Ласточка

Ночь была тёмной, безлунной. Я шла по пустынным улицам Стамбула, закутанная в чёрный плащ. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, от страха. Я постоянно оглядывалась, никто то не должен был меня увидеть. Но я должна была узнать правду. А теперь стояла перед старым дворцом, где когда-то жила Гевхерхан. Здание было тёмным, заброшенным. Стены помнили многое — секреты, ложь, смерть. — Ты пришла, — раздался голос Лейлы из темноты. Старая женщина вышла из тени. Её лицо было бледным, морщинистым, но глаза — чёрные, глубокие — смотрели молодо. Очень молодо. — Я пришла, — ответила я. — Говорите. — Не здесь, — Лейла повернулась и пошла вглубь двора. — Идём. Они спустились в подвал. Там было холодно, сыро, пахло плесенью и старыми тайнами. — Садись, — Лейла указала на старый сундук. Я села. Лейла помолчала долго. Смотрела на меня, будто решала, стоит ли говорить. — Ты знаешь, что твой отец, султан Селим, всегда был другим? — спросила она. — Он был жестоким, — ответила я. — Все знают. — Жестоким — да, — Лейла кивнула. — Но он любил опасность. Он всегда тянулся к тому, что другие боялись. К тому, что считалось проклятым. — Что ты имеешь в виду? — В день твоего рождения в гареме произошло нечто, — Лейла понизила голос. — Старая служанка, которая служила ещё Гюльбахар Султан, наложила на тебя слова. Не проклятие в привычном смысле — не заклинание, не колдовство. Она просто произнесла слова, глядя на тебя. Слова, которые никто не должен был слышать. Я замерла. Внутри похолодело. — Что это значит? — Не знаю, — Лейла покачала головой. — Но твой отец услышал эти слова. Он мог приказать убить служанку. Мог приказать избавиться от тебя. Но он не сделал этого. — Почему? — Потому что он любил опасность, — Лейла посмотрела на неё. — Он смотрел на тебя и видел то, что другие боялись. Он видел не проклятие — он видел вызов. Он решил, что сможет переломить судьбу. Что его любовь будет сильнее любых слов. — И что? — И он ошибся, — Лейла покачала головой. — Зачем ты говоришь мне это? — я встала. — Потому что ты должна знать, — Лейла тоже встала. — Ты должна знать, что твоя жизнь была предопределена не тобой. И что теперь, когда ты знаешь, ты можешь попытаться изменить её. — Как? — Не знаю, — Лейла покачала головой. — Но я ищу ответ. А когда найду — скажу тебе. — А если не найдёшь? — Тогда ты будешь жить с этим, — Лейла посмотрела на неё. — Как жила. Как живёшь. Я закрыла лицо руками. — Спасибо, — я сжала её руку. — За правду. — Не благодари, — Лейла покачала головой. — Правда — это тяжело. Но жить во лжи — ещё тяжелее. Лейла исчезла. Я осталась одна. Вышла из подвала. На улице светало. Новый день начинался. Новая жизнь. С правдой, которая разрушала и собирала заново. Я вошла во дворец. В покоях горел свет — Ибрагим ждал её. Он стоял у окна, бледный, с красными глазами. Он не спал всю ночь. — Где ты была? — спросил он, и голос его был холодным, как лёд. — Гуляла, — ответила, снимая плащ. — Ночью? — он подошёл ближе. — Одна? Ты знаешь, что это запрещено? Что если бы кто-то узнал, что сестра султана бродит по городу в плаще без сопровождения — тебя бы сослали в старый дворец? — Я знаю. — Тогда зачем? — Я должна была узнать правду. — Какую правду? Я помолчала. Смотрела на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, в которых была тревога. И вдруг поняла: я не могу сказать ему всё. Не сейчас. Он не поймёт. Никто не поймёт. — О проклятии, — сказала я. — О каком проклятии? — Не важно, — я покачала головой. — Это не важно. — Фериде... — Я устала, — перебила я. — Я хочу спать. Я легла на кровать, закрыла глаза. Ибрагим подошёл, сел рядом. — Что бы ни случилось, — сказал он. — Я с тобой.

