Ласточка

На следующий день после того, как Ибрагим ушёл от меня, я решила пойти к Сулейману. Не как сестра — как женщина, которая устала смотреть, как рушится её семья. Дворец Топкапы встретил меня привычной суетой. Служанки бегали с подносами, евнухи отдавали приказы, наложницы шептались в углах. Я шла по коридорам, и каждый шаг давался мне с трудом. Не потому, что я боялась — потому что знала: этот разговор может изменить всё. У дверей покоев султана меня встретил Сюмбюль-ага. Его круглое лицо было озабоченным. — Фериде Султан, — он поклонился. — Повелитель занят. К нему приехали послы из Венеции. — Я подожду, — сказала я. — Но... — Я подожду, Сюмбюль-ага, — повторила я твёрдо. — Это важно. Он вздохнул, но спорить не стал. В гареме все знали, что я не люблю, когда мне перечат. — Проходите, госпожа. Я доложу о вас. Я вошла в приёмную. Села на тахту, сложила руки на коленях. Ждала. Стены Топкапы помнили многое. Они помнили мой смех, когда я бегала здесь ребёнком. Помнили слёзы, когда умер отец. Помнили страх, когда янычары осаждали дворец. Помнили боль, когда я потеряла ребёнка. — Фериде? — голос Сюмбюль-аги вырвал меня из забытья. — Повелитель примет вас. — Спасибо, — я встала, поправила платье и вошла. Сулейман сидел за столом, заваленным картами и письмами. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени. Война, политика, интриги — всё это высасывало из него силы. — Повелитель, — я поклонилась, входя. — Фериде, — он поднял голову. — Ты одна? Где Ибрагим? — Ибрагим болен, — ответила я. — Я пришла поговорить с вами. О нём. — О нём? — Сулейман отложил перо. — Что случилось? Я подошла ближе, села на стул напротив. Не на тахту — на стул. Так, чтобы он видел мои глаза. Я подошла ближе, села на стул напротив. Не на тахту — на стул. Ближе. Так, чтобы он видел мои глаза. Так, чтобы не мог отвести взгляд. — Ты отдалился от него, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты больше не доверяешь ему, как раньше. Я вижу. Ибрагим видит. Ты стал холоден с ним. Сулейман замолчал. Отвернулся к окну, но шторы были задёрнуты, и он смотрел в никуда. — Ты боишься, что он предаст тебя? — спросила я. — Или ты просто забыл, кто он для тебя? — Я не забыл, — тихо сказал он. — А я не узнаю тебя, брат, — я впервые за долгое время назвала его братом, и он вздрогнул. Его плечи напряглись, пальцы сжали подлокотники кресла. — Брат, — повторил он, пробуя слово на вкус, как старое вино, которое пили в юности. — Давно ты меня так не называла. — Давно, — я кивнула. — Ты стал султаном. Повелителем. Тем, кто отдаёт приказы и ждёт подчинения. — Я — султан. Я не могу быть просто братом. — он посмотрел на меня. — Я не прошу быть просто братом, — я покачала головой. — Я прошу не забывать, что кроме империи у тебя есть семья. Что кроме врагов у тебя есть друзья. Он молчал. — Ты всегда говорил, что ты сторонник любви, что ты её верный раб, — продолжала я, и мой голос дрожал от волнения. — Ты клялся, что никогда не станешь как отец. А теперь? Ты отворачиваешься от друга, который был с тобой с самого детства. Ибрагим прошёл с тобой путь от неопытного шехзаде до великого султана. Он делил с тобой хлеб и кров. Он рисковал жизнью ради тебя. Он был твоей правой рукой, твоими глазами, твоими ушами. Он был твоим братом, когда ты нуждался в брате. Он был твоим другом, когда ты нуждался в друге. Он был твоим слугой, когда ты нуждался в слуге. Я перевела дух. В горле пересохло, но я не могла остановиться. — А теперь... теперь ты видишь в нём врага, — я покачала головой. — Ты подозреваешь его в предательстве. Ты ищешь в его действиях скрытый смысл. Ты боишься, что он займёт твоё место. — Я не боюсь, — тихо сказал Сулейман. — Боишься, — я посмотрела ему в глаза. — Ты боишься, как боялся отец. Ты стал таким же, как он. Ты во всех видишь врага. — Не смей сравнивать меня с ним! — крикнул Сулейман, ударив кулаком по столу. Карты разлетелись, кубок упал, разливая шербет по пергаментам. — Кто ты теперь, брат? Где тот Сулейман, который смеялся со мной в саду? — Фериде, уходи. Уходи пока я не позвал стражу, — тихо сказал Сулейман, опуская голову. — Прекрати это безумие пока не стало слишком поздно. — Поздно? — он поднял голову. В его глазах была боль — такая же, как у Ибрагима. Такая же, как у меня. — Что ты имеешь в виду? — Ибрагим сказал мне, что боится, — я сжала кулаки. — Боится, что ты убьёшь его. Как убивал тех, кто был тебе неугоден. — Я никогда не убивал невинных. — А тех, кто был виноват? — спросила я. — Ты уверен, что все они были виноваты? Сулейман замолчал. — Прощай, брат. — Прощай, сестра. Я вышла. В коридоре меня душили слёзы. Я не плакала — я была сильной. Но внутри всё горело. Я прислонилась к стене, закрыла глаза, глубоко вздохнула.

