Ласточка

Лес молчал. Только ветер шелестел в жёлтой листве, срывая с веток последние напоминания об осени. Где-то вдалеке кричала птица — тоскливо, надрывно, будто оплакивала кого-то. А может быть, предчувствовала. Лейла сидела на земле, прижимая к себе бездыханное тело Фериде. Кровь сочилась из раны на виске, стекала по бледной щеке, капала на траву, на руки старухи, на её чёрное платье. Красное на чёрном — как жизнь на смерти, как надежда на отчаянии. — Девочка моя, — шептала Лейла, раскачиваясь вперёд-назад, как делала много лет назад, когда качала собственных детей. — Девочка моя, не умирай. Ты не можешь умереть. Ты нужна им. Фериде не открывала глаза. Её дыхание было слабым, почти незаметным. Грудная клетка едва поднималась. — Я не дам тебе умереть, — прошептала Лейла. Она подняла голову. Где-то там, за лесом, уже светало. Новый день начинался. Но для Фериде он мог стать последним. — Прости меня, — сказала Лейла, глядя на небо. — Прости, что не уберегла. Прости, что не сказала раньше. Прости... Она не договорила. Из темноты вышли люди. Молчаливые, в тёмных одеждах, с закрытыми лицами. — Она жива? — спросил один. — Жива, — ответила Лейла. — Забираем. — Куда? — Не твоё дело. Они подхватили Фериде, унесли. Лейла осталась одна. Смотрела на пятно крови на траве и плакала. Тихо, беззвучно, как плачут только те, кто потерял всё.

***

От лица Ибрагима

Я не помнил, как оказался в лесу. Помнил только, как Сулейман крикнул: «Седлайте коней!», как я выбежал во двор, как ветер бил в лицо, когда мы мчались сквозь ночь. А потом — темнота. И запах крови. — Ибрагим, — Бали Бей положил руку мне на плечо. — Мы найдём её. — Ты не можешь этого знать, — ответил я, не глядя на него. — Могу, — твёрдо сказал он. — Она — ласточка. Ласточки не умирают. Я не ответил. Мы шли по лесу, перебирая каждый куст, каждую яму, каждое дерево. Солнце поднялось высоко, но в лесу было сумрачно, холодно, сыро. — Фериде! — крикнул я. — Фериде! Тишина. Только птицы пели. Будто ничего не случилось. — Фериде! — крикнул снова. Ничего. Я упал на колени. — Где ты? — прошептал я. — Где ты, Фериде? Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирал их. — Ибрагим, — Бали Бей опустился рядом. — Вставай. — Не могу. — Можешь. Ты — великий визирь. Ты — её муж. Ты — её надежда. — А если её нет в живых? — Есть, — Бали Бей взял меня за плечи, заставил смотреть на себя. — Она жива. Я посмотрел на него. В его глазах была такая же боль, как у меня. Та же потеря. Та же надежда. Я пошёл дальше. Каждый шаг давался с трудом. Ноги увязали в мокрой траве, ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Только пустоту. Только страх. Только отчаяние. «Фериде, — мысленно звал я. — Фериде, где ты? Отзовись. Пожалуйста». Ответа не было. Только ветер. Только птицы. Только тишина. К вечеру мы обыскали половину леса. — Ничего, — сказал Бали Бей. — Ничего, — повторил я. — Завтра продолжим. — Завтра, — я кивнул. Мы вернулись в лагерь, разбили палатку. Я сел у костра, смотрел на огонь.

***

От лица Бали Бея

Я не спал третью ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел её. Фериде. Бегущую по лесу, испуганную, раненую, одну. Её лицо — бледное, с красными пятнами на щеках. Её глаза — голубые, как Босфор, полные страха и надежды. «Бали, — слышал я её голос. — Бали, помоги». Я вскакивал, хватал саблю, выбегал из палатки. Но вокруг была только тьма. Только лес. Только тишина. — Она жива, — шептал я. — Она жива. Но с каждым днём вера умирала. Мы обыскали весь лес. Каждый куст, каждую яму, каждое дерево. Нашли следы — кровь, обрывки одежды, но не её. — Её похитили, — сказал я Ибрагиму. — Кто? — Не знаю, — я покачал головой. — Но я узнаю. Я сел на землю, закрыл лицо руками. «Где ты, птенчик? — мысленно спрашивал я. — Где ты?» Вспомнил нашу первую встречу. Берег. Луну. Её смех — звонкий, свободный, как ветер. «Ты кто?» — спросила она. «Малкочоглу Бали Бей», — ответил я. А потом: «А ты — бунтарка». — Ты была бунтаркой, — прошептал я. — Ты всегда была бунтаркой. Не сдавайся. Борись. Я не знал, слышит ли она. Но должен был верить. Звёзды светили ярко. «Фериде, — подумал я. — Ты там? Смотришь на те же звёзды?» Ответа не было. Только тишина. Только ветер. Только сердце, которое билось — тук-тук, тук-тук — в унисон с его.