***

Дворец гудел, как потревоженный улей. Я шла по коридору и чувствовала, как служанки провожают меня взглядами. Они знали. Знали, что Валиде обвинила Хюррем в измене султану. Знали, что Сулейман в ярости. Знали, что гарем замер в ожидании казни. — Госпожа, — Мелике догнала меня. — Вам не стоит туда идти. — Я должна, — ответила я. — Хюррем — моя подруга. Я вошла в покои Валиде. Мать сидела на тахте, прямая, как копьё. Её лицо было каменным, глаза — ледяными. Напротив, на коленях, стояла Хюррем. Бледная, но спокойная. — Я не изменяла султану, — сказала Хюррем. — Клянусь Аллахом. — Лжёшь, — холодно ответила Валиде. — У меня есть доказательства. — Какие? — Твои встречи с крымским художником. Твои письма. Твои ночные прогулки. — Это было не то, что вы думаете, — Хюррем покачала головой. — Я не предавала Сулеймана. Никогда. — А Ибрагим? — спросила она. — Он отравил Луку? — Нет, — Хюррем покачала головой. — Он только угрожал. Он хотел проверить, на что я готова ради тех, кого люблю. — И что ты сделала? — Я убила его. — Ты любила его? — Любила, — честно ответила Хюррем. — В другой жизни. В этой — я люблю Сулеймана. Валиде побледнела, схватилась за сердце, упала на тахту. — Матушка! — я бросилась к ней. — Лекаря! Позовите лекаря! Валиде потеряла сознание. Хюррем стояла бледная, как полотно. — Я не хотела, — прошептала она. — Я не хотела. Я смотрела на мать, на её бледное лицо, на её трясущиеся руки, и чувствовала, как страх сжимает сердце. Лекарь пришёл через несколько минут. Осмотрел Валиде, покачал головой. — Сердечный приступ, — сказал он. — Ей нужен покой. — Она выживет? — спросила я. — Если будет соблюдать постельный режим, — ответил он. — И если её не будут тревожить. Я посмотрела на Хюррем. — Уйди, — сказала я. — Фериде... — Уйди, Хюррем. Пожалуйста. Она вышла. Я осталась у постели матери. Держала её за руку, слушала её дыхание, смотрела на её лицо — старое, морщинистое, но любимое. Я сидела у кровати матери до утра. Держала её за руку, слушала её дыхание, смотрела на её лицо. Утром Валиде стало лучше. Она открыла глаза, увидела меня и улыбнулась. — Ты здесь, — прошептала она. — Здесь, — ответила я. — Спасибо, дочка. — Не за что, матушка. Мы смотрели друг на друга, и впервые за долгое время между нами не было лжи, не было боли, не было обид. Только любовь. Такая, какая есть.

***

Сулейман вызвал Хюррем в свои покои. Она вошла, опустилась на колени. — Повелитель, — сказала она. — Ты обвиняешься в измене, — холодно ответил он. — Что скажешь в своё оправдание? — Я не изменяла вам, — ответила Хюррем. — Клянусь Аллахом. — Но ты лгала мне. — Я защищала себя. — От чего? — От вашей матери, — Хюррем подняла голову. — От ваших визирей. От всего дворца. — Ты — рабыня, — Сулейман повысил голос. — Ты не имеешь права... — Я хочу быть свободной, — перебила Хюррем. — Это невозможно. — Тогда я уйду, — она встала. — Наши отношения греховны, повелитель. Я не хочу жить во грехе. — Ты не уйдёшь. — Попробуйте меня остановить. Она вышла. Сулейман смотрел ей вслед. «Что же ты делаешь со мной? » — думал он.

