Ласточка

Я выглянула в коридор — он был пуст. Дверь в комнату Мелике была открыта, но там никого не было. Холодок пробежал по спине. Я накинула плащ, сунула за пояс кинжал отца и вышла. Сад был холодным и сырым. Луна спряталась за тучи, и только слабый свет из окон дворца падал на мокрые листья. Тень стояла у фонтана, не двигаясь. Её плащ был чёрным, как ночь. — Кто вы? — спросила я, подходя ближе. — Что вам нужно? Тень повернулась. Это была незнакомка. Я никогда не видела её раньше. Высокая, худая, с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Одета в простое тёмное платье, без украшений. Её лицо было старым, изборождённым морщинами, но глаза — чёрные, глубокие — смотрели молодо. Очень молодо. — Ты Фериде Султан? — спросила она. Голос низкий, хриплый, будто она не говорила много лет. — Да, — я сжала кинжал. — Вы кто? — Меня зовут Лейла, — женщина сделала шаг вперёд. — Я служила твоей бабушке. Гюльбахар Султан. — Моей бабушке? — я нахмурилась. — Она была доброй женщиной, — Лейла посмотрела на меня долгим взглядом. — Она хотела, чтобы династия Османов была чистой. Чтобы власть не развращала души. Но она не смогла. Её сыновья убили друг друга. Её муж убил её сыновей. Смерть забрала всех. — Зачем вы пришли? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я пришла предупредить тебя, — Лейла подошла ближе. — Ты думаешь, что знаешь правду о своей семье. Но ты не знаешь главного. — Чего? — Не всё золото, что блестит, — она усмехнулась. — И не все враги носят маски. — Говорите прямо, — я повысила голос. — Прямо? — она покачала головой. — Прямота убивает, дитя. Иногда лучше не знать. — Я хочу знать, — твёрдо сказала я. Она помолчала. Потом достала из-за пазухи небольшой свиток — старый, пожелтевший, перевязанный чёрной лентой. — Это письмо, — сказала она. — Написано твоим отцом. За день до его смерти. Он хотел передать его тебе, но не успел. — Письмо? — я протянула руку. — От отца? — Не здесь, — она спрятала свиток обратно. — Не сейчас. — Когда? — Когда ты будешь готова, — она посмотрела на меня. — И когда я буду уверена, что тебя не подслушивают. — Меня никто не подслушивает. — Ты так думаешь, — она усмехнулась. — Но стены Топкапы имеют уши. А некоторые уши принадлежат тем, кому ты доверяешь. – она исчезла в темноте. Я осталась стоять у фонтана, сжимая в руке кинжал. Письмо от отца. Правда, которую она обещала. Тайны, которые скрывались за стенами дворца.

***

Чума не щадила никого. Она приходила в дома бедняков и богачей, в лачуги и дворцы, не разбирая званий и титулов. Она выбирала своих жертв с жестокой несправедливостью, забирая молодых и старых, здоровых и больных, праведников и грешников. Армин умерла через три недели после того, как Бали Бей уехал в Венгрию. Она лежала в комнате, которую Матракчи выделил для неё, и горела в огне, который не могли погасить никакие травы. Её тело покрылось чёрными пятнами, дыхание стало хриплым, глаза — мутными. — Не умирай, — шептал Матракчи. — Он вернётся. Он должен тебя увидеть. — Передайте ему... — прошептала Армин. — Передайте, что я любила его. Она закрыла глаза и больше не открыла. Матракчи сидел рядом, не плакал. Смотрел на её лицо — спокойное, умиротворённое, красивое даже в смерти — и не мог поверить, что её больше нет. — Прощай, Армин, — прошептал он. — Прощай.

