Ласточка

Я лежала на сырой земле, прижавшись спиной к стене сарая, и чувствовала, как жизнь медленно уходит из меня. Кровь сочилась из раны на спине, пропитывая платье, впитываясь в солому, которая давно уже стала не жёлтой, а бурой — цвета запёкшейся крови и увядшей надежды. Каждый вздох давался с трудом — лёгкие горели, горло сжималось, в глазах темнело. Я знала, что умираю. Не сразу — медленно, мучительно, с каждым ударом сердца отдавая по кусочку себя этой вонючей земле, этому чужому лесу, этому проклятому сараю, который стал моей темницей и, возможно, моей могилой. Сквозь щели в стенах пробивался лунный свет — серебристый, холодный, равнодушный. Он падал на мои руки — бледные, грязные, с обломанными ногтями. Я смотрела на них и не узнавала. Эти руки когда-то гладили шёлк, держали кинжал отца, обнимали Ибрагима. А теперь они были чужими. Умирающими. Моими. Бали Бей сидел рядом, держал меня за руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, живыми. Такими живыми, какой я себя уже не чувствовала. Он сжимал мою ладонь так сильно, будто мог удержать меня в этом мире одной только силой воли. — Не закрывай глаза, — шептал он. — Ты главное только живи, пожалуйста. — Устала, — прошептала я. — Так устала. Я попыталась улыбнуться. Получилась жалкая гримаса, но он ответил тем же. Его улыбка была такой же кривой, такой же больной, такой же отчаянной. Я почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Он вытер её тыльной стороной ладони — осторожно, будто я была из стекла. — Не плачь, — сказал он. — Ты такая красивая, когда улыбаешься. — Я не улыбалась, — ответила я. — Тогда улыбнись. Я попыталась. Получилось. — Сойдёт, — он усмехнулся. — Ты глупый, — я шлёпнула его по плечу. Слабо, почти невесомо. Мы замолчали. За стеной сарая слышались голоса воинов — они пили, смеялись, играли в кости. Где-то ржала лошадь, где-то лаяла собака, где-то кричала ночная птица. Обычная жизнь. Которая шла своим чередом, не замечая нашей боли. — Малкочоглу, — сказала я. — М? — Расскажи мне о ней. Об Армин. Он замер. Его рука, лежавшая на моей, дрогнула. — Зачем? — спросил он тихо. — Хочу знать, — я посмотрела на него. — Кого ты любил после меня. Он молчал долго. Смотрел в темноту, на лунный свет, который пробивался сквозь щели, на свои руки, сжимавшие мою ладонь. — Она была другой, — сказал он наконец. — Не такой, как ты. Тихая. Спокойная. Она не бегала от проблем, не прыгала с обрывов, не ввязывалась в интриги. Она просто... жила. — Скучно, — прошептала я. — Не скучно, — он покачал головой. — По-другому. Она любила цветы. Каждое утро она выходила в сад и срезала розы. Ставила их в вазу. Говорила, что красота спасает мир. — Ты любил её? — Пытался, — он опустил голову. — Она была так похожа на тебя. Та же гордость, та же свобода. Но она не была тобой. — А я? — Ты — другая. Ты — буря. Ты — ураган. Ты — пламя, которое сжигает всё на своём пути. — Это плохо? — Это больно, — он посмотрел на меня. — Но это прекрасно. Я сжала его руку. — Ты не злишься? — Я рад, что ты счастлива. Даже если не со