***

Я вернулась в свой дворец, усталая, разбитая. День был тяжёлым — разговор с матерью, обвинения в адрес Хюррем. Всё смешалось в один клубок, который я не могла распутать. Мелике уже приготовила постель, но я не хотела спать. Села за стол, взяла скрипку — ту, которую Ибрагим подарил мне на свадьбу. Я не умела играть, но любила слушать, когда играл он. Иногда, вечерами, он брал этот инструмент, и из-под его пальцев лилась такая музыка, что у меня замирало сердце. Скрипка была старой, с потёртым грифом и потемневшим от времени деревом. Ибрагим говорил, что она принадлежала его отцу — тому самому рыбаку из Парги, который ждал его двадцать лет. Он хранил её как память, как святыню, как часть себя. Я провела пальцами по струнам — они отозвались тихим, печальным звуком. И вдруг я заметила край бумаги, выглядывающий из-под скрипки. Письмо. Я взяла его, развернула. Почерк был незнакомым — женским, аккуратным, с завитушками. Бумага пахла духами — розами и лавандой. Те же духи, что использовала... Нигяр-калфа. Моё сердце пропустило удар. Я начала читать. «Ибрагим-паша, Я пишу это письмо, зная, что вы, возможно, никогда его не прочитаете. Но я должна. Должна сказать то, что скрывала годами. Я люблю вас. Я люблю вас с первого дня, как увидела. С того самого дня, как выприехали в столицу. Вы не замечали меня, не обращали внимания, не знали о моих чувствах. Я была для вас просто служанкой — одной из многих. Но я надеялась. Я ждала. Я верила, что однажды вы посмотрите на меня, увидите, полюбите. Этого не случилось. Вы женились на Фериде Султан. Она стала вашей женой, вашей жизнью, вашим сердцем. Я видела, как вы смотрите на неё — как на солнце, как на чудо, как на смысл существования. Но мне больно. Каждую ночь я плачу в подушку, чтобы никто не слышал. Каждый день я улыбаюсь, делая вид, что всё хорошо. Я не могу больше так жить. Это письмо — моё последнее слово. Моё признание. Моё прощание. Не вините себя. Вы не виноваты. Виновата я — за то, что полюбила того, кто никогда не будет моим. Прощайте, Ибрагим-паша. Будьте счастливы. Нигяр». Письмо выпало из моих рук. Я смотрела на него, и в голове кружились обрывки мыслей. Нигяр-калфа. Та самая женщина, которая всегда была рядом — услужливая, тихая, незаметная. Которая годами скрывала свои чувства. Которая сейчас, возможно, уже мёртва. — Мелике! — крикнула я. Служанка прибежала мгновенно. — Да, госпожа? — Где Ибрагим? — В своих покоях, госпожа. Он только вернулся от султана. — Нигяр-калфа? Ты её видела? — Нет, госпожа. А что случилось? — Она хочет покончить с собой, — я схватила письмо. Я побежала к Ибрагиму. Ворвалась без стука, сжимая в руке письмо. Он сидел на тахте, снимал сапоги. Увидел меня, нахмурился. — Фериде? Что случилось? Ты бледная... — Это, — я протянула ему письмо. — Читай. Он взял, развернул. Читал молча, и я видела, как его лицо меняется — от удивления к боли, от боли к вине. — Я не знал, — прошептал он. — Клянусь, я не знал. — Она любит тебя, — я смотрела на него. — Годами. — Фериде... — Почему ты не сказал мне? — мой голос дрожал. — Почему ты скрывал? — Потому что это ничего не значит, — он встал, подошёл ко мне. — Я люблю тебя. Только тебя. — Но она... — Она никто, — он взял меня за руки. — Ты — моя жизнь. Ты — моё сердце. Ты — моя душа. — Поцелуй меня, — попросила я. Он поцеловал. Сначала нежно, боязливо — будто боялся, что я исчезну. Потом настойчивее. Потом жадно. — Я люблю тебя, — прошептал он между поцелуями. — Я знаю, — ответила я. — А ты любишь меня? — Да. Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Шёлк простыней был прохладным под моей спиной. Свечи горели, отбрасывая танцующие тени. Я смотрела на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, которые горели любовью. — Никогда не ревнуй, — сказал он, целуя мою шею. — Никогда. — А если я буду? — спросила я, зарываясь пальцами в его волосы. — Я докажу, что ты — единственная. Он поцеловал меня. В губы, в шею, в ключицы. Его губы были горячими, и я чувствовала, как по телу разливается тепло. Его руки гладили мою кожу, спускаясь по груди, по животу, по бёдрам. Я выгнулась, застонала. Он знал, где прикоснуться. Знал, как заставить меня забыть обо всём. Он двигался ритмично, и я забыла, где я. Забыла, кто я. Только он. Его руки, его губы, его дыхание. Я впивалась ногтями в его спину, шептала его имя, теряла себя. Мы лежали в темноте, переплетённые телами. Его сердце билось рядом с моим. Я чувствовала его дыхание на своей шее. — Ты моя, — прошептал он. — Я твоя, — ответила я. Он поцеловал меня в лоб. Свечи догорали. Где-то за окном кричала ночная птица. — Ибрагим, — сказала я. — Да? — Ты когда-нибудь думал о Нигяр? — Никогда, — ответил он. — Она была просто служанкой. — А теперь? — Теперь — никем, — он покачал головой. — Я не думаю о ней. Я думаю о тебе. — А если она умрёт? — Не умрёт, — он сжал меня крепче. — Откуда ты знаешь? — Она не сможет этого сделать. Мы лежали молча, слушая, как бьются наши сердца. — Я буду ждать, пока ты заснёшь. — Зачем? — Чтобы любоваться тобой, — я провела рукой по его щеке. — Ты красивый, когда спишь. Он закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным — он уснул. Я смотрела на него — на его спокойное лицо, на его расслабленные плечи, на его руки, которые обнимали меня. Я поцеловала его в губы. — Спокойной ночи, муж, — прошептала я. Он не ответил. Но улыбнулся во сне. Я закрыла глаза.