***

Бали Бей узнал о смерти Армин через месяц. Он вернулся из Венгрии, усталый, разбитый, но с надеждой — она ждёт. Она обещала. Матракчи встретил его на пороге. — Бали, — сказал он, и голос его дрожал. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Что? — Бали Бей нахмурился. — Что случилось? — Армин... — Матракчи опустил голову. — Она умерла. Чума. Бали Бей замер. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как сердце останавливается, как где-то далеко кричит птица. — Нет, — прошептал он. — Не может быть. — Она просила передать, что любила тебя, — Матракчи положил руку ему на плечо. — Она ждала. До последнего. Бали Бей не плакал. Не мог. Стоял, глядя в одну точку, и не чувствовал ничего. «Она умерла, — думал он. — Ещё одна. Ещё одна, кого я люблю, ушла». Он вспомнил слова Фериде: «Не поступай с ней так же, как со мной. Не забывай её. Пиши ей письма». А он не писал. Думал — успеется. Думал — вернётся, и они будут вместе. Думал — время есть. Времени не было. Никогда не было. — Я должен побыть один, — сказал он и ушёл. Он брёл по улицам Стамбула, не видя никого, не слыша ничего. В голове крутились обрывки воспоминаний — её улыбка, её глаза, её голос. «Вы придёте?» — спросила она в первый раз. «Приду», — ответил он. Он зашёл в таверну, заказал вино. Пил жадно, как воду, пытаясь заглушить боль. Но боль не уходила. Она сидела внутри, как зверь, и грызла его изнутри. Он достал из-за пазухи письмо — то, которое носил на груди, под одеждой, годы. Письмо, которое изменило всё. «Бали, я больше не люблю тебя. Не пиши мне. Забудь меня. Я выхожу замуж. Фериде» Он читал эти строки сотни раз. Сотни раз плакал. Сотни раз проклинал день, когда встретил её. А теперь... теперь он смотрел на письмо и видел то, чего не замечал раньше. Почерк был не её. Буквы — слишком ровными, слишком правильными. Фериде писала иначе — размашисто, с наклоном, как летящая птица. — Это не она, — прошептал он. — Это не она писала. Он вспомнил тайное дерево — то самое, где они оставляли письма. Дупло, которое знали только они. Он бросился туда, не помня себя, не видя дороги. Дупло старого дуба было полно писем. Бали Бей стоял перед деревом, которое когда-то стало свидетелем их первой встречи, их первых поцелуев, их первых клятв. Сейчас оно хранило их последние слова — те, которые никогда не доходили до назначения. Он доставал письма одно за другим, и каждое было как удар ножа. Первое письмо он узнал сразу. Почерк Фериде — размашистый, с наклоном, как летящая птица. Бумага пожелтела по краям, чернила выцвели, но каждое слово было живым, настоящим, рвущим душу. «Бали, сегодня был тяжёлый день. Я думала о тебе. Представляла, как ты скачешь на коне, сражаешься, побеждаешь. Надеюсь, ты жив и здоров. Я скучаю. Твоя Фериде» Он сжал письмо в руке, прижал к груди. Пахло бумагой, чернилами и ещё чем-то — её запахом. Травами, ветром, свободой. — Фериде, — прошептал он. — Ты писала... Второе письмо — о звёздах, о море, о том, как она смотрит на луну и думает, что он смотрит на ту же луну. Третье — о том, как она скучает, как считает дни до его возвращения. Четвёртое — о страхе, о том, что его могут убить на войне, о том, что она не выживет без него. Он читал их все. Каждое. До единого. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. «Я ждала тебя, — писала она в десятом письме. — Я верила, что ты вернёшься. Я надеялась...» А потом — одиннадцатое. Другое. Страшное. «Бали, меня выдают замуж за Ибрагима. Я не хочу. Я плачу каждую ночь. Я прошу тебя — приезжай. Забери меня отсюда. Пожалуйста. Только ты можешь спасти меня...» Двенадцатое: «Бали, свадьба через месяц. Я не могу дышать. Стены давят. Мать не слушает. Брат не слышит. Я одна. Совсем одна. Где ты? Почему не отвечаешь? Ты забыл меня? Ты разлюбил?» Тринадцатое: «Бали, если ты не приедешь — я выйду замуж. Я не хочу. Но у меня нет выбора. Прощай. Твоя навсегда, Фериде». Бали Бей упал на колени. Слёзы застилали глаза, но он продолжал читать. — Прости меня, — шептал он. — Прости, что не приехал. Прости, что не знал. Письмо четырнадцатое. Он взял его, развернул. Почерк был другим — дрожащим, неровным, с кляксами. «Бали, я беременна. Нашим ребёнком. Я узнала сегодня утром. Я боюсь. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сказать Ибрагиму. Я не знаю, как сказать матушке. Я не знаю, как сказать Сулейману. У нас будет ребёнок. Твоя Фериде» Пятнадцатое, шестнадцатое, семнадцатое — всё о ребёнке. О том, как она выбирает имя. О том, как она боится потерять его. О том, как она надеется, что он вернётся до родов. «Бали, я чувствую, как он шевелится. Такой маленький, такой живой. Он уже бьёт ножками. Я разговариваю с ним по ночам. Рассказываю о тебе. О том, какой ты сильный, какой добрый. О том, что ты вернёшься. Ты вернёшься?» Восемнадцатое — последнее. «Бали, я потеряла нашего ребёнка. Я упала с лестницы, когда мы бежали от янычар. Кровотечение. Я потеряла всё. Нашу любовь. Нашу надежду. Нашего малыша. Прощай, Бали. Я больше не буду писать. Я не хочу, чтобы ты знал о моей боли. Будь счастлив.» Письмо выпало из рук. — Она потеряла ребёнка, — прошептал Бали. — Она потеряла нашего ребёнка. А я... я ничего не знал. Он закрыл лицо руками. Рыдания вырывались из груди, сотрясали тело. Он плакал впервые за долгое время — по Фериде, по Армин, по ребёнку, которого никогда не увидит, по жизни, которая могла быть другой. — Прости меня, — прошептал он. Он сидел у дерева, не двигаясь, не думая, просто дышал. Ветер шумел в листве, где-то кричала птица, а он сжимал в руке последнее письмо, и мир рухнул. — Кто? — прошептал он. — Кто перехватил мои письма? Кто написал эту фальшивку? Кто хотел разлучить нас? Он вспомнил письмо, которое носил на груди годами. Достал его, развернул. Сравнил с письмами Фериде. Почерк был разным. Совсем разным. — Это не она, — сказал он. — Это не она писала. Он спрятал оба письма за пазуху. — Я найду тебя, — прошептал он. — Кто бы ты ни был. Он встал, отряхнул колени. В душе горела злость. На судьбу, которая была жестока. — Клянусь, — сказал он. — Я узнаю правду. Даже если это будет стоить мне жизни. Он ушёл.