мной. — Я была счастлива, — я закрыла глаза. — Будешь, — он погладил меня по щеке. — Мы выберемся. — Как? — Я придумал план, — он наклонился ближе. — Слушай. Он зашептал — быстро, тихо, чётко. Я слушала, стараясь не провалиться в темноту, которая всё настойчивее звала меня. Сначала я думала, что брежу. Что это не план, а бред умирающего сознания. Но чем дольше он говорил, тем яснее становилась картина. — Ты с ума сошёл, — прошептала я. — Возможно, — он усмехнулся. — Но это единственный шанс. Он помог мне встать. Боль пронзила спину, как раскалённая стрела. Я застонала, но заставила себя держаться. — Держись за меня, — сказал он. — Держусь. Мы вышли из сарая. Ночь была тёмной, безлунной. Тучи закрыли звёзды, и мир погрузился во тьму — такую густую, что можно было пощупать. Где-то горели костры, освещая палатки и фигуры воинов. — Идём, — шепнул Бали Бей. Мы пошли. Казалось, что сама природа затаила дыхание, ожидая развязки. Даже ветер стих, и листья на деревьях замерли в неподвижности, словно боялись пошевелиться. Бали Бей вёл меня через лагерь, обходя палатки, костры, часовых. Я шла, спотыкаясь, цепляясь за него, стараясь не упасть. Каждый шаг отдавался болью в спине, каждое движение — пульсацией в виске. Но я терпела. Я должна была терпеть. Мы миновали первую палатку. Внутри кто-то храпел — громко, раскатисто, как медведь в берлоге. Мы миновали второй костёр. Воины спали, укутавшись в плащи. Один из них заворочался, и мы замерли. Я перестала дышать. — Всё тихо, — прошептал Бали Бей. — Идём. Мы пошли дальше. Лес был близко — чёрная стена деревьев, обещающая спасение. Я видела его, чувствовала запах мха и сырости, слышала, как где-то ухает сова. — Бежим, — сказал Бали Бей. Мы побежали. Ветки хлестали по лицу, царапали щёки, рвали волосы. Ноги путались в корнях, но я не останавливалась. Боль была невыносимой, но я заставляла себя двигаться. — Быстрее! — крикнул Бали Бей. — Не могу, — прошептала я. — Можешь! Я споткнулась. Упала на колени. Попыталась встать — не смогла. — Фериде! — Бали Бей подхватил меня. — Иди, — прошептала я. — Спасайся. — Нет. — Малкочоглу... — Я не брошу тебя. Никогда. Он побежал. Я чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, ровно, уверенно. Как его рука держат меня — крепко, нежно, родно. Как его дыхание сбивается, но он не останавливается. Позади раздались крики. — Беглецы! — закричал кто-то. — Держите их! — Быстрее! — крикнул Бали Бей. — Схватить их! — Держись, — шепнул он. Мы бежали. Собаки лаяли, воины кричали, стрелы свистели над головами. Мы свернули, вбежали в лес. Лес был тёмным, густым, враждебным. Но теперь он был нашим союзником. Он прятал нас, укрывал, защищал. — Они отстали, — сказал Бали Бей, остановившись. — Я больше не могу, — я упала на колени. — Можешь, — он подхватил меня. — Бали, мне больно... — Я понесу тебя, — он поднял меня на руки. Он пошёл. Быстро, не оглядываясь. Я закрыла глаза. Слышала его сердце, его дыхание, его шаги. — Мы спасёмся? — прошептала я. — Спасёмся, — ответил он. — Аллах нас защитит. Я потеряла сознание.