***

Сулейман принял решение. — Хюррем, — сказал он. — Ты покидаешь дворец. — Куда? — спросила она. — В старый дворец, — ответил он. — Ты можешь взять с собой только дочь. — А сыновья? — Остаются здесь, — он не смотрел на неё. — Под присмотром Валиде. — Как вы можете отнимать детей у матери? — Ты сама выбрала, — холодно ответил он. — Ты хотела свободы. Получи. Собирай вещи Хюррем. Она вышла. В коридоре она прислонилась к стене. — Хюррем, — я подошла к ней. — Что случилось? — Он высылает меня, — она заплакала. — В старый дворец. Одну. С Михримах. — Нет... — Да, — она покачала головой. — Я проиграла. — Ты не проиграла, — я обняла её. — Ты борешься. Мы будем бороться. — Как? — она посмотрела на меня. — Я приеду к тебе, — сказала я. — Когда никто не узнает. — Зачем? — Чтобы поддержать тебя, — я сжала её руку. — Ты — моя подруга. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила я. Она уехала на следующий день. Я стояла у ворот и смотрела, как карета исчезает за поворотом. Через неделю Сулейман узнал, что Михримах больна. — Что с ней? — спросил он у гонца. — Высокая температура, повелитель. Врачи не знают, что делать. — Седлайте коня, — приказал он. Он поехал в старый дворец. Ночью. Один. Она сидела у кровати дочери, бледная, уставшая, с красными глазами. — Сулейман? — она удивилась, когда он вошёл. — Я приехал за дочерью, — сказал он. — Она больна, — Хюррем покачала головой. — Она не может ехать. — Тогда я останусь, — он сел рядом. — Зачем? — Потому что она — моя дочь, — он посмотрел на Михримах. — Потому что я люблю её. — А меня? — спросила Хюррем. Сулейман молчал. — Останься, — попросила Хюррем. — Я останусь, — ответил он. Он остался на три дня. Михримах поправилась. — Увози её, — сказала Хюррем. — Она скучает по Мехмеду. — А ты? — А я буду ждать, — она посмотрела на него. — Как всегда. Сулейман увёз дочь. А Хюррем осталась одна.