***

Ночью Бали Бей не спал. Лежал на постели, смотрел в потолок и вспоминал. Он представлял маленького ребёнка с чёрными волосами и голубыми глазами — как у Фериде. Но ребёнка не было. — Почему? — прошептал он в темноту. — Почему ты не сказала мне о беременности? Я бы вернулся. Я бы... Он не договорил. Потому что знал: он бы вернулся. Бросил бы всё — службу, долг, честь — и примчался к ней. Но она не сказала. Потому что боялась? Потому что не хотела, чтобы он рисковал? Потому что думала, что он не поверит? Он встал, подошёл к окну. Луна светила ярко, освещая сад. Где-то там, во дворце спала Фериде. Рядом с Ибрагимом. С мужем. С тем, кто стал её семьёй. Он вернулся в постель, закрыл глаза. Спать не хотелось. Хотелось забыть. Но забыть было невозможно. Утром Бали Бей пошёл к Матракчи. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он. — Говори, — ответил Матракчи, откладывая кисть. — Кто-то написал фальшивое письмо от имени Фериде, — Бали Бей достал письмо, протянул другу. — Сравни с её настоящими письмами. Почерк разный. Кто-то хотел, чтобы я думал, что она меня разлюбила. Матракчи взял письмо, долго рассматривал. — Это не её почерк, — сказал он. — Но он очень похож. Кто-то долго тренировался. Кто-то, кто видел её письма. Кто-то, кто был рядом. — Кто? — Не знаю, — Матракчи покачал головой. — Но это кто-то из дворца. — Из дворца? — Бали Бей нахмурился. — Я помогу тебе узнать. — Спасибо, друг. — Не за что, — Матракчи сжал его плечо. Они вместе изучали письмо. Увеличивали буквы, сравнивали с другими образцами, искали следы. — Чернила дорогие, — сказал Матракчи. — Такие только у знати. — Значит, это кто-то из знати, — Бали Бей сжал кулаки. — Или кто-то, кто имеет доступ к дорогим чернилам. — Как узнать? — Мы найдём, — твёрдо сказал Матракчи. Бали Бей кивнул. Он найдёт. Обязательно.

***

Вечером Бали Бей принял решение. Он пойдёт к Фериде. Расскажет всё. О письмах, о фальшивке, о ребёнке. О том, что знает правду. — Я должен, — сказал он Матракчи. — Она имеет право знать. — А если она не захочет тебя видеть? — спросил Матракчи. — Тогда я уйду, — Бали Бей покачал головой. — Но я должен попробовать. — Ты рискуешь. — Я всегда рискую, — он улыбнулся — грустно, но решительно. — Это моя жизнь. Он пошёл во дворец. Ночь была тёмной, безлунной. Сердце колотилось где-то в горле. Он вошёл во дворец тихо, прошёл в её покои. Дверь была открыта. — Фериде, — позвал он. Она сидела у окна, смотрела на звёзды. — Бали? — она обернулась. — Что ты здесь делаешь? — Я должен кое-что сказать тебе, — он подошёл ближе. — О письмах. — О каких письмах? Малкочоглу уходи, нас могут увидеть! — О тех, что мы писали друг другу, — он достал из-за пазухи её письма. — Я нашёл их. Все. В дупле. — Ты... — она побледнела. — Ты читал их? — Да, — он кивнул. — Прости, что не сделал этого раньше. — Я прочитал. Всё. О беременности. О потере. О боли. Она заплакала. — Кто-то написал это от твоего имени. Чтобы я думал, что ты меня разлюбила. – он достал письмо. Она взяла письмо, прочитала. — Это не я, — прошептала она. — Я знаю, — он кивнул. — Я понял. — Кто это сделал? — Я узнаю, — он сжал её руку. — Клянусь. — Бали... — Я должен идти, — он отпустил её руку. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. — Ты прав, — она вытерла слёзы. — Иди. Он ушел. А она осталась одна.