***

Ибрагим стоял перед Сулейманом, опустив голову. Свечи горели тускло, отбрасывая тени на стены — огромные, чёрные, как предчувствие беды. В комнате пахло ладаном и старыми книгами. За окном завывал ветер, будто оплакивая кого-то. Время, казалось, остановилось. Никто из них не знал, сколько они уже стояли так — минуту, час, вечность. — Повелитель, — сказал Ибрагим, нарушая тишину. — Я не нашёл её. — Я знаю, — ответил Сулейман, стоя у окна, глядя на ночной Стамбул. Луна пряталась за тучами, и город погрузился в темноту — только редкие огоньки свечей мерцали вдали, как умирающие звёзды. — Бали Бей тоже не нашёл. — Мы обыскали всё. Каждый куст, каждую яму, каждое дерево. Мы прочесали лес вдоль и поперёк. Мы спустились в овраги, переплыли реку, обошли все болота. — Значит, плохо искали. — Повелитель... — Я не хочу слышать оправданий, — Сулейман резко повернулся. В его глазах горел огонь — тот самый, который Ибрагим видел лишь однажды, когда они брали Белград. Тогда этот огонь освещал путь к победе. Теперь — путь к отчаянию. — Я хочу, чтобы моя сестра вернулась домой. Живой. Здоровой. В мои объятия. — Я сделаю всё... — Сделай, — перебил Сулейман, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Или не возвращайся. Ибрагим побледнел. В груди похолодело. Слова султана упали, как камни, раздавив что-то хрупкое, что ещё теплилось внутри. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как стены сжимаются, как воздух заканчивается в лёгких. — Если Фериде не найдётся, — Сулейман посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде была не только ярость повелителя, но и боль брата, который теряет сестру. Боль, которую Ибрагим понимал слишком хорошо. — Ты не вернёшься в Стамбул. — Вы не можете... — Могу, — холодно сказал Сулейман. Он подошёл ближе, и теперь Ибрагим видел каждую морщину на его лице, каждую седую прядь в бороде. — Я — султан. Я — твой повелитель. Ты — мой слуга. И ты отвечаешь за неё головой. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Сулейман смотрел на него. Долго. Очень долго. — Я никогда не предавал вас, — тихо сказал Ибрагим. — Знаю, — Сулейман кивнул. — Но страх не слушает разума. Он живёт в сердце. И он сильнее логики. — Найди её, — сказал он. — Привези домой. Ибрагим поклонился. — Я найду её, повелитель, — сказал он. — Клянусь. — Ступай. В коридоре он прислонился к стене. Ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. «Фериде, — подумал он. — Где ты? Я ищу тебя. Я не остановлюсь. Я не успокоюсь, пока не найду. Клянусь». Он открыл глаза. В конце коридора стоял Бали Бей. Тёмный, молчаливый, с саблей на поясе. Он смотрел на Ибрагима, и в его глазах была та же боль, те же сомнения, та же надежда. Они пошли. В лес. В ночь. В неизвестность. «Я найду тебя, Фериде, — думал Ибрагим, глядя на звёзды. — Жди».