***

Я приехала к Хатидже в тот же вечер. Она сидела в саду, на скамейке, укутанная в тёплую шаль. Её лицо светилось — не той призрачной красотой, которая была раньше, а настоящей, живой. — Ты выглядишь счастливой, — сказала я, садясь рядом. — Я счастлива, — ответила она, и в её голосе не было привычной грусти. — Что случилось? Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла мою руку и положила себе на живот. — Я беременна, — прошептала она. — Что? — я не поверила своим ушам. — Беременна, — повторила она. — От Мехмеда. — Хатидже... — Я знаю, что ты хочешь сказать, — перебила она. — Я знала, что не люблю его. Но он... он ждал. Он терпел. Он любил меня так, что я не могла не ответить. — Ты любишь его? — спросила я. — Да, — она улыбнулась. — По-настоящему. Я обняла её. — Я так рада за тебя, — прошептала я. — Так рада. — А ты? — она отстранилась. — Ты счастлива? — Я учусь быть счастливой, — честно ответила я. — С Ибрагимом? — С ним, — я кивнула. — Я решила стать его женой. По-настоящему. — Это правда? — Правда, — я сжала её руку. — Хватит бегать от прошлого. Пора строить будущее. Мы сидели в саду, пока не стемнело. Говорили о детях, о мужьях, о жизни. Хатидже смеялась — впервые за долгое время искренне.

***

Валиде сидела в своих покоях, смотрела на старый портрет — маленькая Фериде, три года, с чёрными кудрями и голубыми глазами. Девочка улыбалась, держа в руках куклу, которую сшила для неё одна из служанок. «Почему ты не такая, как была? — думала Валиде. — Почему ты стала холодной, чужой, далёкой?» Она вспомнила тот день — день имянаречения. Фериде родилась в Рамадан, в тот самый день, когда султан Селим должен был быть рядом. Но его не было. Он пришёл только через два дня. А она, Айше-Хавса, держала на руках маленькое дитя и боялась, что муж не примет девочку. Но он принял. Он улыбнулся. Он назвал её Фериде. — Матушка, — раздался голос Фериде из дверей. — Вы звали меня? Валиде вздрогнула, вытерла слёзы. — Входи, дочка, — сказала она. Фериде вошла, села на стул напротив. Её лицо было спокойным, но в глазах — лёд. — Я вспоминала тебя маленькой, — сказала Валиде. — Ты не плакала, когда тебя держали чужие. Спала спокойно. Тихо. — Я помню, — холодно ответила Фериде. — Ты звала меня «мама». Ты обнимала меня. Ты говорила, что я самая лучшая. — Вы были, — Фериде покачала головой. — Но вы изменились. — Я не менялась, — Валиде заплакала. — Это мир изменился. — Я прощаю вас, — перебила Фериде. — Прощаю за всё. Но я не могу забыть. Не могу вернуться в прошлое. — Я понимаю, — Валиде вытерла слёзы. – Хорошего вечера. Валиде осталась одна. Смотрела на портрет маленькой Фериде и плакала. «Прости меня, дочка, — думала она».

***

Хюррем ждала меня в саду. — Ты долго, — сказала она, когда я села рядом. — Разговаривала с матерью, — ответила я. — Как дети? — Растут, — Хюррем засмеялась. — Мехмед вчера разбил вазу. Михримах спряталась от учителя. — А Селим? — Селим спит, — она покачала головой. — Слава Аллаху. — Ты счастлива? — Да, — она посмотрела на меня. — Несмотря на Изабеллу. Несмотря на Валиде. Несмотря на всё.