***

Султан планировал новый поход. На этот раз — на Вену. — Мы должны захватить её, — сказал он на совете. — Это ключ к Европе. — Но, повелитель, — возразил Ибрагим. — Вена — сильная крепость. Габсбурги будут защищать её до последнего. — Мы сильнее, — ответил Сулейман. — Мы победим. Ибрагим получил новое назначение — он должен был командовать передовыми отрядами. Бали Бей — разведкой. — Ты готов? — спросил Сулейман у Ибрагима. — Всегда готов, повелитель, — ответил тот. Но в глазах его была тревога. Не за себя — за Фериде. «Я снова уезжаю, — думал он. — Что, если не вернусь? Что, если с ней что-то случится?» Он не знал. Но знал: он должен ехать.

Май 1529 года.

Стамбул провожал армию в последний путь. Я стояла на балконе своего дворца вместе с Хатидже, Хюррем. Внизу, на площади, выстроились тысячи воинов — янычары в белых колпаках, сипахи в кожаных доспехах, пушкари в тёмных кафтанах. Знамена развевались на ветру, кони били копытами, барабаны отбивали ритм. Сулейман ехал впереди на белом коне, в золотых доспехах, с мечом на поясе. Он был спокоен, уверен, величествен. Но я знала: внутри него тоже была тревога. Вена — не Белград, не Родос, не Мохач. Вена — сердце Европы. Если она падёт — Европа падёт. Если нет — всё, чего он достиг, может рухнуть. — Повелитель! — кричали солдаты. — Повелитель! — Аллах велик! — отвечал Сулейман. — Аллах велик! — подхватили тысячи голосов. — Аллах да защитит их, — прошептала Хатидже. — Аминь, — ответила я. Ибрагим ехал в третьем ряду. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он не смотрел на меня — не мог. Отвлекаться перед битвой нельзя. Я смотрела на него и думала: «Вернись. Пожалуйста, вернись». Бали Бей ехал в последних рядах, в простых доспехах, без шлема. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь. Он искал кого-то взглядом — меня. Я чувствовала. Я не смотрела на него. Не могла. — Он смотрит на тебя, — прошептала Хатидже. — Кто? — я сделала вид, что не понимаю. — Бали Бей, — она сжала мою руку. — Не говори так, — я покачала головой. — Я замужем. Караван тронулся. Сулейман махнул рукой на прощание. Солдаты запели — старую походную песню о победе, о славе, о доме. Мы стояли на балконе, пока последний всадник не скрылся из виду. — Вернутся, — сказала Хюррем. — Должны, — ответила я. Мы разошлись. А я всё стояла и смотрела на пустую дорогу.

***

Дорога была долгой и трудной. Ибрагим вёл передовые отряды через леса и горы, через реки и болота. Он не спал ночами, проверял карты, отдавал приказы. Его люди уважали его — за храбрость, за мудрость, за то, что он никогда не прятался за спинами солдат. — Великий визирь, — сказал его помощник. — Мы теряем людей. Болезни, дезертиры, нападения. — Знаю, — ответил Ибрагим. — Но мы не можем остановиться. Вена ждёт. — А если мы не возьмём её? — Возьмём, — твёрдо сказал Ибрагим. — Должны. В лагере Сулеймана было шумно. Паши спорили, визири советовали, военачальники требовали. Карл V, узнав о приближении османской армии, заручился поддержкой союзников — испанцев, итальянцев, немцев. — Мы не сдадимся, — сказал он. — Вена будет стоять. Сулейман усмехнулся. — Они все так говорят. А потом бегут. — Карл не побежит, — возразил Паргалы Ибрагим-паша. — Он — император. У него есть честь. — Честь? — Сулейман покачал головой. — Честь не остановит пушечное ядро. Он приказал ускорить марш. Дни тянулись как резина. Солдаты уставали, лошади падали, обозы отставали. — Мы не успеем, — сказал Бали Бей, подъезжая к Ибрагиму. — Успеем, — ответил Ибрагим. — Должны. — А если нет? — Тогда умрём, пытаясь, — Ибрагим посмотрел на него. — Ты готов умереть за империю? — Да, — ответил Бали Бей. — Но я предпочёл бы жить. — Я тоже, — Ибрагим усмехнулся. — Но выбор не всегда за нами. Они ехали молча. Вспоминали столицу. Вспоминали тех, кто ждал. Они въехали в Венгрию. Вена была близко.

Сентябрь 1529 года.