***

Хюррем открыла глаза. Потолок был белым, знакомым — она в Топкапы, в своих покоях. Шёлковые занавески колыхались от сквозняка, где-то за окном пели птицы. Но внутри было пусто. Холодно. Страшно. — Госпожа! — Нигяр-калфа, дремавшая на стуле у кровати, вскочила. — Вы живы! Слава Аллаху, вы живы! — А Фериде? — спросила Хюррем, и её голос был хриплым, чужим. Язык не слушался, губы потрескались. — Где Фериде? Нигяр-калфа опустила голову. Её плечи дрожали. — Не знаю, госпожа. Её не могут найти. Уже четвёртый день. — Четвёртый? — Хюррем попыталась сесть, но голова закружилась, и она упала обратно на подушки. — Я столько спала? — Вы были без сознания, госпожа. Врачи сказали, что у вас сотрясение. И несколько сломанных рёбер. — А Фериде? Что с ней? — Неизвестно, госпожа. Ибрагим-паша и Бали-бей обыскали весь лес. Её нигде нет. Хюррем закрыла лицо руками. — Это я виновата, — прошептала она. — Это из-за меня она пропала. — Не говорите так, госпожа... — Правда, — Хюррем покачала голову. — Она прыгнула за мной. Спасала меня. А теперь... теперь её нет. Она смотрела в потолок и вспоминала. Лес. Ночь. Крики наёмников. Фериде, которая тащила её за собой, не давала упасть, не бросала. «Беги!» — кричала она. «Я не могу...» — отвечала Хюррем. «Можешь! Держись за меня!» Она держалась. Держалась, пока не упала. Пока не провалилась в темноту. — Фериде, — прошептала Хюррем. — Прости меня. Дверь открылась без стука. Валиде вошла — прямая, как копьё, в чёрном платье, с каменным лицом. Дайе-калфа осталась за дверью, но её тень видна была сквозь матовое стекло — неподвижная, как статуя. — Оставь нас, — сказала Валиде Нигяр-калфе. Служанка поклонилась и вышла. Валиде подошла к кровати, села на стул, который только что освободила Нигяр-калфа. Её руки, унизанные кольцами, спокойно лежали на коленях. Лицо не выражало ничего — ни гнева, ни жалости, ни боли. Только пустота. — Ты, — сказала она, глядя на Хюррем. — Это ты виновата. Хюррем молчала. Что она могла сказать? Оправдываться? Бесполезно. Просить прощения? Не за что. Валиде была права — если бы не она, Фериде не прыгнула бы в эту проклятую канаву. Если бы не она, Фериде была бы сейчас дома. С Ибрагимом. В безопасности. — Если бы не ты, — продолжала Валиде, и её голос был холодным, как зимний Босфор, — Фериде была бы здесь. Если бы не ты, она не прыгнула бы за тобой. Если бы не твои интриги, твои амбиции, твоё безумное желание быть хасеки — моя дочь не лежала бы сейчас неизвестно где, может быть, мёртвая. — Она не мёртвая, — тихо сказала Хюррем. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Чувства обманчивы, — Валиде покачала головой. — Особенно у таких, как ты. — Что значит «таких, как я»? — Таких, которые родились в грязи и пытаются стать великими, — Валиде наклонилась ближе. Её лицо было в нескольких дюймах от лица Хюррем. — Таких, которые плетут интриги, сеют вражду. Таких, которым плевать на других, лишь бы получить желаемое. — Вы ошибаетесь, — Хюррем посмотрела ей в глаза. В её взгляде не было страха — только усталость. — Я никогда не хотела разрушать. Я хотела только одного — быть с Сулейманом. Любить его. Растить детей. — Ты хотела власти. — Нет, — Хюррем покачала головой. — Я хотела любви. А власть — это только способ выжить. — Ты лжёшь. — Я