***

От лица Ибрагима

Он шёл по лесу, не разбирая дороги. Факел в руке освещал лишь небольшой круг, но он видел каждое дерево, каждый куст, каждую тень. Он искал её уже несколько дней. Не спал, не ел, не пил — только искал. «Фериде, — думал он. — Где ты?» Вдруг впереди мелькнула тень. — Стоять! — крикнул он. Тень замерла. — Ибрагим? — раздался голос. Бали Бей. — Бали Бей? — Ибрагим подбежал ближе. — Ты нашёл её? — Да, — Бали Бей опустился на колени. — Она... она ранена. Сильно. Ибрагим посмотрел на Фериде. Она лежала на руках друга, бледная, как полотно. Её изящное платье было пропитано кровью, лицо — белое, губы — синие. Волосы спутались, на щеках — грязь, под глазами — тени. — Нет, — прошептал Ибрагим. — Нет, только не это. Он опустился рядом, взял её за руку. Она была холодной. — Фериде, — позвал он. — Фериде, открой глаза. Она не открывала. — Фериде! Тишина. — Она жива, — сказал Бали Бей. — Но нужно срочно увезти ее во дворец, к лекарям. — Поехали, — Ибрагим поднял её на руки. — Сейчас. Он бежал к лошади, не чувствуя тяжести. Не чувствуя боли. Не чувствуя ничего, кроме страха. «Не умирай, — думал он. — Пожалуйста, не умирай». Он посадил её на лошадь, сел сзади, прижал к себе. — Держись, — прошептал он. Она не отвечала. — Держись, Фериде. Они поскакали. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. — Мы почти приехали, — сказал Бали Бей. — Быстрее, — ответил Ибрагим. Они въехали в ворота дворца. — Лекаря! — кричал Ибрагим. — Немедленно! Слуги бежали, евнухи суетились, наложницы выглядывали из-за углов. Ибрагим нёс Фериде на руках, не выпуская, не отпуская. Ибрагим положил её. Осторожно, боясь сделать больно. Ибрагим стоял у изголовья, держал её за руку, смотрел на её лицо — бледное, спокойное, почти мёртвое. «Не умирай, — думал он. — Не смей умирать. Я не переживу». Лекарь закончил. — Рана глубокая, — сказал он. — Она потеряла много крови. — Когда она очнётся? — спросил Ибрагим. — Не знаю, — лекарь покачал головой. — Все по воле Аллаха. Лекарь вышел. Ибрагим сел на стул у кровати, взял её руку, прижал к губам. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Я не уйду. Он сидел так всю ночь. И следующий день. И следующий. А она всё не просыпалась.