Османская армия подошла к стенам Вены. Город был укреплён, защищён, готов к осаде. Карл V лично руководил обороной. — Мы не сдадимся, — сказал он. — Никогда. Сулейман смотрел на стены через подзорную трубу. — Они сильны, — сказал он. — Но мы сильнее. — Повелитель, — возразил Паргалы Ибрагим-паша. — Нам нужно время. Нужно подвезти пушки, провизию, подкрепление. — У нас нет времени, — ответил Сулейман. — Зима близко. Если мы не возьмём город сейчас — придётся отступать. — Тогда атакуем, — сказал Ибрагим. — Я поведу людей. — Нет, — Сулейман покачал головой. — Ты нужен мне здесь. Живым. — Тогда кто? — Бали Бей, — Сулейман посмотрел на него. — Ты поведёшь разведку. Узнаешь слабые места. — Слушаюсь, повелитель, — Бали Бей поклонился. Он ушёл. Ночь была тёмной, холодной. Бали Бей вёл свой отряд к стенам Вены. Бесшумно, как тени. Как призраки. Они нашли слабое место — старую башню, которую плохо охраняли. — Здесь можно прорваться, — сказал Бали Бей. — Доложить повелителю? — Да, — он кивнул. — Завтра атакуем. Но завтра не наступило. Венгры заметили разведчиков. Подняли тревогу. Началась стрельба. — Отступаем! — крикнул Бали Бей. Они бежали, не оглядываясь. Пули свистели над головой. Один из его людей упал. Второй. Третий. — Быстрее! — кричал Бали Бей. Он вернулся в лагерь с половиной отряда. — Потери, — сказал он Сулейману. — Мы нашли слабое место, но они нас заметили. — Теперь они укрепят его, — Сулейман покачал головой. — Придётся искать другой путь. — Я найду, — сказал Бали Бей. Он ушёл. А осада продолжалась. Дни, недели, месяцы. Холодные, голодные, кровавые.

Октябрь 1529 года.

Снег выпал рано. Солдаты мёрзли, болели, умирали. Пушки не могли пробить стены — ядра застревали в камне. Еда кончалась. — Мы не возьмём Вену, — сказал Ибрагим Сулейману. — Нужно отступать. — Нет, — упрямо ответил Сулейман. — Я не отступлю. — Повелитель, мы потеряли половину армии. Если останемся здесь — потеряем всех. — Я сказал — нет! Ибрагим опустил голову. — Тогда позвольте мне пойти на штурм, — сказал он. — Я возьму город. — Ты умрёшь. — Я знаю, — Ибрагим посмотрел на него. — Но я умру за империю. Сулейман молчал долго. — Отступаем, — сказал он наконец. — Приказываю отступать. — Повелитель... — Это приказ, — перебил Сулейман. — Мы вернёмся. Но не сейчас. Армия развернулась. Они шли обратно в Константинополь — уставшие, разбитые, но живые. Бали Бей ехал в арьергарде, прикрывая отступление. Он не смотрел на Вену — не хотел запоминать поражение.

Ноябрь 1529 года.