говорю правду, — Хюррем села, преодолевая головокружение. — Я люблю вашего сына. Я люблю своих детей. Я люблю Фериде. Я не хотела, чтобы она пострадала. — Но она пострадала, — голос Валиде дрогнул. — Из-за тебя. — Знаю, — Хюррем закрыла глаза. — И я буду помнить об этом всю жизнь. — Этого мало. Валиде молчала долго. Смотрела на Хюррем — бледную, больную, сломленную — и не знала, что чувствовать. Ненависть? Жалость? Отчаяние? — Ты не понимаешь, — сказала Валиде тихо. — Она моя дочерь. — Я знаю, — прошептала Хюррем. — Ты не знаешь, — Валиде покачала головой. — Ты не знаешь, как это — родить ребёнка, вырастить его, а потом потерять. Сначала её любовь. Потом её уважение. Потом её саму. — Знаю, — Хюррем открыла глаза. — Я тоже мать. Я тоже боюсь потерять своих детей. — Твои дети здесь, — Валиде повысила голос. — А моя дочь пропала. — Я помогу найти её. — Чем? — Валиде усмехнулась. — Ты даже встать не можешь. Ты эгоистка, Хюррем. Ты думаешь только о себе. — Тогда убейте меня, — тихо сказала Хюррем. — Если я так виновата — убейте. Валиде замерла. — Что? — Убейте меня, — повторила Хюррем, глядя ей в глаза. — Если вы считаете, что я заслужила смерть — убейте. Но знайте: ваша дочь не вернётся от этого. Моя смерть не вернёт её. Валиде побледнела. Она отступила на шаг. Её лицо исказилось — от гнева, от боли, от бессилия. — Ты... ты чудовище, — прошептала она. — Я — женщина, которая устала быть жертвой, — ответила Хюррем. — Если Фериде не найдётся... — Тогда я буду искать её до конца жизни, — перебила Хюррем. Валиде смотрела на неё долго, очень долго. — Ты не заслуживаешь её дружбы, — сказала она наконец. — Знаю, — Хюррем опустила голову. — Но она была моей подругой. Лучшей. Валиде вышла. Хюррем осталась одна. Смотрела на дверь, за которой исчезла мать Фериде, и чувствовала, как внутри всё сжимается. «Фериде, — думала она. — Где ты?» Она не знала. Только верила. Верила, что подруга жива. Верила, что они увидятся. Верила, что всё будет хорошо. Дверь снова открылась. Вбежали дети — Мехмед и Михримах. — Мама! — закричал Мехмед, бросаясь к ней. — Ты жива! — Мамочка, — Михримах забралась на кровать, обняла её. — Мы так боялись! — Всё хорошо, — Хюррем обняла детей. — Всё хорошо. — А где тётя Фериде? — спросил Мехмед, отстраняясь. — Она обещала прийти сегодня. Она обещала поиграть со мной в шахматы. Хюррем замерла. Сердце пропустило удар. — Она... она уехала, — солгала Хюррем. — Но скоро вернётся. — Куда? — спросила Михримах. — В Манису. К своей сестре. — А когда вернётся? — Мехмед нахмурился. — Она обещала научить меня стрелять из лука. — Скоро, — прошептала Хюррем. — Очень скоро. — Обещаешь? — спросила Михримах. — Обещаю, — Хюррем поцеловала её в макушку. Дети улыбнулись. Они поверили. А Хюррем смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается на куски. — Мама, ты плачешь? — спросила Михримах. — Нет, — Хюррем вытерла слёзы. — Это просто радость. Что вы здесь. Что я жива. — Мы тебя любим, — сказал Мехмед. — Я вас тоже, — ответила Хюррем. — Больше жизни. Она обняла детей и закрыла глаза. «Фериде, — мысленно позвала она. — Вернись. Пожалуйста. Я не могу без тебя». Ответа не было. Только тишина. Только сердце, которое билось слишком громко. Только где-то далеко, в лесу, кричала ночная птица.