***

В городе появилась чума. Сначала один случай. Потом два. Потом десять. Люди умирали быстро, мучительно. Валиде приказала закрыть ворота дворца, никого не впускать и не выпускать. — Мы будем в безопасности, — сказала она. — Если будем соблюдать правила. — Чума не выбирает, — ответила Хюррем. — Она приходит туда, где её не ждут. — Не каркай, — одёрнула её Валиде. — Я просто говорю правду. Я стояла у окна, смотрела на город, который дымился — не от пожаров, от страха. Во внешней политике тоже было неспокойно. — Габсбурги не воспринимают Запольяи в качестве короля Венгрии, — сказал Ибрагим, когда я навестила его. — Что будет делать Сулейман? — спросила я. — Он уже отдал приказ, — Ибрагим посмотрел на меня. — Бали Бей лично возложит корону на Яноша. Моё сердце пропустило удар. — Бали Бей? — переспросила я. — Да, — Ибрагим кивнул. — Он пользуется доверием султана. Он поедет в Венгрию. — А ты? — спросила я. — А я останусь здесь, — он опустил голову. — Как всегда. Я взяла его за руку. — Ты нужен здесь, — сказала я. — Мне. Империи. — Я знаю, — он сжал мою руку. — Но иногда мне кажется, что я никто. — Ты не никто, — твёрдо сказала я. — Ты — мой муж. Ты — великий визирь. Ты — друг султана. Не забывай об этом. — Постараюсь, — он улыбнулся — грустно, устало. — Я помогу тебе вспомнить, — я поцеловала его в лоб. — Обещаю.

***

Нигяр-калфа пришла к Ибрагиму вечером. Он лежал на кровати, усталый, разбитый. Жар прошёл, но слабость осталась. Она вошла тихо, поставила на стол поднос с едой. — Великий визирь, — сказала она. — Вам нужно поесть. — Не хочется, — ответил он. — Вы должны, — она подошла ближе. — лекарь сказал. — Лекарь много говорит, — он отвернулся. — Ибрагим-паша... — Оставь меня, — перебил он. Она не ушла. Села на край кровати, взяла его за руку. — Я знаю, что вы страдаете, — тихо сказала она. — Я знаю, что госпожа Фериде не любит вас. Я знаю, что вы одиноки. — Что ты знаешь? — он повернулся к ней. — Я знаю, что такое одиночество, — она посмотрела на него. — Я знаю, что такое любить и не быть любимой. — Нигяр... Она наклонилась и поцеловала его. Ибрагим замер. Её губы были мягкими, тёплыми, чужими. Он хотел отстраниться — но не мог. Слабость, одиночество, боль — всё смешалось в один ком. Он поцеловал её в ответ. Но сразу же оттолкнул. — Нет, — прошептал он. — Не надо. Это ошибка. — Ибрагим-паша... — Уйди, — он отвернулся. — Пожалуйста. Уйди. Нигяр-калфа выбежала, рыдая. Ибрагим закрыл лицо руками. Он не спал всю ночь. Корил себя. Ненавидел себя. Проклинал свою слабость.

***

Матракчи пришёл ко мне на следующий день. — Госпожа, — сказал он, кланяясь. — Вы звали? — Звала, — я указала на стул. — Садись. Он сел. — Я хочу поговорить с тобой, — сказала я. — Как с другом. — Я слушаю, госпожа. — Расскажи мне о Бали Бее, — я смотрела на него. — О его жизни. О его друзьях. О его... любви. Матракчи удивился. — Почему вы спрашиваете? — Потому что я хочу знать, — я подалась вперёд. Матракчи помолчал. — Он не знал, кто вы, — сказал он. — Он думал, что вы простая лекарка. — Я знаю, — я кивнула. — И теперь я хочу знать, как он живёт. Счастлив ли. — Он пытается быть счастливым, — Матракчи вздохнул. — Он ухаживает за одной девушкой. Армин. Моё сердце пропустило удар. — Армин? — переспросила я. — Да, — он кивнул. — Он спас её от отца. Она живёт у меня. Они... они любят друг друга. Я сжала кулаки. — Он любит её? — спросила я. — Думаю, да, — Матракчи посмотрел на меня. — Он не говорит об этом, но я вижу. Он изменился. Стал мягче. Спокойнее. — Я рада за него, — выдавила я. — Вы не рады, — тихо сказал Матракчи. — Почему? — Потому что вы всё ещё любите его, — он взял меня за руку. — Это не важно, — я выдернула руку. — Важно, что он счастлив. — А вы? — Я буду счастлива, — я посмотрела на него. — С Ибрагимом. Спасибо за разговор, Матракчи. Ты свободен. Он поклонился и вышел. Я осталась одна. «Он любит другую, — думала я. — Он счастлив. А я... я должна отпустить его. Окончательно. Бесповоротно». Я сжала кулаки.