Столица встретила их дождём. Караван показался из-за поворота. Фериде ждала. Ждала, когда муж приедет в их дворец. И тут она увидела, как он въезжает во двор. Она не помнила, как побежала. Не помнила, как кричала его имя. Не помнила, как бросилась в его объятия. — Ибрагим! — кричала она. — Ибрагим! Он спрыгнул с коня, поймал её, закружил. — Ты здесь, — шептала она. — Ты вернулся. — Вернулся, — он смеялся. — Как и обещал. — Я так боялась... — Всё хорошо, — он поцеловал её в лоб. — Я здесь. Бали Бей ехал позади. Он видел, как Фериде бежит к Ибрагиму, как смеётся, как плачет, как обнимает его. Видел, как она счастлива. И его сердце разрывалось. «Она любит его, — думал он. — Она действительно любит его». Он слез с коня, отвернулся, чтобы никто не видел его слёз. Он ушёл. Никто не заметил. Никто не спросил. Только Матракчи, стоявший в стороне, видел всё. А Фериде не видела ничего. Только Ибрагима. Его лицо, его руки, его глаза. — Я люблю тебя, — сказала она. Ибрагим замер. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, — повторила она. — По-настоящему. Он заплакал. — Я ждал этого дня, — прошептал он. — Все эти годы. — Я знаю, — она улыбнулась. — Теперь я здесь. Навсегда. Они обнялись. А Бали Бей уходил. Всё дальше. Всё глубже. В темноту. Бали Бей сидел в саду, смотрел на фонтан и вспоминал. Вода струилась из каменных амфор, падала вниз, разбивалась на тысячи брызг. В лунном свете каждая капля казалась бриллиантом — чистой, холодной, недосягаемой. Как его счастье. Как его любовь. Как его жизнь. Он не заметил, как Матракчи подошёл и сел рядом. Художник молчал, не спрашивал, не утешал. Просто был рядом. Этого было достаточно. — Помнишь, как мы впервые встретились? — спросил Бали Бей, не глядя на друга. — Помню, — ответил Матракчи. — Ты был молод, горяч, полон надежд. — А теперь? — Теперь ты старше, мудрее, печальнее. — Печальнее, — повторил Бали Бей. — Это точно. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть воспоминания. Но воспоминания не стирались. Они жили в нём, в каждой клетке, в каждом вздохе. Фериде. Её образ всплыл перед глазами — яркий, живой, как будто она стояла рядом. Чёрные волосы, развевающиеся на ветру. Голубые глаза, как лёд, как небо, как море. Её улыбка — та, которую он видел только для себя. — Я помню, как мы впервые поцеловались, — сказал Бали Бей. — На берегу. Луна светила так ярко, что я мог разглядеть каждую ресницу. Её губы были сладкими, как мёд. Я думал, что умру от счастья. — Ты любил её, — тихо сказал Матракчи. — Люблю, — поправил Бали Бей. — До сих пор. Несмотря ни на что. — А она? — Она любила меня, — он покачал головой. — Я знаю. Я читал её письма. Каждое слово дышало любовью. — А теперь? — Теперь она любит Ибрагима, — Бали Бей посмотрел на луну. — Я видел, как она встречала его после похода. Она прыгала в его объятия, смеялась, плакала. Она была счастлива. — Ты ревнуешь? — Нет, — он покачал головой. — Я рад за неё. Она заслуживает счастья. Но внутри... внутри всё болит. — Я знаю, — Матракчи положил руку ему на плечо. — Я тоже терял. — Садыку. — Да, — Матракчи кивнул. — Я любил её. Она была моей жизнью. А потом её не стало. — Как ты выжил? — Не знаю, — Матракчи покачал головой. — Просто жил. День за днём. Ночь за ночью. Работал. Рисовал. Помогал другим. — А боль? — Боль осталась, — он прижал руку к груди. — Здесь. Но я научился жить с ней. — Как? — Перестал задавать вопрос «почему», — Матракчи посмотрел на друга. — Почему она умерла? Почему не я? Почему мы не вместе? Вопросов нет. Есть только жизнь. Которую нужно жить. Бали Бей замолчал. Ветер принёс запах роз — сладкий, терпкий, как воспоминания. — Я вспоминаю её, — сказал он. — Каждую деталь. Как она смеялась. Как она смотрела на меня. Как она называла меня «волком». — Она называла тебя волком? — Матракчи удивился. — Да, — Бали Бей усмехнулся. — А я её — птенчиком. Ласточкой. Потому что она была свободной. Как птица. — А теперь она в клетке, — тихо сказал Матракчи. — В золотой клетке, — Бали Бей кивнул. — С Ибрагимом. — Ты считаешь это клеткой? — Не знаю, — он покачал головой. — Она кажется счастливой. Может быть, для неё это не клетка. Может быть, это дом. — А для тебя? — Для меня — потеря, — он сжал кулаки. — Вы могли бы быть вместе, если бы не фальшивое письмо? — Могли, — Бали Бей посмотрел на звёзды. — Я бы вернулся. Я бы забрал её. Мы бы уехали. Нашли бы место, где нас никто не найдёт. — А Ибрагим? — Ибрагим нашёл бы другую, — Бали Бей покачал головой. Он подошёл к фонтану, опустил руку в воду. Она была холодной, как правда. Как его жизнь. Как его сердце. — Знаешь, о чём я жалею больше всего? — спросил он. — О чём? — Что не сказал ей, как сильно люблю, когда была возможность. Что не обнял в последний раз. Что не поцеловал на прощание. — Ты ещё можешь. — Не могу, — он покачал головой. — Она жена Ибрагима. Я — его друг. Между нами — пропасть. — Пропасти существуют только в наших головах, — тихо сказал Матракчи. — Если ты хочешь быть с ней — будь. — А если она не хочет? — Тогда отпусти. — Я пытаюсь, — Бали Бей сжал кулаки. — Но не получается. — Время лечит. — Не лечит, — он покачал головой. — Оно только заставляет привыкать к боли. — Привыкание — тоже лекарство, — Матракчи встал, подошёл к нему. — Не лучшее, но лекарство. — Спасибо, друг, — Бали Бей обнял его. Братья не осуждают. Братья помогают. Они пошли в дом. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то кричала ночная птица. — Матракчи, — сказал Бали Бей. — Да? — Ты веришь, что однажды мы будем счастливы? — Верю, — ответил друг. Малкочаглу смотрел на звёзды и думал о Фериде. «Ты счастлива? — спрашивал он мысленно. — Ты правда счастлива?» Ответа не было. Только ветер шумел в листве. Только сердце разрывалось на куски. Только где-то вдалеке плакала чайка. Он закрыл глаза и представил её лицо. Не такое, каким он видел его в последний раз — испуганное, заплаканное. А такое, каким оно было в счастливые дни. Сияющее, смеющееся, живое. Он лёг на траву, раскинул руки. Небо было огромным, чёрным, бесконечным. И заснул. Прямо в саду, под открытым небом. Снам было всё равно, где его настигнуть. Ему снилась Фериде. Она стояла на берегу, в белом платье, с распущенными волосами. Луна светила ярко, освещая её лицо. — Бали, — позвала она. — Иди ко мне. Он пошёл. Вода была тёплой, как её руки. — Ты простил меня? — спросила она. — За что? — За то, что вышла замуж. — Ты не виновата, — он обнял её. — Ты никогда не была виновата. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он.