***

От лица Фериде

Я открыла глаза. Боль была везде. В голове — острая, пульсирующая. В плече — ноющая, тянущая. В ногах — будто их отрубили и приставили заново. Я лежала на чём-то жёстком — на досках, на земле, не пойму. Сверху — крыша, деревянная, с щелями, через которые пробивался свет. Вокруг пахло сеном, грязью и ещё чем-то — потом, страхом, смертью. — Ты проснулась, — раздался голос Лейлы. Я повернула голову. Она сидела рядом, на корточках, бледная, с красными глазами. — Где мы? — спросила я. Голос был чужим — хриплым, срывающимся. — В сарае, — ответила она. — В лесу. — Как мы здесь оказались? — Тебя принесли, — Лейла покачала головой. — Я не знаю, кто они. Но они знали, где мы были. — Они? — Воины. Много. С оружием. — Зачем я им? — Не знаю, — Лейла взяла меня за руку. — Но я не всё тебе рассказала. Я попыталась сесть. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. — Лежи, — Лейла удержала меня. — У тебя рана. Ты потеряла много крови. — Рассказывай, — прошептала я. — Всё. Лейла помолчала. Её глаза были влажными, но голос оставался твёрдым. — Я знаю эту историю с самого начала, — начала она. — Твоя мать, Валиде Хафса, когда была молодой, ещё до того как стать женой Селима, жила в Крыму. Там Валиде встретила одного стражника — его звали Эмин Ширин. Он происходил из обедневшей ветви знатного рода Ширин, но был храбр, красив и умел говорить так, что сердце таяло. Они полюбили друг друга. Она писала ему письма — страстные, полные обещаний, клялась, что никогда его не оставит. — Но отец выдал её за Селима, — поняла я. — Да. Селим был союзником крымского хана, и этот брак был политическим. Валиде не посмела ослушаться отца. Она разорвала связь с Эмином, вышла замуж за султана и уехала в в Османскую Империю. Но она оставила ему свои письма — в знак того, что память о нём жива. А он сохранил их все эти годы. — И теперь он хочет использовать их, чтобы шантажировать Валиде, — сказала я. — Да, — кивнула Лейла. — Он стал разбойником, собрал войско из недовольных и хочет, чтобы Валиде убедила Сулеймана не вмешиваться в крымские дела. Он требует, чтобы Стамбул прекратил поддерживать нынешнего хана и признал его власть над теми землями. Если Валиде откажется, он обнародует эти письма. И тогда честь Валиде будет запятнана. Сулейман узнает, что его мать была влюблена в другого, что она была готова бежать с ним, если бы не воля отца. Даже если это было до замужества, скандал уничтожит её влияние. Империя не прощает слабости. Я молчала. В груди разрасталась холодная ярость. Этот человек, этот Эмин Ширин, решил использовать меня как пешку в своей грязной игре. Он похитил меня, ранил, угрожал убить, чтобы надавить на Валиде. — Он не получит того, что хочет, — твёрдо сказала я. — Но он убьёт тебя, если ты откажешься, — прошептала Лейла. — Пусть попробует, — я посмотрела на неё. — Я не боюсь смерти. Но я не позволю ему осквернить имя моей матери и моё собственное. Дверь сарая отворилась. Воины грубо схватили меня за плечи и потащили к шатру. Внутри большой палатки горели десятки свечей. На коврах сидели суровые воины с обветренными лицами. В центре, на подушках, расшитых золотом, восседал Эмин Ширин. Он был высок, широкоплеч, с седой бородой и чёрными глазами — злыми, как у степного волка. — Фериде Султан, — произнёс он, и голос его был низким, как рык. — Рад видеть тебя в сознании. — Я не разделяю твоей радости, — ответила я, выпрямляясь, несмотря на боль. — Что тебе нужно? — Ты знаешь, — он усмехнулся. — Твоя мать, Валиде, много лет назад обещала мне свою любовь. Я храню её письма. Она писала, что будет моей, что сбежит со мной на край света. Но она продалась султану. Теперь я хочу получить то, что мне причитается. — Ты получишь не то, что причитается, а то, что заслуживаешь, — холодно сказала я. — Остро, — он засмеялся. — Как у твоей матери. Но я не шучу. Я хочу, чтобы Валиде убедила Сулеймана отозвать войска с границ Крыма и признать меня правителем этих земель. Или чтобы она выдала тебя замуж за моего сына — тогда мы породнимся, и я получу влияние при дворе. — Я не игрушка, — я шагнула вперёд, и воины напряглись, но не остановили меня. — Я — дочь султана Селима. Сестра султана Сулеймана. Жена великого визиря. Ты думаешь, что твои грязные письма могут что-то изменить? — Они изменят всё, — он достал из-за пазухи старую, пожелтевшую стопку бумаг. — Вот они. Её рука. Её печать. Её