***

Бали Бей пришёл к Армин вечером. — Я должен уехать, — сказал он. — По приказу султана. — Надолго? — спросила она. — Не знаю, — он покачал головой. Она заплакала. — Не плачь, — он обнял её. — Я вернусь. — Не обещай, — она вытерла слёзы. — Обещания больно нарушать. — Я не нарушу, — он сжал её плечи. — Я клянусь. — Тогда... тогда возьми меня с собой, — прошептала она. — Не могу, — он покачал головой. — Там опасно. — А здесь безопасно? — Здесь есть Матракчи. Он защитит тебя. — Мне нужен ты, — она взяла его за руки. — Только ты. — Я вернусь, — повторил он. — Обещаю. Она поверила. — Тогда... тогда я буду ждать, — сказала она. — Всегда. — Спасибо, — он поцеловал её в лоб. Они сидели до рассвета, держась за руки. А утром он уехал. Она осталась. С надеждой. Которая, возможно, никогда не сбудется.

***

Бали Бей пришёл во дворец Фериде за документами. Ибрагима не было — он уехал в Эдирне по делам, оставив меня одну в большом, холодном доме, где каждая комната хранила память о наших с ним ночах — сначала холодных, чужих, а теперь... теперь тёплых, полных надежды. Мелике сказала, что госпожа в саду. И он вышел в сад. Я стояла у фонтана, смотрела на воду, которая струилась из каменных амфор, падала вниз, разбивалась на тысячи брызг. Вода была как жизнь — течёт, не останавливается, не ждёт. Я услышала его шаги раньше, чем увидела. Твёрдые, уверенные, знакомые до боли. Сколько ночей я провела, прислушиваясь к этим шагам. Сколько раз я выбегала навстречу, забыв о правилах, о страхе, о дворце. Сколько раз... — Госпожа, — сказал он, подходя. Я обернулась. Моё сердце, которое я так старательно учила не биться ради него, снова пропустило удар. Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в тёмном кафтане, с мечом на поясе. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких — я видела ту же боль, что и в своих. — Бали Бей, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Вы пришли за документами? — Да, — он кивнул. — Ибрагим-паша велел... — Я знаю. Они в моих покоях. Я принесу. — Не стоит, — он покачал головой. — Я подожду здесь. — Как хотите, — я села на скамью, жестом приглашая его сесть напротив. Он помедлил, потом сел. Мы молчали. Тишина была тяжёлой, как свинец, но в ней было что-то успокаивающее. Может быть, потому что мы оба знали: слова не нужны. Всё уже сказано. Всё уже понято. Осталась только боль, которую нельзя вылечить разговорами. — Матракчи рассказал мне о вас, — сказала я, глядя на воду в пруде, чтобы не смотреть на него. — Об Армин. Я почувствовала, как он напрягся. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Но голос остался спокойным. — Вы злились? — спросил он, и в его голосе послышалось что-то, чего я не могла разобрать. Страх? Надежда? Или просто вежливость? — Нет, — я покачала головой. — Я рада за вас. Правда. — Правда? — он усмехнулся, но в усмешке не было радости. Только горечь. — Правда, — повторила я твёрже, чем чувствовала. — Ты заслуживаешь счастья, Бали. Он вздрогнул от того, как я произнесла его имя. Без титула. Без расстояния. Просто Бали. Как тогда, на берегу. Как в те ночи, когда мы были только мы — не султанша и воин, не сестра султана и охранник, а просто мужчина и женщина, которые любили друг друга. — Ты тоже, — тихо сказал он. — У меня есть надежда, — я улыбнулась — грустно, призрачно. — Надежда на то, что Ибрагим станет моей семьёй. — Ты любишь его? — спросил он, вставая. Я молчала долго. Смотрела на небо, на облака, на птиц, которые летели куда-то на юг. Свободные. Непривязанные. Счастливые. – Не знаю. А ты любишь Армин? — спросила я. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Я смотрела на него — на его лицо, на его глаза, на его руки, которые он сжимал в кулаки, — и ждала. Он смотрел на меня. В его глазах боролись чувства — любовь, боль, отчаяние, надежда. Он хотел сказать «нет». Я видела. Но он не мог. — Да, — сказал он. — Люблю. Мир рухнул. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце упало куда-то вниз, разбиваясь на тысячи осколков. Я слышала, как они звенят, падая на мраморный пол. Слышала, как кровь отливает от лица. Слышала, как где-то далеко кричит птица — тоскливо, пронзительно. — Я рада за тебя, — выдавила я. — Правда. Я хочу сказать тебе одну вещь, — я посмотрела на него. В глаза. Прямо. Честно. В последний раз. — Не поступай с ней так же, как со мной. Он вздрогнул. — Не забывай её, — продолжала я. — Пиши ей письма. Говори, что любишь. Не жди, пока будет поздно. Не повторяй наших ошибок. — Я писал тебе, — он шагнул ко мне. — Каждую неделю. — Не важно, — я покачала головой. — Важно, что теперь у тебя есть она. Береги её. Не дай ей уйти. — Фериде... — Прощайте, Бали Бей, — я развернулась и пошла прочь. — Фериде! — крикнул он. Я продолжала уходить, не совга, не оборачиваясь. А он остался стоять в саду, глядя мне вслед, и не мог пошевелиться.