***

От лица Фериде

Две недели. Четырнадцать дней. Я не знаю, почему я считала. Может быть, потому, что время в забытьи течёт иначе — медленно, тягуче, как патока, как кровь из раны, как жизнь, которая уходит капля за каплей. Я не помнила снов. Не помнила боли. Не помнила страха. Была только тьма — густая, бархатная, бесконечная. Иногда сквозь неё пробивались звуки: голос Ибрагима, плач Мелике, шепот Хюррем. Иногда — запахи: трав, лекарств, крови. Иногда — прикосновения: чьих-то пальцев, гладящих мои волосы. Но я не могла ответить. Не могла открыть глаза. Не могла сказать: «Я здесь. Я жива. Я вернулась». Я была в плену собственного тела. В темнице, из которой не было выхода. И вдруг — свет. Он проник сквозь веки — яркий, золотой, тёплый. Он ласкал лицо, как материнская рука. Я открыла глаза. Потолок был белым, знакомым — я в дома, в своих покоях. За окном светило солнце, птицы пели, где-то смеялись дети. Жизнь продолжалась. Не замечая моей смерти. Не зная о моём возвращении. Я повернула голову. Рядом, на стуле, спал Ибрагим. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тени — глубокие, чёрные, как пропасть. Волосы спутались, щетина заросла, на скулах проступили жёсткие, небритые линии. Он спал сидя, согнувшись, положив голову на край моей постели. Его пальцы сжимали мою руку — даже во сне не отпускал. На губах застыла молитва, которую он, наверное, повторял тысячи раз. — Ибрагим, — прошептала я. Он не проснулся. Только вздохнул во сне, и его рука сжала мою крепче, будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, как утренний туман. — Ибрагим, — повторила я громче. Он зашевелился. Моргнул. Поднял голову. Его глаза — красные, уставшие, заплаканные — встретились с моими. Сначала в них было непонимание. Потом — удивление. Потом — неверие. Потом — надежда. И наконец — слёзы. — Фериде? — прошептал он. Его голос был хриплым, чужим, будто он не говорил много дней. — Я здесь, — я улыбнулась. — Я вернулась. Он не ответил. Просто смотрел на меня, как на чудо, как на солнце, как на саму жизнь. И слёзы текли по его щекам — не скрывал их. — Не плачь, — я протянула руку, вытерла его слезы. — Всё хорошо. Я жива. — Я боялся... — он схватил мою руку, прижал к губам. — Я боялся, что ты умрёшь. — Но я не умерла, — я сжала его руку в ответ. — Две недели, — прошептал он. — Две недели ты была без сознания. Я думал... я думал, что ты не вернёшься. Он наклонился и поцеловал меня. Горько, солоно, отчаянно — как в последний раз. Его губы дрожали, руки тряслись, и я чувствовала, как сильно он меня любит. Так сильно, что это было почти страшно. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю. — Скажи мне это, когда выздоровеешь, — он улыбнулся сквозь слёзы. — Я хочу услышать это в полном сознании. — Скажу, — я поцеловала его в лоб. — Обещаю. Мы сидели молча, держась за руки. Солнце светило в окно, золотые блики плясали на стенах. Где-то вдалеке пела птица. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Как будто меня переехала телега, — честно ответила я. — А потом проехалась в обратную сторону. — Это пройдёт, — он погладил мои волосы. — Лекари сказали, что рана заживает. Главное — покой. — Я не умею отдыхать. — Придётся научиться, — он улыбнулся. — Я буду следить. — Ты и так за мной следишь, — я усмехнулась. — Теперь буду ещё тщательнее, — ответил он. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Ибрагим. Вошла Мелике — с подносом, на котором дымился чай. Увидев меня, она замерла. Поднос задрожал в её руках. — Госпожа! — закричала она. — Вы живы! Она поставила поднос на стол, бросилась ко мне. — Я сейчас же позову всех, — она вытерла слёзы. — Всех! Она выбежала. Через несколько минут мои покои заполнились людьми. Хюррем ворвалась первой — бледная, с красными глазами, с растрёпанными волосами. Она упала на колени у моей постели и обняла меня. — Фериде, — прошептала она. — Фериде... — Всё хорошо, — я гладила её по голове. — Я жива. — Ты сумасшедшая, — она отстранилась, вытирая слёзы. — Зачем ты прыгнула за мной? — Не могла иначе, — ответила я. — Я не прощу себе, — она покачала головой. — Придётся, — я взяла её за руку. Она кивнула. Сулейман вошёл медленно, держась за косяк. Его лицо было бледным, под глазами — тени. Он не спал все эти дни. Я знала. — Фериде, — сказал он, и голос его дрожал. — Повелитель, — я попыталась встать. — Лежи, — он подошёл, сел на край кровати. — Не смей вставать. Он сжал мою руку. — Я найду того, кто это сделал, — сказал он. Я посмотрела на Валиде. Мать стояла в углу, бледная, с красными глазами. Она не подходила. Не говорила. Только смотрела. — Не надо, — тихо сказала я. — Я знаю, кто это сделал. — Кто? — Сулейман нахмурился. — Не сейчас, — я покачала головой. — Позже. Я устала. — Хорошо, — он кивнул. — Отдыхай. Он поцеловал меня в лоб и вышел. Остальные тоже разошлись — Хатидже, Махидевран, дети. Только Валиде осталась стоять у двери. — Фериде, — сказала она. — Я... — Не сейчас, матушка, — перебила я. — Я не готова. Она кивнула и вышла. Я осталась одна с Ибрагимом. — Ты знаешь, кто это сделал? — спросил он. — Догадываюсь, — ответила я. — Но я не могу сказать Сулейману. Не сейчас. — Почему? — Потому что это разрушит нашу семью, — я закрыла глаза. — Я не готова к этому. — А когда будешь готова? — Не знаю, — я покачала головой. — Может быть, никогда. — Я буду рядом, — он сжал мою руку. — Что бы ни случилось. Он поцеловал меня. — Спи, — сказал он. — Я посторожу. Я закрыла глаза. Тьма была мягкой, тёплой, спокойной. Не той, что раньше — холодной, враждебной, смертельной. А той, что приходит после долгой дороги домой.

