла к нему. — Что ты делаешь? Встань! — Не могу, — он покачал головой. — Я должен... я должен сказать тебе... — Что? Он молчал долго. Потом закрыл лицо руками. — Я больше не нужен ему, — прошептал он. — Сулейман... он отвернулся от меня. — Что ты говоришь? — я опустилась рядом, взяла его за руки. — Ты — его друг. Его брат. Его великий визирь. — Был, — он поднял на меня глаза — красные, влажные. — А теперь... теперь он смотрит на меня иначе. Говорит иначе. Думает иначе. — Ты воображаешь... — Нет, — он покачал головой. — Я знаю. Помнишь покушение? Когда Бали Бей спас его? Я замерла. Бали Бей. Его имя обожгло меня, как калёное железо. — Помню, — выдавила я. — Сулейман считает, что это я виноват. Что я недосмотрел. Что моя разведка провалилась. Что я... что я предал его. — Это неправда. — Правда или нет — не важно, — он опустил голову. — Важно то, что он больше не доверяет мне. Бали Бей теперь ближе к нему, чем я. Бали Бей спас его. Бали Бей — герой. А я... я никто. — Ты не никто, — я сжала его руки. — Ты — Ибрагим-паша. Великий визирь Османской империи. Ты — мой муж. — Твой муж, — он горько усмехнулся. — Который не может защитить даже собственную жену. — Ты защищаешь меня. Всегда. — Недостаточно, — он покачал головой. — Ибрагим... — Я знаю, что ты не любишь меня, — он посмотрел на меня. — Я знаю, что этот брак — ошибка. Но я не могу... не могу тебя отпустить. — Я не прошу отпускать, — тихо сказала я. — Тогда что ты просишь? — Не знаю, — я покачала головой. — Я сама не знаю, чего хочу. Он лег на мои колени, закрыл глаза. Его тело дрожало — от болезни, от усталости, от отчаяния. — Мне страшно, Фериде, — прошептал он. — Я боюсь, что он убьёт меня. Как убивал тех, кто был ему неугоден. Я боюсь, что не увижу, как ты станешь счастливой. Я боюсь, что умру один. — Ты не один, — я гладила его по голове. — Я с тобой. — Ты с ним, — он открыл глаза. — В мыслях. В сердце. В душе. Я не ответила. Что я могла сказать? Что это неправда? Было бы ложью. Что это правда? Было бы жестоко. — Я знаю, ты думаешь, — сказал он. — Ты думаешь о нём каждую ночь. Ты зовёшь его во сне. — Прости, — прошептала я. — Не надо, — он покачал головой. — Я не виню тебя. Я виню себя. — Себя? За что? — За то, что не смог стать им, — он посмотрел на меня. — За то, что не смог зажечь в тебе тот же огонь, что он. Мы сидели так долго — я на полу, он на моих коленях — и молчали. Тишина была тяжёлой, как свинец, но в ней было что-то успокаивающее. — Он герой, — Ибрагим открыл глаза. — А я... я никто. Он пользуется доверием Сулеймана. Большим, чем я. — Это пройдёт. — Не пройдёт, — он покачал головой. — Сулейман не прощает ошибок. А я ошибся. Дважды. — Все ошибаются. — Не все теряют доверие султана. Мы сидели молча, глядя на звёзды за окном. — Ибрагим, — сказала я. — Да? — Прости меня, — прошептала я. — Прости, что до сих пор не стала твоей женой. — Ты моя жена, — он удивился. — По бумаге, — я покачала головой. — Не по духу. Не по сердцу. — Фериде... — Я пыталась, — перебила я. — Я пыталась полюбить тебя. Пыталась забыть его. Пыталась стать той, кем ты хочешь меня видеть. — Ты не должна пытаться, — он взял меня за лицо, заставил смотреть на себя. — Ты должна быть собой. Той, которую я полюбил. Дикой, своевольной, свободной. — Я больше не свободна, — я покачала головой. — Я в клетке. — Ты всегда свободна, — он посмотрел мне в глаза. — Просто иногда забываешь об этом. — Помоги мне вспомнить, — прошептала я. — Как? — Будь рядом, — я взяла его за руку. — Просто будь рядом. — Я всегда рядом. — Знаю, — я улыбнулась — впервые за долгое время искренне. — Спасибо. Он улыбнулся в ответ. Мы смотрели на звёзды, и в тот момент — в этот единственный момент — мне показалось, что всё будет хорошо. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Когда боль утихнет. Когда прошлое перестанет мучить. Когда мы научимся прощать. Друг друга. Себя. Жизнь. Утром он ушёл. Я осталась одна. Смотрела на пустое место, где он лежал.