***

Я вошла в свои покои, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Слёзы текли по щекам — я не сдерживала их. Пусть текут. Пусть очищают. «Всё кончено, — думала я. — Всё. Навсегда». Я вспомнила его лицо, когда он говорил «люблю». Не мне. Другой. Той, которую спас. Той, которая ждёт. Той, которая, наверное, лучше меня. «Он будет счастлив, — сказала я себе. — Он заслуживает счастья». А я? Я заслуживаю? Не знаю. Но я попробую быть счастливой. С Ибрагимом. С тем, кто всегда был рядом. С тем, кто никогда не уйдёт. Я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — заплаканное, бледное, с красными глазами. — Ты сильная, — сказала я себе. — Ты справишься. Ты должна. Я умылась, привела себя в порядок. Надела любимое платье — синее, как небо над Босфором. Расчесала волосы, распустила их по плечам. Села у окна, стала ждать. «Ибрагим, — думала я. — Я жду тебя. Я хочу быть твоей женой. По-настоящему». Но Ибрагима не было. Он был в Эдирне. А Бали Бей — там, в саду — стоял всё ещё. Смотрел на фонтан, на воду, на птиц. Я встала, подошла к столу, взяла перо и бумагу. Написала: «Ибрагим, я скучаю. Возвращайся скорее. Я жду тебя. Твоя Фериде.» Я свернула письмо, запечатала. — Мелике! — позвала я. Служанка прибежала. — Отошли это в Эдирне, — сказала я. — Срочно. — Слушаюсь, госпожа. Она вышла. Я осталась одна. «Всё правильно, — думала я. — Всё правильно». Я вспомнила их разговор на коленях несколько дней назад. Ибрагима. Его слёзы. Его боль. Его любовь. Он сидел на полу, положив голову мне на колени, и плакал, как ребёнок. Плакал о том, что Сулейман отвернулся от него. Плакал о том, что я не люблю его. Плакал о том, что он один. «Я не отвечала ему, — думала я. — Я была холодна. Жестока. Эгоистична. Я думала только о себе. О своей любви. О своей боли. А он... он просто был рядом». Я вспомнила когда я вернулась из Манисы, он лежал в горячке, бредил, звал меня. А я сидела у его постели, держала за руку и думала о другом. — Какая же я дура, — прошептала я. — Какая же я дура...