***

Через несколько дней, когда я окрепла настолько, что могла сидеть в постели без помощи Ибрагима, я позвала мать. Она пришла не сразу. Я послала Мелике, та вернулась с опущенной головой: «Валиде сказала, что занята». Я послала снова. И снова. На четвёртый раз Валиде явилась — бледная, с поджатыми губами, с красными глазами. Она не спала. Я знала. Она никогда не спала, когда была виновата. — Ты звала меня, дочка, — сказала она, остановившись у порога. Не вошла. Держалась за косяк, будто боялась упасть. — Войдите, матушка, — я указала на стул рядом с кроватью. — Садитесь. Она вошла медленно, будто шла на казнь. С каждым шагом её лицо становилось всё бледнее, пальцы — всё более дрожащими. Она села на край стула, выпрямив спину, положила руки на колени. Её кольца блеснули в свете свечей — те самые, которые она носила всю жизнь. Подарки Селима. Подарки человека, который не был моим отцом. Я смотрела на неё и видела не Валиде — мать султана, госпожу гарема, женщину, перед которой трепетала вся империя. Я видела просто женщину. Уставшую, напуганную, одинокую. — Я знаю, что это вы организовали покушение на Хюррем, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. Валиде побледнела ещё сильнее. Её губы дрожали, пальцы вцепились в подлокотники стула с такой силой, что побелели костяшки. — Что? — прошептала она. — Зачем вы это сделали? — я смотрела на неё. — Зачем вы хотели убить Хюррем? — Она опасна, — ответила Валиде, и в её голосе послышались старые нотки — властные, уверенные. Но я знала, что это только маска. — Она разрушает империю. Она разрушает семью. Она отдалила от меня сына. Она забрала его любовь. — Она любит вашего сына, — я покачала головой. — Она мать ваших внуков. — Она — чужая, — Валиде заплакала. — Она всегда будет чужой. Она пришла из ниоткуда и хочет занять место, которое ей не принадлежит. — Она заслужила это место, — твёрдо сказала я. — Она родила Сулейману пятерых детей. Валиде замолчала. — Я не хотела, чтобы ты пострадала, — прошептала она. — Клянусь. Я не знала, что ты будешь там. — Но вы не подумали, — перебила я. — Вы думали только о своей ненависти. О своей боли. О своей обиде. А о других — нет. — Прости меня, дочка. Я смотрела на неё — на её слёзы, на её дрожащие руки, на её седые волосы — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не любовь — жалость. Жалость к женщине, которая всю жизнь боролась за власть и в этой борьбе потеряла себя. Мы сидели молча. Свечи горели, отбрасывая тени на стены. За окном пели птицы. Где-то смеялись дети — Мехмед и Михримах. — Матушка, — сказала я. — Да, дочка? — Я знаю про Эмина Ширина. Валиде замерла. Её лицо побледнело, глаза расширились, руки задрожали. — Эмин. Я его встретила в крымском дворце. У нас было мало встреч, но он обещал, что добьется успеха и попросит моей руки у твоего деда. Но меня выдали замуж за Селима, — голос Валиде дрогнул. — Политический брак. Мой отец приказал. Я не могла отказаться. — А Эмин? — Он ушёл на войну, — она покачала головой. — После мне пришло известие, что он умер, — прошептала Валиде. — Лейла сказала мне, что он погиб на войне. — Он жив, — я покачала головой. — Он похитил меня. Он хотел использовать меня для своих целей. — Что он с тобой сделал? — Валиде схватила меня за руку. — Он причинил тебе боль? — Он хотел воспользоваться мной, чтобы свергнуть брата, — ответила я. – Он убил Лейлу. – Не может быть. – по щеке матушки скатилась одна скупая слеза. – Матушка, я устала. Я бы хотела прилечь. – Поправляйся Фериде. Она встала и вышла. Я осталась одна. Смотрела на дверь, за которой исчезла мать, и думала о том, как легко разрушить семью. И как трудно её сохранить. Я закрыла глаза.

***

В тот вечер Сулейман позвал Хюррем в свои покои. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на закат. Небо полыхало красным и золотым, будто предвещая что-то важное. Что-то, что изменит всё. — Ты звал меня, повелитель? — Хюррем вошла, опустила голову в поклоне. — Звал, — ответил он, не оборачиваясь. — Подойди. Она подошла. Стала рядом. Он взял её за руку — осторожно, как в первый раз. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал он. — Законной. По венчанию. По благословению Аллаха. — Что? — прошептала она. — Я знаю, что ты скажешь, — перебил он. — Сулейман... — Я люблю тебя, — он повернулся к ней. — Я люблю тебя с первого дня, как увидел. Я не могу жить без тебя. Я не хочу жить без тебя. Она заплакала. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она. Он обнял её. Она прижалась к нему.

***

На следующий день Хюррем пришла ко мне. Она была другой — светлой, счастливой, почти невесомой. Глаза горели, щёки порозовели, на губах играла улыбка. Я не видела её такой никогда. — Ты выглядишь счастливой, — сказала я, когда она села на край моей постели. — Я счастлива, — ответила она. — Я стану его женой. — Он любит тебя. Всегда любил. — Это ты научила меня любви. — Я? — я удивилась. — Да, — она кивнула. — Ты научила меня, что любовь — это не когда требуешь. Это когда отдаёшь. – А что ты думаешь об Ибрагиме? — Он был моим врагом, — перебила она. — Я ненавидела его. Я хотела его смерти. А теперь... теперь я не могу представить жизнь без него. — Почему? — Потому что он — часть тебя, — она посмотрела на меня. — А ты — моя семья. Солнце светило в окно, золотые блики плясали на стенах. — Фериде, — сказала Хюррем. — М? — Ты веришь, что любовь побеждает всё? — Должна верить, — ответила я. — Иначе зачем всё это? Она кивнула. — Пойдём, — сказала она, вставая. — Иди, — я улыбнулась. — Я скоро присоединюсь. Она вышла.