***

Валиде решила выдать Нигяр-калфу замуж за Матракчи. — Ты будешь жить с ним, — сказала она. — Он хороший человек. Он будет заботиться о тебе. — Спасибо, Валиде, — Нигяр-калфа поклонилась. Но в глазах её не было радости. Она любила другого. Того, кто никогда не будет её. Матракчи тоже не был рад. — Я не хочу жениться, — сказал он Фериде. — Почему? — спросила она. — Я всё ещё люблю Садыку, — он опустил голову. — Я не могу забыть её. — Она умерла, Матракчи. — Я знаю, — он посмотрел на неё. — Но сердцу не прикажешь. — Ты прав, — тихо сказала Фериде. — Сердцу не прикажешь. Они помолчали. — Ты будешь счастлив с Нигяр-калфой, — сказала Фериде. — Она хорошая женщина. — Я знаю, — он кивнул. — Но хорошая — не значит любимая. Фериде молчала, ведь она знала, что он прав.

***

Фериде застала момент, когда Ибрагим и Хюррем были в одной комнате. Она вошла и увидела их — стояли друг напротив друга, с каменными лицами, с ненавистью в глазах. Воздух между ними был плотным, как перед грозой. Казалось, ещё секунда — и они бросятся друг на друга. — Что здесь происходит? — спросила Фериде, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Ничего, — ответил Ибрагим, не поворачиваясь. — Ничего, — повторила Хюррем, скрестив руки на груди. — Врёте, — Фериде повысила голос, подходя ближе. — Я вижу. Вы ненавидите друг друга. Ваши глаза горят, кулаки сжаты. Вы как два зверя перед схваткой. — Она опасна, — сказал Ибрагим, наконец поворачиваясь к жене. — Она разрушает империю. Она плетёт интриги, настраивает султана против меня, сеет вражду между нами. — Я защищаю себя, — сказала Хюррем, и в её голосе не было оправдания — только констатация факта. — Я вынуждена. Вы, Ибрагим-паша, хотите уничтожить меня. Вы шантажировали меня. — Я делал это ради империи... — Вы делали это ради себя, — перебила Хюррем. — Ради своей власти. Ради своего места рядом с султаном. — Хватит! — крикнула Фериде, и её голос разнёсся по комнате, заставив обоих замолчать. Она стояла между ними — между мужем и подругой — и чувствовала, как сердце разрывается на части. — Вы оба дороги мне, — сказала она, глядя на них. — Вы моя семья. Не заставляйте меня выбирать. — Если вы дорожите мной. Прекратите эту вражду. Пожалуйста. — Я потеряла ребёнка, — продолжала она, голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я потеряла надежду. Я пришла к вам, к Ибрагиму, чтобы научиться жить заново. Чтобы найти семью. Чтобы быть счастливой. Она перевела взгляд на Хюррем. — Ты — моя подруга, Хюррем. Ты та, кто был рядом в самые трудные моменты. Ты та, кто понимал меня, когда никто не понимал. Ты та, кто вытащил меня из отчаяния. — Фериде... — И ты, — Фериде посмотрела на Ибрагима. — Ты — мой муж. Ты тот, кто ждал годами. Тот, кто терпел мою холодность, мою жестокость, мою боль. Тот, кто стал моей семьёй. Она снова перевела взгляд на Хюррем. — Вы оба любите меня. Я знаю. Но ваша ненависть друг к другу убивает меня. Медленно, но верно. — Я не хочу делать тебе больно, — тихо сказал Ибрагим. — Тогда прекрати, — ответила Фериде. — Прекрати эту бессмысленную войну. Хюррем — не враг. Она — женщина, которая любит Сулеймана. Как я люблю тебя. Хюррем молчала. Смотрела на Фериде, на Ибрагима, на их руки, которые сплелись воедино. — Я не враг тебе, Ибрагим-паша, — сказала она. — Я никогда не была врагом. Я просто хотела выжить. Как и ты. Они стояли — трое. Два врага и женщина, которая соединила их. — Давайте попробуем, — сказала Фериде, беря их за руки. — Попробуем жить в мире. Ради меня. Ради себя. Ради будущего. — Я попробую, — сказал Ибрагим. — Я тоже, — сказала Хюррем. Они не обнялись. Не поцеловались. Не поклялись в вечной дружбе. Но в их глазах погасла ненависть. И это было начало. Фериде вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. «Я сделала это, — думала она. — Я остановила войну. Хотя бы на время». А за окном садилось солнце. Новый день заканчивался. Новая жизнь начиналась.