***

Я приехала к Хюррем через несколько дней после её ссылки. Переодевшись служанкой, тайком, чтобы никто не узнал. Мелике помогла мне выскользнуть из дворца — через чёрный ход, мимо стражников, которые дремали в ночную смену. — Госпожа, — шептала Мелике, провожая меня. — Будьте осторожны. Если кто-то узнает... — Не узнают, — перебила я. — Жди меня. Я вернусь к утру. — Обещаете? — Обещаю. Я села в карету — простую, без опознавательных знаков, которую наняла у старьёвщика на рынке. Кучер — старый грек, который не задавал лишних вопросов — только спросил: «Куда едем, госпожа?» — «В старый дворец», — ответила я. Он кивнул и тронул лошадей. Дорога была долгой. Я смотрела в окно на тёмные улицы Стамбула, на редкие фонари, на тени, которые плясали на стенах домов. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась не за себя — за Хюррем. «Она одна, — думала я. — Без детей, без защиты, без надежды. Сулейман отвернулся от неё. Валиде жаждет её смерти. Ибрагим... Ибрагим не станет её защищать. Я — единственная, кто может». Старый дворец встретил меня тишиной. Стены были мрачными, холодными, как сама смерть. Слуги — редкие, молчаливые, с опущенными глазами. — Мне нужно к Хюррем Хатун, — сказала я. — Госпожа ждёт вас, — ответила девушка в простом платье и провела меня по коридорам, где когда-то жили старые султанши. Хюррем сидела у окна, смотрела на сад — пустой, заросший сорняками. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она похудела, осунулась, стала похожа на тень. — Фериде, — она обернулась, когда я вошла. — Ты пришла. — Пришла, — я обняла её. — Как ты? — Жива, — ответила она. — Как видишь. — Я привезла тебе травы, еду, письма от детей. — Дети... — она заплакала. — Как они? — Скучают, — я вытерла её слёзы. — Мехмед каждый день спрашивает, когда ты вернёшься. Михримах плачет по ночам. — Сулейман не позволяет мне видеть их. — Я знаю, — я сжала её руку. — Но я буду приезжать. Рассказывать о них. Передавать твои письма. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила я. Мы сидели молча, глядя на сад. — Почему Сулейман выслал тебя? — спросила я наконец. Хюррем помолчала. — Я сказала ему, что не буду с ним встречаться, пока он не сделает меня своей женой, — ответила она. Я замерла. Потом рассмеялась — громко, от души, так, что слёзы потекли по щекам. — Хюррем, ты... ты с ума сошла! — крикнула я. — Что? — она улыбнулась. — Ты — безумная женщина, — я вытерла слёзы. Мы смеялись, как девчонки, как в Манисе, когда никто не видел. Впервые за долгое время — легко, свободно, без боли. — Он не сделает меня женой, — сказала Хюррем. — Я знаю. Но я должна была попробовать. — Ты — смелая. — Я — отчаянная, — ответила она. — Это другое. — Какая разница? — Смелый идёт вперёд, зная, что может победить. Отчаянный идёт вперёд, даже зная, что проиграет. — Ты не проиграешь, — я взяла её за руку. — Я верю. — А я нет, — она покачала головой. — Но я буду бороться. — Мы будем бороться, — поправила я. — Мы, — она сжала мою руку. В дверь постучали. — Госпожа, — гонец поклонился. — Султан требует вас во дворец. Срочно. — Меня? — Хюррем удивилась. — Да, госпожа. — Зачем? — Не знаю, госпожа. Но приказ срочный. — Собирайся, — я взяла её за руку. — Я поеду с тобой. — Но если узнают... — Не узнают, — перебила я. — Я замаскируюсь. Мы выехали через час после того, как гонец принёс весть. Карета была тёмной, тесной, с задёрнутыми шторками. Хюррем сидела напротив меня, бледная, сжав руки в замок. Её пальцы дрожали. — Всё будет хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Ты вернёшься во дворец. Сулейман одумается. — Ты веришь в это? — спросила она, глядя на меня своими зелёными глазами — в них застыла такая тоска, что у меня сжалось сердце. — Конечно, — ответила я. — Я боюсь, Фериде, — прошептала она. — Не за себя. За детей. — С детьми всё будет хорошо, — я взяла её за руку. — Валиде не причинит им вреда. Она любит их. Карета покачивалась на ухабах, колёса стучали по каменной дороге. Где-то вдалеке кричали птицы — пронзительно, тоскливо. Как на похоронах. Вдруг карета резко остановилась. Мы обе чуть не упали с сидений. — Что случилось? — крикнула Хюррем. Тишина. — Что случилось? — повторила она громче. Никто не ответил. Дверца распахнулась. На пороге стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в чёрном плаще. Его лицо скрывала маска. — Хюррем Хатун? — спросил он. — Это я, — ответила Хюррем, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты умрёшь, — сказал он. Я закричала. — Бежим! — крикнула я, хватая Хюррем за руку. Мы выскочили из кареты. Увидели тела возниц — они лежали в лужах крови. Лошади ржали, вставали на дыбы. — В лес! — крикнула я. — Бежим! Мы побежали. Мы бежали не помня себя. Лес был тёмным, густым, враждебным. Ветки хлестали по лицу, острые, как кнуты. Корни деревьев цеплялись за ноги, пытаясь сбить с пути. Ветви над головой сплетались в плотный полог, сквозь который едва пробивался лунный свет. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло прелой листвой и землёй. Я держала Хюррем за руку, тащила её за собой, не давала упасть. Её пальцы были холодными, ладонь — влажной от пота. Она дышала тяжело, прерывисто, иногда вскрикивала, когда ветка хлестала по лицу или нога. — Фериде, — прошептала она, спотыкаясь. — Я больше не могу. — Можешь! — крикнула я, не оборачиваясь. — Ещё немного! — Сколько? — её голос срывался. — Сколько ещё? — Не знаю! — я сжала её руку крепче. — Но мы должны бежать! Должны! Позади раздавались крики — наёмники не отставали. Я слышала их голоса, топот, лязг оружия. — Они близко, — прошептала Хюррем. — Знаю, — ответила я. — Поэтому бежим. Мы свернули с тропы, углубились в чащу. Здесь было ещё темнее, ещё страшнее. Где-то ухала сова, где-то трещали сучья под ногами. Я молилась — впервые за долгое время. Молилась Аллаху, всем богам, которых знала, самой судьбе. «Пожалуйста, — мысленно просила я. — Пожалуйста, дай нам спастись». Впереди блеснула вода. Река. Неширокая, но быстрая. Я остановилась. — Придётся плыть, — сказала я. — Я не умею, — Хюррем побледнела. — Я тебя научу, — я взяла её за плечи. — Слушай меня. Не паникуй. Дыши ровно. Двигай ногами. — Фериде... — Я рядом, — я сжала её руку. — Я не брошу тебя. Мы вошли в воду. Она была холодной, как лёд. У меня перехватило дыхание, ноги свело судорогой. — Терпи, — прошептала я. — Терплю, — ответила Хюррем, стуча зубами. Мы поплыли. Я тащила её за собой, борясь с течением. Вода была быстрой, тяжёлой, непокорной. Она хлестала по лицу, заливалась в рот, в нос, в уши. — Держись за меня, — крикнула я. — Держусь, — ответила Хюррем. Мы плыли долго. Минуты тянулись как часы. Силы кончались. — Я не могу, — прошептала Хюррем. — Я тону. — Не смей! — крикнула я. — Не смей тонуть! Я подхватила её под мышки, потащила к берегу. Наконец, земля под ногами. Я вытащила Хюррем на песок, упала рядом. — Живы, — прошептала я. — Мы живы. — Пока, — ответила Хюррем, дрожа от холода. Мы лежали на берегу, глядя на звёзды. Небо было чистым, усыпанным миллионами огней. Где-то вдалеке кричала ночная птица. — Нам нужно идти, — сказала я. — Я не могу встать, — ответила Хюррем. — Можешь, — я поднялась, протянула ей руку. — Я помогу. Она взяла мою руку. Я подняла её. Мы стояли, качаясь, как две тростинки на ветру. — В какую сторону? — спросила Хюррем. — Туда, — я показала на восток. — Там дворец. — Далеко. — Ближе, чем было. Мы пошли. Лес кончился. Началось поле — ровное, открытое, без укрытий. — Здесь нас заметят, — сказала Хюррем. — Значит, будем бежать быстрее, — ответила я. Мы побежали. Ветер дул в лицо, холодный, колючий. Ноги увязали в траве, подкашивались от усталости. — Фериде, — прошептала Хюррем. — Я падаю... Она споткнулась. Потеряла равновесие. И упала. С обрыва. Я не успела схватить её. — Хюррем! — закричала я. Она покатилась вниз, по камням, по грязи, по корням. Остановилась на дне канавы — бледная, неподвижная, с закрытыми глазами. — Хюррем! — я прыгнула за ней. Не думала. Не сомневалась. Просто прыгнула. Упала рядом, ударилась плечом, но не почувствовала боли. — Хюррем! — я трясла её за плечи. — Открой глаза! Пожалуйста! Она не открывала. — Хюррем! — кричала я. — Не умирай! Ты не можешь умереть! Твои дети! Сулейман! Я! Она не открывала. Я обняла её, прижала к груди. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с грязью и кровью. — Пожалуйста, — шептала я. — Пожалуйста, не умирай. Ты — моя сестра. Моя подруга. Моя семья. Она не отвечала. Я молилась. Шептала слова, которые помнила с детства. Слова, которым учила меня Валиде. Слова, которым учили меня няньки в Манисе. — Аллах, — шептала я. — Не забирай её. Тишина. Только ветер шумел в листве. Только сердце разрывалось на куски. Только где-то вдалеке кричали птицы. Я гладила Хюррем по голове, по лицу, по рукам. — Ты сильная, — шептала я. — Ты выживешь. Ты должна. Ради Мехмеда. Ради Михримах. Ради Селима. Ради Баязида. Ради Сулеймана. Ради меня. Она не отвечала. Я положила её голову себе на колени, начала раскачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад. Как в детстве, когда мать укачивала меня. — Всё будет хорошо, — шептала я. — Ты увидишь. Мы вернёмся. Ты будешь счастлива. Она не отвечала. Я смотрела на неё — на её бледное лицо, на её тёмные ресницы, на её губы, которые стали синими от холода. — Дыши, — шептала я. — Пожалуйста, дыши. Она дышала. Слабо. Еле-еле. Но дышала. Я прижалась щекой к её груди, слушая сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. — Ты жива, — прошептала я. Я молилась дальше. Молилась, чтобы кто-то услышал. Чтобы кто-то пришёл. Чтобы кто-то спас. Лес был огромным. Ночь — бесконечной. А мы лежали на дне канавы — две женщины, две подруги, две сестры по несчастью. И ждали. Ждали чуда. Которое не приходило.