***

Праздник был в разгаре. Всё было готово к свадьбе — цветы, ковры, музыка. Хюррем сияла в своём платье, расшитом золотом и жемчугом. Сулейман смотрел на неё с такой любовью, что у всех замирало сердце. Я стояла рядом с Ибрагимом, держа его за руку. Музыка играла громче. Наложницы танцевали, визири пили, дети бегали между гостями. И в этот момент — стрела. Я не слышала, как она вылетела из лука. Не видела, как она летит. Только почувствовала, как Ибрагим упал. — Ибрагим! — закричала я. Он лежал на земле, стрела торчала из плеча. Кровь хлынула на его белый кафтан, заливая камни, заливая мои руки, заливая всё вокруг. — Нет, — прошептала я. — Нет, только не это. Я упала на колени рядом, схватила его за руку. Она была тёплой. Живой. — Ибрагим, смотри на меня. Слышишь? Смотри! Он открыл глаза. — Фериде... — прошептал он. — Я здесь, — я сжала его руку. — Я рядом. — Не уходи... — Не уйду, — я заплакала. — Лекаря! — крикнул Сулейман. Ибрагима унесли в его покои. Я бежала за ними, не чувствуя ног. Лекарь осмотрел рану, покачал головой. — Стрела отравлена, — сказал он. — Яд медленный. Но если не найти противоядие... — Найти! — крикнул Сулейман. — Перерыть весь город, найти! Я села рядом с Ибрагимом, взяла его за руку. — Ты слышишь меня? — спросила я. Он открыл глаза. — Фериде... — прошептал он. — Я здесь, — я поцеловала его в лоб. — Я рядом. — Я люблю тебя... — Я тоже тебя люблю. — Если я умру... — Не смей, — перебила я. — Ты не умрёшь. Я сидела рядом всю ночь. Ибрагим спал. А я сидела рядом и ждала, когда он проснётся.