***

Ибрагим вернулся через день, поздно вечером. Я сидела в своих покоях, смотрела на стену и не видела ничего. «Он любит другую, — думала я. — Теперь у меня нет препятствий. Теперь я могу быть женой для Ибрагима». — Где Ибрагим? — спросила я. — В купальне, госпожа, — ответила Мелике. — Он не спал всю ночь. Говорят, что ему нужно расслабиться. — Подготовь мне полотенце. — Полотенце? — Мелике удивилась. — Зачем? — Я иду к нему, — я подошла к шкафу. — В купальню. — Госпожа! — Мелике покраснела. — Мелике, — я посмотрела на неё твёрдо. — Я решила. Сегодня я стану его женой. По-настоящему. Ты поможешь мне? Она смотрела на меня долгим взглядом. В её глазах боролись страх и радость, сомнение и надежда. — Помогу, госпожа, — сказала она наконец. — Как всегда. Я начала раздеваться. Сняла платье, осталась в одной нижней рубашке. — Вы уверены? — спросила Мелике, помогая мне. — Уверена, — ответила я. — Я никогда не была так уверена. Я сняла нижнюю рубаху. Осталась обнажённой. Мелике накинула на меня большое полотенце, закрепила на груди. — Вы прекрасны, госпожа, — сказала она. — Я знаю, — ответила я. — Жди здесь. И чтобы никто не входил. — Слушаюсь, госпожа. Я вышла. Коридор был пуст. Только свечи горели на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Я шла босиком по холодному мрамору, и каждый шаг отдавался в сердце. Я вспомнила нашу первую ночь после свадьбы. Он лежал на полу, укрывшись плащом, а я отвернулась к стене и делала вид, что сплю. Как же больно ему было тогда. Как же больно ему было все эти месяцы. А я не замечала. Не хотела замечать. — Прости меня, Ибрагим, — прошептала я. — Прости за всё. Я толкнула дверь купальни. Пар клубился, скрывая фигуру Ибрагима. Он сидел в воде, спиной ко мне, и не слышал, как я вошла. Вода была горячей, воздух — влажным. Я сделала шаг, второй, третий. Он не оборачивался. Сидел неподвижно, как статуя. Может быть, думал о чём-то. Может быть, вспоминал. — Ибрагим, — сказала я. Он вздрогнул, обернулся. Увидел меня. Его глаза расширились, лицо побледнело. — Фериде? — прошептал он. — Что ты... — Я пришла к тебе, — я подошла к краю бассейна. — Ты... ты с ума сошла! — он отвернулся, закрывая лицо руками. — Оденься! Немедленно! — Нет, — я скинула полотенце. Осталась обнажённой. Стояла перед ним, не прячась, не стыдясь. Без защиты. Без страха. — Не смотри, — прошептал он. — Пожалуйста. — Посмотри на меня, — я вошла в воду, села рядом. — Ибрагим, посмотри на меня. Он не поворачивался. Сидел, отвернувшись, с закрытыми глазами. Его плечи дрожали. — Ты дрожишь, — я дотронулась до его плеча. — Тебе холодно? — Ты... ты не должна быть здесь, — его голос срывался. — Это... это неправильно. — Почему? — я провела рукой по его спине. — Я твоя жена. Это мое право. — Ты не хочешь этого, — он покачал головой. — Ты не любишь меня. Зачем ты это делаешь? — Я хочу, — я взяла его за подбородок, заставила повернуться. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде было столько боли, столько надежды, столько любви, что у меня защемило сердце. — Ты врёшь, — прошептал он. — Не вру, — я улыбнулась. — Я никогда не была так честна. — Фериде... — Не говори ничего, — я прижала палец к его губам. — Просто будь со мной. Я начала мыть его. Медленно, нежно. — Закрой глаза, — сказала я. — Зачем? — Доверься мне. Он закрыл глаза. Я проводила руками по его плечам, по груди, по животу. Он был сильным, красивым, но внутри — раненным, сломленным, одиноким. — Ты напряжён, — сказала я. — Расслабься. — Я не могу... — Можешь, — я поцеловала его в плечо. — Я с тобой. Он выдохнул. Напряжение понемногу уходило. Его тело становилось мягче, податливее. Он открыл глаза, посмотрел на меня. Слёзы текли по его щекам — не скрывал их. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя так сильно, что готов умереть. — Не умирай, — я вытерла его слёзы. — Живи. Ради меня. Ради нас. — Нас? — Да, — я кивнула. — Нас. Он обнял меня. Крепко, до боли. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, как у птицы, которая бьётся в клетке. — Ты моя, — прошептал он. — Я твоя, — ответила я. Мы сидели в воде, обнявшись, и молчали. — Пойдём, — сказала я, вылезая из воды. Он вышел следом. Я накинула халат, он — свой. Мы пошли в мои покои. Держась за руки. Мелике уже всё подготовила — свечи, лепестки роз, шёлковые простыни. — Иди, — сказала я служанке. Мелике поклонилась и вышла. Мы остались вдвоём. — Ты красивая, — сказал Ибрагим, глядя на меня. — Ты тоже, — ответила я. — Красивый. — Я не красивый. — Ты красивый для меня, — я подошла к нему. — Это главное. Он обнял меня. Поцеловал в лоб, в щёку, в губы. Нежно, боязливо, будто боялся, что я исчезну. — Я не исчезну, — прошептала я. — Я здесь. — Обещаешь? — Обещаю. Он снял с меня халат. Посмотрел на моё тело — долго, внимательно, с благоговением. — Ты прекрасна, — повторил он. — Ты уже говорил. — Сто раз скажу. И всё равно будет мало. Я улыбнулась. Он подхватил меня на руки, отнёс на кровать. Свечи горели, отбрасывая золотые блики на стены. Я смотрела на него — на его лицо, на его руки, на его грудь — и чувствовала, как внутри загорается огонь. — Я хочу тебя, — сказала я. — А я хочу тебя, — ответил он. Он поцеловал меня в шею, в ключицы, в грудь. Его губы были жаркими, язык — настойчивым. Я выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы. Его руки гладили моё тело, везде — грудь, живот, бёдра. Его пальцы проникли внутрь, и я застонала, выгибаясь, теряя контроль. — Ты такая раскованная, — прошептал он. — Для тебя, — ответила я. — Только для тебя. — Я люблю тебя, — сказал он. Он вошёл в меня. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Я обхватила его ногами, притянула ближе. — Не останавливайся, — прошептала я. Он не останавливался. Двигался ритмично, глубоко, каждый раз касаясь того места, которое сводило меня с ума. Он дал мне всего себя. Каждый удар, каждый вздох, каждый стон — всё было для меня. — Фериде, — прошептал он, падая рядом. — Я здесь, — я прижалась к нему. — Я рядом. — Ты не уйдёшь? — Не уйду, — я поцеловала его в лоб. — Обещаю. Мы лежали в темноте, переплетённые телами. Свечи догорали. Где-то за окном кричала ночная птица. — Ибрагим, — сказала я. — Да? — Прости меня. — За что? — За всё. — Ты не виновата, — он покачал головой. — Ты просто... была не готова. — А теперь? — А теперь — готова, — он улыбнулся. — Я вижу. — Ты веришь мне? — Верю, — он поцеловал меня в губы. — Всегда буду верить. — Спасибо, — я прижалась к нему. — Спасибо, что ждал. — Я всегда буду ждать, — ответил он. — Даже если ты прогонишь. — Не прогоню, — я улыбнулась. — Обещаю. Он заснул. Я смотрела на него — на его спокойное лицо, на его расслабленные плечи, на его руки, которые обнимали меня и заснула. Впервые за долгое время — спокойно. Без кошмаров. Без сожалений. Без страха. Потому что рядом был Ибрагим. Мой муж. Моя семья. Моё будущее.