***

Вечером, после разговора с Ибрагимом и Хюррем, Фериде сидела в своих покоях и смотрела на огонь в камине. Пламя плясало, отбрасывая золотые блики на стены, на ковры, на её лицо. — О чём думаешь? — спросил Ибрагим, входя. — О жизни, — ответила она. — О том, как быстро она меняется. — И в какую сторону? — В лучшую, — она посмотрела на него. — Кажется. Он сел рядом, взял её за руку. — Ты сегодня была великолепна, — сказал он. — Я никогда не видел тебя такой сильной. — Я боялась, — честно призналась Фериде. — Боялась, что вы не послушаетесь. Боялась, что я потеряю вас обоих. — Ты нас не потеряешь, — он сжал её руку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они сидели у камина, держась за руки, и молчали. Тишина была тёплой, уютной, родной. — Я люблю тебя, — сказал он. Они поцеловались. Не страстно, не жадно — нежно, долго, как в первый раз. — Пойдём спать, — сказала Фериде. — Пойдём, — он встал, подал ей руку. Они ушли в спальню. А камин догорал. Искры летели вверх, в темноту, в небо. К звёздам. Утром Фериде проснулась от того, что солнце светило в окно. Ибрагима не было рядом — он ушёл рано, на совет. На его подушке лежала записка: «Люблю тебя. Вернусь вечером. И.» Фериде приехала в Топкапы и решила навестить Махидевран во дворце. — Ты давно не приходила, — сказала Махидевран, сидя у окна. — Была занята, — ответила Фериде. — Чем? — Жизнью, — Фериде села рядом. — Как ты? — Живу, — Махидевран пожала плечами. — Ради Мустафы. — Он вырос, — Фериде улыбнулась. — Стал серьёзным. — Как отец, — Махидевран вздохнула. — Я боюсь за него. — Чего? — Что он станет таким же, как Сулейман, — она покачала головой. — Холодным. Расчётливым. Жестоким. — Он станет великим султаном, — твёрдо сказала Фериде. — Я верю. — Ты веришь, — Махидевран посмотрела на неё. — А я нет. Но я надеюсь. — Надежда — это хорошо. — Это всё, что у меня осталось, — Махидевран взяла её за руку. — Спасибо, что пришла. — Ты — мать моего племянника, — Фериде сжала её руку. — Ты — моя семья. — Я думала, ты ненавидишь меня. — Я была зла на тебя, — честно сказала Фериде. — Но не ненавидела. Никогда. — Прости меня, — прошептала Махидевран. — За всё. — Я уже простила, — Фериде улыбнулась. — Давно. Они обнялись. Впервые за долгое время — как сёстры. Не по крови. По духу. В саду я увидела Мустафу. Он вырос. Ему было уже двенадцать лет — серьёзный, задумчивый, с глазами отца. — Тётя, — сказал он, когда Фериде пришла к нему. — Я хочу уехать в Манису. — Зачем? — спросила она. — С мамой, — он посмотрел на неё. — Здесь мне не место. Здесь все смотрят на меня как на конкурента. — Ты — шехзаде, — Фериде взяла его за руку. — Ты — будущее империи. — Я — сын Махидевран, — он покачал головой. — А не Хюррем. И это всё меняет. — Не должно. — Но меняет, — он сжал её руку. — Тётя, я не хочу враждовать с братьями. Я не хочу убивать их. Я не хочу, чтобы они убили меня. — Этого не случится... — Случится, — перебил он. — Это закон династии. Я знаю. Фериде молчала. Что она могла сказать? Что он не прав? Он был прав. — Поезжай, — сказала она. — Если это сделает тебя счастливым. — Я не буду счастлив, — он покачал головой. — Но я буду спокоен. — Спокойствие — тоже счастье. — Может быть, — он улыбнулся — грустно, но светло. — Спасибо, тётя. — Не за что, — она поцеловала его в лоб. — Береги себя. — Буду. Он ушёл. Фериде смотрела ему вслед и думала о том, как жесток этот мир. К детям. К женщинам. К любви.

***

Бали Бей искал того, кто написал фальшивое письмо. Он ходил по городу, расспрашивал людей, проверял бумагу, чернила, почерк. Ничего не находил. — Кто мог это сделать? — спросил он у Матракчи. — Не знаю, — ответил тот. — Но я помогу тебе. — Зачем? — Потому что ты мой друг, — Матракчи посмотрел на него. — Спасибо, — Бали Бей сжал его плечо. Они вместе изучали письмо. Увеличивали буквы, сравнивали с другими образцами. — Это кто-то, кто знал, как она пишет. Кто-то близкий. — Близкий? — Бали Бей нахмурился. — Кто? — Не знаю, — Матракчи покачал головой. — Но мы узнаем.

***

Фериде всё ещё искала Лейлу. Старая женщина исчезла, как призрак. Никто не знал, где она. Никто не видел её. Никто не слышал о ней. — Она не человек, — сказала Мелике. — Она — призрак. — Нет, — Фериде покачала головой. — Она — правда. Которую кто-то очень хочет скрыть. Она получила письмо. «Фериде Султан, Правда ждёт. Но время уходит. Если хочешь знать — приходи в старый дворец. В подвал. Одна. В полночь. Л.» Фериде сжала письмо в руке. — Мелике, — сказала она. — Завтра я ухожу. — Куда, госпожа? — Узнавать правду, — ответила она.