***

Прошло два часа. Сулейман сидел в своих покоях, сжимая в руке чётки. Он молился — впервые за долгое время. Молился не о победе, не о власти, не об империи. О ней. — Хюррем, — шептал он. В дверь постучали. — Войдите, — сказал он. Это был гонец, бледный, перепуганный. — Повелитель, — сказал он. — На Хюррем Султан совершено покушение. Сулейман вскочил. — Где она? — крикнул он. — Не знаем, повелитель. Она пропала. — гонец запнулся. Сулейман побледнел. — Седлайте коней! — крикнул он. — Немедленно! Ибрагим уже ждал у ворот. — Ты знаешь? — спросил Сулейман. — Знаю, — ответил Ибрагим. — Я еду с вами. Они помчались в лес. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицам, кони спотыкались в темноте. Бали Бей ждал их у опушки. — Я обыскал всё, — сказал он. — Хюррем Султан нигде нет. — Ищите! — крикнул Сулейман. — Переройте каждый куст, каждый камень, каждую яму! Они искали. Час. Два. Три. Бали Бей первым нашёл канаву. — Сюда! — крикнул он. Ибрагим и Сулейман спустились. Хюррем лежала на дне. Бледная. Без сознания. Её платье было разорвано, лицо — в грязи. — Хюррем! — Сулейман подхватил её на руки. — Хюррем, открой глаза! Она открыла. — Фериде... — прошептала она. — Где Фериде? Ибрагим замер. — Что? — спросил он. — Что ты сказала? — Фериде была со мной, — Хюррем закрыла глаза. — Она прыгнула за мной. Она... где она? — Фериде? — Ибрагим заметался. — Она здесь? Она была с тобой? — Да, — Хюррем не могла говорить. — Она... она... Она потеряла сознание. Ибрагим, Сулейман и Бали Бей переглянулись. — Фериде пропала, — сказал Ибрагим, и его голос дрожал. — Мы найдём её, — ответил Бали Бей. — Ищите! — крикнул Сулейман. — Живой или мёртвой! Они искали всю ночь. Ничего. Фериде пропала. Без вести. Без следа. Без надежды.