***

Хюррем устроила праздник в гареме. Наложницы танцевали, музыканты играли, служанки разносили шербет и сладости. — Ты сегодня весела, — сказала я, садясь рядом. — Я решила, что хватит грустить, — ответила Хюррем. — Жизнь продолжается. И я должна жить. Мы смотрели на танцующих наложниц, улыбались, болтали о пустяках. Впервые за долгое время — легко, свободно, как в Манисе. — Хюррем, — сказала я. — М? — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что будет, если Сулейман полюбит другую? — Каждый день, — она покачала головой. — Каждый день я думаю об этом. — И что ты чувствуешь? — Страх, — честно ответила она. — И злость. И желание уничтожить ту, кто посмеет встать между нами. — Ты готова убить? — Если понадобится, — она посмотрела на меня. — Да. Готова. Я не знала, что ответить. Вместо этого я сжала её руку.

***

Нигяр-калфа пришла к Хюррем ночью. — Госпожа, — сказала она. — Я знаю, как избавиться от Изабеллы. — Как? — Хюррем подалась вперёд. — Яд, — Нигяр-калфа понизила голос. — Медленный. Незаметный. Она умрёт через месяц, и никто не заподозрит убийства. — А если узнают? — Не узнают, — Нигяр-калфа покачала головой. — Я всё сделаю сама. — Зачем тебе это? — спросила Хюррем. — Потому что я хочу быть полезной, — ответила Нигяр-калфа. — Потому что я хочу, чтобы вы стали хасеки. — Хорошо, — Хюррем кивнула. — Делай. Нигяр-калфа поклонилась и вышла. Хюррем осталась одна. «Если это поможет, — думала она. — Если это уберёт её с моего пути. Я согласна». План провалился. Яд не успели подсыпать — Сулейман приказал усилить охрану Изабеллы. — Кто-то хочет её убить, — сказал он Хюррем. — Кто? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не знаю, — он покачал головой. — Но я найду. Хюррем побледнела. «Если он узнает, — думала она. — Если он узнает, что это была я...» Она не знала, что делать. Но знала: она найдёт выход.