слова. Если Сулейман увидит это, он никогда не простит матери. Она потеряет всё. И ты тоже. Я смотрела на письма. Внутри всё кипело, но я заставила себя успокоиться. Показывать страх — значит проиграть. — Ты слаб, Эмин Ширин, — сказала я. — Ты прячешься за спиной женщины и используешь прошлое, чтобы урвать кусок власти. Настоящий воин сражается открыто. Ты же — трус. Он побледнел. Его глаза сузились. — Берегись, девочка, — прошипел он. — Я могу убить тебя здесь и сейчас. — Ты не убьёшь, — я усмехнулась. — Мертвая я — не заложница. Ты хочешь, чтобы я осталась жива, чтобы давить на Валиде. Но ты ошибаешься, если думаешь, что она поддастся шантажу. Она — мать султана. Она сильнее, чем ты думаешь. — Уведите её, — приказал он. — До рассвета ты решишь, согласна ли ты выйти замуж за моего сына. Если нет — я обнародую письма. И тогда твоя мать будет опозорена, а ты — погубишь свою семью. Меня вывели и бросили обратно в сарай. Я села на солому, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ночь тянулась бесконечно. За стенами сарая перекликались воины, ржали кони, иногда доносился смех. Я лежала на соломе, сжимая в руке нож, который спрятала в рукаве — ещё когда меня вели к шатру, я успела стащить его у одного из стражников. Сейчас он грел ладонь, напоминая, что я не беззащитна. Вдруг шаги затихли. Тишина стала тяжелой, неестественной. Дверь скрипнула. Лунный свет выхватил силуэт — высокий, плечистый, с кривым ятаганом. — Фериде Султан, — прохрипел он. — Вождь передумал. Он велел убить тебя. Я медленно поднялась, не сводя с него глаз. — Зачем? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он понял, что ты не согласишься. А живая ты — опасна. Мёртвая — легче. — А если я заплачу тебе больше? — я смотрела в его глаза, пытаясь прочитать намерения. — У меня есть золото. Много. — Нечем, — он усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. — Ты пленница. — У меня есть жизнь, — я сделала шаг назад, нащупывая нож. — Ты можешь её забрать, но тогда ты никогда не узнаешь, что я предлагаю тебе на самом деле. Он замер. В его взгляде мелькнуло любопытство. — Свободу, — прошептала я. — Если ты отпустишь меня, я скажу султану, что ты спас мне жизнь. Ты станешь богатым, знатным. Ты получишь всё, о чём мечтал. — А если я убью тебя? — Тогда тебя убьют, — твёрдо сказала я. — Мои люди найдут тебя. Год, два, десять лет — они будут искать. И когда найдут — ты умрёшь долго и мучительно. Он колебался всего мгновение. Этого было достаточно. Он бросился. Ятаган сверкнул в лунном свете, целя в мою грудь. Я отпрянула, ушла в сторону, и лезвие скользнуло по плечу, разорвав рукав. Кровь потекла по руке, но я не почувствовала боли — только холодный гнев. — Сволочь! — зарычал он и замахнулся снова. Я ударила ножом. Прямо в горло. Он захрипел, выронил оружие, схватился за шею и рухнул на колени. Кровь хлынула на солому — тёмная, густая, горячая. Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела, как он затихает. — Аллах прости, — прошептала я. — Но у меня не было выбора. Я вытерла нож о его одежду, подхватила ятаган и обернулась к Лейле. Старуха сидела в углу, прижавшись к стене, с белым лицом. — Идём, — сказала я. — Нам нужно бежать. — Я не могу, — покачала она головой. — Я слишком стара. Я задержу тебя. — Я не брошу тебя. — Брось, — она улыбнулась — грустно, призрачно. — Ты должна жить. Ради матери. Ради мужа. Ради себя. Прощай, ласточка. Я сжала её руку. — Прощай, Лейла. Спасибо за правду. Я выбежала из сарая. Ночь была тёмной, безлунной, но вдали горели костры, освещая палатки. Я пригнулась, пробежала мимо коновязи, сорвала лук и колчан со стрелами с седла. Вскочила на коня — он был диковатым, но я сжала бёдрами его бока и ударила пятками. — Стой! — закричали позади. — Схватить её! Я пустила коня в галоп. Ветки хлестали по лицу, царапали щёки, но я не останавливалась. Стрелы свистели над головой, одна вонзилась в дерево рядом, но я молилась, чтобы Аллах уберёг меня. Впереди показалась поляна. И на ней — всадник. Я узнала его: Малкочоглу Бали Бей. — Фериде! — крикнул кто-то. Бали Бей. Он скакал ко мне на полном скаку. — Помогите! — закричала я. И в этот момент я почувствовала удар в спину. Острая, режущая боль пронзила тело, выбила дыхание. Я пошатнулась и упала на землю. — Фериде! — услышала я крик Бали Бея. — Фериде! В глазах потемнело. Я провалилась в темноту — глубокую, холодную, бесконечную.