***

От лица Бали Бея

Стрела, отравленная и точеная, ушла глубоко в плечо Ибрагима. Я видел, как она вошла — беззвучно, стремительно, как сама смерть. Я бросился в ту сторону, откуда прилетел этот подарок из ночи, но там было пусто. Только трава была примята — следы чьих-то торопливых шагов вели вглубь чащи. Следы обрывались у ручья. Дальше — только вода, холодная и равнодушная. Я стоял на берегу, сжимая в руке саблю, и чувствовал, как внутри закипает злость — бессильная, ядовитая, как та стрела, что торчала из плеча моего друга. Я искал несколько дней. Обходил все таверны, все притоны, все закоулки столицы. Я расспрашивал торговцев, нищих, стражников. Я смотрел в глаза сотням людей, пытаясь найти того, кто прячет взгляд. Я нашёл его в грязной таверне на окраине города. Он сидел в углу, пьяный, грязный, с руками, дрожащими от перепоя. На поясе висел лук — дешёвый, самодельный, но смертоносный. — Ты? — спросил я, схватив его за шиворот и приподняв над землёй. — Я, — усмехнулся он. Кривые жёлтые зубы блеснули в свете масляной лампы. — И мне заплатили. — Кто? — Не скажу, — он сплюнул мне под ноги. — Мне заплатили, чтобы я молчал. — Скажешь, — я ударил его. Он засмеялся — хрипло, надрывно. — Убей меня, — сказал он. — Всё равно я ничего не скажу. Я не убил. Я привёл его во дворец, посадил в темницу. Думал, что время сделает своё дело — голод, жажда, страх развяжут ему язык. Но наутро он был мёртв. Убит в своей камере. Я стоял над его телом, сжимая кулаки. Кровь — ещё свежая — заливала соломенную подстилку. На шее — следы верёвки. Удушение. — Кто это сделал? — спросил Сулейман, когда я доложил ему. — Не знаю, — ответил я. — Но я узнаю. Я смотрел на пленника долго и вдруг увидел торчащий маленький клочок бумаги с штанов. Я взял его и увидел текст, неразборчивого написания. Подумав, что это бумажка окажется полезной, я спрятал ее у себя. Я продолжал искать. Проверял стражу, слуг, евнухов. Допросил всех, кто был в ту ночь в темнице. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. А я знал: это ложь. Кто-то знал. Кто-то молчал. Кто-то ждал своего часа. Я сидел в своей комнате, смотрел на стены и думал. «Кто хотел убить Ибрагима?» – думал я. И вдруг — мысль. Та самая, что пришла из ниоткуда. Та самая, что заставила меня вскочить на ноги. Письмо. Фальшивое письмо от имени Фериде. То, которое я носил на груди годами. То, которое разрушило нашу любовь. То, которое сделало нас чужими. — Кто написал тебя? — спросил я у письма, глядя на него при свете свечи. Почерк был ровным, аккуратным, почти без наклона. Он не был похож на почерк Фериде — размашистый, летящий, как ласточка. Но он был похож. Очень похож. Кто-то тренировался. Кто-то учился писать, как она. Кто-то видел её письма. Кто-то из дворца. Я перебирал в уме всех, кто был рядом. Слуги, евнухи, наложницы, визири. Десятки лиц, сотни имён. Кто из них мог желать нам зла? Кто из них мог хотеть разлучить нас? Я вспомнил Лейлу. Старую женщину, которая служила Гюльбахар Султан. Которая знала многие тайны. — Могла ли она? — прошептал я. — Зачем? Лейла была стара. Она не умела писать так ровно. Её руки дрожали. Нет. Не она. Я вспомнил Валиде. Мать Сулеймана. Которая ненавидела Хюррем. — Могла ли она? — спросил я. — Зачем? Валиде умела писать. Она знала Фериде с детства. Она могла достать её письма. Но зачем ей разлучать меня с Фериде? Ей было всё равно на меня. Я был никем. Нет. Не она. Кто же? Я перебирал бумаги на столе — снова и снова. И вдруг — увидел. Клочок бумаги. Тот самый, что я нашёл в комнате лучника. Под половицей. С именем. Имя было написано небрежно, торопливо, но я разобрал. «М...» Только первая буква. «М». Дальше — чернила расплылись, бумага была порвана. — М? — прошептал я. — Мелике? Махидевран? Мустафа? Я не знал. Но знал: это зацепка. Я спрятал бумагу в шкатулку. «Время, — думал я. — Время покажет». А пока — я ждал.

***

Ночь была тёмной, безлунной. Стамбул спал — только редкие огоньки свечей мерцали в окнах, только собаки лаяли где-то вдалеке, только ветер шумел в листве тополей. Дворец Топкапы тоже спал — но не все. В покоях Фериде горела одна-единственная свеча. Она сидела у окна, смотрела на звёзды и думала. О Бали Бее, который спас её. Об Ибрагиме, который мучался от раны. О Хюррем, которая стала женой султана. О матери, которая предала. — Мелике, — позвала она. — Да, госпожа? — служанка подошла. — Ты помнишь тот день, когда мы впервые встретились? — Помню, госпожа. Вы были прекрасны. — А я помню, — Фериде повернулась к ней. — Ты была испугана. Я спросила: «Ты боишься?» Ты ответила: «Нет». Я знала, что ты врёшь. — Почему вы взяли меня к себе? — спросила Мелике. — Потому что я увидела в тебе себя, — ответила Фериде. — Такую же одинокую. Такую же потерянную. — Спасибо, госпожа, — прошептала Мелике. — Не за что, — Фериде улыбнулась. — Ты — моя семья. Мелике заплакала. — Не плачь, — Фериде обняла её. — Всё будет хорошо. За окном вставало солнце. Новый день начинался. Новая жизнь. С тайнами, которые ещё предстояло раскрыть. С любовью, которая ещё предстояла. С надеждой, которая ещё не умерла. А в лесу, на краю обрыва, стояла женщина в чёрном. Она смотрела на дворец Топкапы, на огни, которые гасли один за другим, и улыбалась. — Скоро, — прошептала она. — Скоро всё кончится.