***

Я пошла в сад, чтобы проветрить голову. Там, на лужайке, играли дети. Мустафа — уже двенадцатилетний юноша, серьёзный, задумчивый — сидел под деревом с книгой. Мехмед, которому исполнилось восемь, гонялся за мячом. Михримах, пятилетняя принцесса с огромными глазами и тёмными кудрями, плела венок из одуванчиков. Маленький Селим и крошечный Баязид возились на ковре в тени навеса. — Тётя! — закричала Михримах, увидев меня. — Тётя, иди к нам! Я подошла, села на траву рядом с ней. — Что ты делаешь? — спросила я. — Венок для мамы, — ответила она. — Она сегодня грустная. Я хочу её порадовать. — Она будет рада, — я погладила её по голове. — Тётя, — позвал Мехмед, подбегая. — Ты умеешь играть в лошадки. — Умею, — я улыбнулась. — Но ты меня не догонишь. — Догоню! — он побежал. Я побежала за ним. Смеялась, как в детстве, забыв о возрасте, о статусе, о боли. — Тётя быстрая! — крикнул Мехмед, запыхавшись. — А ты ловкий, — ответила я. Мустафа поднял голову от книги. — Тётя, — сказал он. — Вы не хотите почитать? — Что ты читаешь? — спросила я, садясь рядом. — История империи, — ответил он. — Отец сказал, что я должен знать прошлое, чтобы строить будущее. — Твой отец мудр, — я посмотрела на него. — А ты — похож на него. — На отца? — он удивился. — Да, — я кивнула. — Таким же серьёзным был Сулейман в твоём возрасте. — А вы? — спросил он. — Какой вы были? — Я была дикой, — я засмеялась. — Сбегала из дворца, лазала по деревьям, дразнила учителей. — И вас не наказывали? — Наказывали, — я вздохнула. — Но я не слушалась. — А теперь? — он посмотрел на меня. — А теперь я стараюсь быть хорошей, — я улыбнулась. — Не всегда получается. — Вы хорошая, — серьёзно сказал Мустафа. — Мама говорит, что вы — единственная, кто её понимает. — Твоя мама — хорошая женщина, — я взяла его за руку. — Несмотря ни на что. — Я знаю, — он кивнул. — Я люблю её. — И она любит тебя, — я поцеловала его в лоб. Михримах подбежала ко мне с венком. — Тётя, смотри! — она надела венок мне на голову. — Как красиво! — я засмеялась. Я сидела с детьми до самого вечера. Смеялась, играла, рассказывала сказки.

***

Ночь опустилась на Топкапы, как чёрное покрывало. Я сидела у окна своих покоев и смотрела на звёзды. Ибрагим ушёл час назад, пообещав вернуться утром. В доме было тихо. Слишком тихо. Я не могла заснуть. Мысли метались, как звери в клетке. Ибрагим, Сулейман, Хюррем, Бали Бей — всё смешалось в один клубок, который я не могла распутать. В дверь постучали. Три раза. Коротко. Резко. Я вздрогнула. — Кто там? — спросила я, вставая. — Госпожа, это я, Мелике, — раздался голос служанки. — Вам письмо. Я открыла дверь. Мелике стояла на пороге, бледная, с трясущимися руками. В одной руке она держала свечу, в другой — небольшой конверт из тёмной бумаги. — Кто принёс? — спросила я. — Не знаю, госпожа, — Мелике покачала головой. — Я проснулась от того, что кто-то постучал в окно. Выглянула — никого. А на подоконнике лежало это. Я взяла конверт. Бумага была грубой, незнакомой. Печати не было. Только моё имя, написанное угловатым, незнакомым почерком. «Фериде Султан». — Идите спать, Мелике, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Госпожа, может, не стоит... — Иди,— повторила я. — Я разберусь. Мелике поклонилась и ушла. Я закрыла дверь, подошла к свече. Вскрыла конверт. Внутри был один лист бумаги — тонкой, почти прозрачной. И одна фраза, написанная в центре: «То, что вы ищете, находится там, где вы его оставили. Но оно уже не то, чем кажется. Берегитесь теней прошлого». Я перечитала эти слова раз, второй, третий. Сердце колотилось где-то в горле. «То, что вы ищете...» Что я ищу? Правду? Свободу? Любовь? «Находится там, где вы его оставили...» Где я оставила правду? В Манисе? В старом флигеле Гевхерхан? Или там, где умерла моя надежда? «Берегитесь теней прошлого». Я подошла к окну. Сад был пуст. Только луна светила, освещая дорожки. И вдруг я увидела. Тень. Человеческую тень, которая двигалась между деревьями. Не спеша, крадучись. Она не была похожа на стражника — слишком легка, слишком быстра. Я прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть лицо. Но тени не было видно лица — только силуэт. Женский. Высокий. Она остановилась у фонтана, подняла руку и поманила меня пальцем. Один жест. Иди сюда. Я отшатнулась от окна. — Мелике! — позвала я. Никто не ответил. — Мелике! Тишина.