Смородина

Глава 11

Мольбы

      Этим утром Озар, к собственному же удивлению, проснулся намного позже обычного — солнце уже золотило покосившиеся ставни и дотягивалось своими лучами до старой печи. Вчерашняя усталость после долгой работы в поле отзывалась приятным покалыванием в мышцах. Весной всегда хлопот было много, но труда Озар не боялся. Тем более сейчас, после смерти его сына Миколы, когда труд стал единственным средством не думать о случившемся, не убиваться и не мучить себя этими мыслями вновь и вновь.       Микола был так молод… Ему едва исполнилось восемнадцать. Вместе они поужинали, юноша лёг спать на печь. Поев, Озар ещё долго сидел на лавке, слушая умиротворённое сопение спящего сына… Микола лёг, а утром оказался таким холодным… Этот холод Озар запомнил навсегда.       Мужчина потянулся и вышел из дома на свежий воздух — в избушке слишком душно, да и находиться в ней ему в целом стало как-то тяжело. Солнце было уже достаточно высоко, ветер лениво щекотал верхушки деревьев, откуда-то издалека раздавался крик петуха. Справа слышно блеяние овец — Добран уже вывел их пастись. Деревня жила своей жизнью. Жизнью, в которой Озар остался один.       Тот роковой день он помнил до страшного подробно. Помнил спокойное лицо сына, помнил, как не мог его разбудить, как ворочал окоченевшее тело, тряс за плечи, как бежал в противоположный конец деревни за волхвом, надеясь на лучшее… Помнил безэмоционально произнесённое волхвом «мёртв». Помнил, как оцепенел в испуге. Помнил, как больно ему было. Как обидно. Обидно за сына. Обидно и за себя самого.       Ещё несколько дней после похорон он не мог подняться с печи. Дни тянулись медленно и были похожи один на другой: медовуха, голод, — почти ничего не ел, — холод, крепкий сон без чувств. Мужчине казалось, он гниёт заживо. А может, уже сгнил?.. Может, он тоже мёртв? И лежит сейчас вместе с Миколой в моровой избушке… Наверное, так и было. Было до того момента, пока его давний друг Зареслав не вытащил его на улицу. На воздухе постепенно становилось всё легче и легче, а ежедневный труд помогал прийти в себя. И Озара действительно отпускала та боль, которую ему пришлось испытать.       Ему было относительно хорошо до одного момента — пока он не начал вдруг ощущать присутствие Миколы подле себя. Озар ложился на печь вечером и чувствовал, словно сын лежит сейчас рядом с ним. Обедал и будто слышал, как юноша ходит рядом, как его ноги ступают по полу избы. Думалось даже Озару, что он сошёл с ума — присутствие сына преследовало его даже на улице, точно Микола всё время ходил за ним следом. Это было сродни пытке — Озар, кажется, только-только смог наконец прийти в себя после утраты…       А потом внезапно захворал Зареслав. И захворал сильно — не мог больше вставать с печи. Озара до невозможности это огорчило. Беды, похоже, назло стали преследовать тех, кто дорог ему. Как будто Озар и сам был одной большой бедой.       С началом болезни Зареслава, Озар, разумеется, ежедневно приходил к нему и поддерживал, общался с больным и уточнял у Вереи, его жены, не нужна ли помощь по хозяйству или в чём другом. Та была скромницей, качала головой, мол, не требуется.       Сегодня же, придя к дому больного, Озар застал Верею сидящей на крылечке. Её плечи вздрагивали от рыданий, ладони прикрывали покрасневшие от слёз глаза. Заметив гостя, женщина попыталась выпрямиться, вытереть глаза выцветшим платочком, что лежал у неё до этого на коленках, но сдержать всхлип она не сумела.       — Верея? — обеспокоенный Озар подбежал к ней, уставился в заплаканное лицо, которое так тщательно от него хотела скрыть Верея, осторожно спросил: — Что стряслось, Верея? Что-то с Зареславом?       Она поджала губы, будто не в силах произнести и слова. И хоть дыхание её сбилось, женщина всё же молвила:       — Ему всё хуже и хуже… Совсем плохо, — перевела взгляд в сторону двери, словно боялась смотреть в глаза напротив. — С каждым днём слабеет, а волхв не способен ни излечить его, ни даже облегчить его страдания… Мне так страшно…              Она вновь прикрыла лицо, всхлипнув и с трудом сдержав новый порыв слёз. В попытке поддержать Озар положил свои руки ей на плечи, но Верея затряслась ещё сильнее.              — Сколько это будет продолжаться? — проронила она, сама не понимая, к кому обращается. — Он почти не ест и не пьёт, постоянно что-то шепчет в беспамятстве, а глаза… — женщина обхватила себя руками, вновь вздрогнув. — А глаза… О, Боги!.. Его глаза, Озар, они… Они не как у живого. Они чёрные стали…              — Как это?.. — Озар не на шутку испугался, бледнея, подался вперёд, будто пытаясь прочесть на лице Вереи объяснение этим словам.              — Пойдём, — строго молвила она, оборачиваясь к избе. Голос её стал каким-то пустым, отрешённым. — Сам погляди… Да попробуй разговорить его. Может, после ему станет легче…              Она толкнула дверь, проходя внутрь. Озар зашёл следом.              Изба встретила их почти осязаемой тоской. Внутри было полутемно — света от занавешенных окон почти не было. Пахло пóтом, чем-то горьким, затхлым, но также чувствовался лёгкий запах трав да ягод, из которых Верея варила отвары для мужа. На столе у окошка стояла деревянная миска с остывшей похлёбкой, к которой Зареслав так и не притронулся. Сам он лежал на печи, ворочался, мычал что-то, что разобрать было почти невозможно.              Верея тихо, практически бесшумно подошла к печи и с болью в глазах взглянула на мужа. Его дыхание было неравномерным, хриплым и натужным. Озар подошёл следом и тяжело выдохнул — с каждым днём Зареслав выглядел всё хуже и хуже. Сильно исхудал, осунулся. Кожа кузнеца стала совсем бледной, будто прозрачной, и сквозь неё необычайно хорошо были видны острые ключицы.       Когда больной резко повернул голову на звук шагов и раскрыл глаза, Озар ощутил, как по его спине пробежал холодок. Зареслав смотрел на вошедших полностью чёрными очами. Чёрными, как у нечисти — ни зрачков, ни белков.       — Зареслав… — тихо позвал Озар, в два счёта оказавшись подле друга. — Что с тобой?..       Зареслав не ответил. Его будто скрутило изнутри — свела новая судорога: он вновь начал мычать, стонать, хрипеть, кидаясь с одного края печи на другой. Пот проступил на его грязном лице, пальцы вцепились в тонкую ткань покрывала, тело выгнулось дугой и задрожало, заставив Верею вздрогнуть от страха за мужа. Она отвернулась, не в силах видеть дорогого человека таким. Тело Зареслава дёрнулось вновь, из горла вырвались сдавленные хрипы. Губы шевелились, однако никаких слов так и не последовало.       — Ради всех богов… — прошептала Верея, прижимая ладонь к своей груди в попытке сдержать новые всхлипы. Внезапные слова Зареслава перебили её:       — Гребень! — выкрикнул он хрипло.       — Гребень? — Озар подался вперёд, заглядывая в исказившееся в муках лицо друга.       — Гребень!.. — вновь произнёс тот. — Дай!..       Верея вмиг оживилась — похоже, Зареслав давно ничего не мог ей сказать или попросить у неё чего-либо. Она тут же оказалась у большого расписного сундука, открыла его и начала судорожно искать в нём гребень. Тот всё не находился, и Верея, желая побыстрее исполнить просьбу мужа, стала скидывать вещи прямо на пол.       — Сейчас, родной, — приговаривала она. — Сейчас, подожди чуть-чуть.       Зареслава вдруг хватил новый приступ, будто его поразило невидимой молнией. В беспамятстве он закричал, ворочаясь на печи так, что в любой момент мог упасть с неё. Пальцы его скрючились, из глаз полились слёзы. Озар стал пытаться успокоить его, что-то зашептал, но никаких результатов его попытки не дали.       — Нет его! — закричала вдруг Верея, забравшаяся в сундук чуть ли не с головой и перевернувшая его уже вверх дном. Её голос был полон отчаяния.       — Кого нет?       — Гребня нет! — взвизгнула женщина, затрясшись. — Украли!       — Как украли?.. — Озар на мгновение опешил.       Зареслав вновь дернулся, выкрикнув что-то нечленораздельное. Глаза его закатились, тело билось в судорогах, пот заливал лицо, а губы искривились. Верея вскрикнула и бросилась к нему, но Озар удержал её за плечо.              — Тише, — неожиданно резко для самого себя произнёс он. Его голос дрогнул. — Извини, — добавил он тише, отпуская женщину.              — Озар!.. — она всхлипнула, рвано выдыхая. — Прошу, сделай хоть что-нибудь…              Озар ничего не ответил. Он и сам едва дышал — воздух в избе, кажется, стал ещё более спёртым и тяжёлым. По коже пробежал холодок, а сердце забилось так быстро, что мужчина слышал каждый его удар. Каждое движение, каждый сиплый стон Зареслава, пронзая тишину, отдавался в ушах тупым эхом. Озар провёл рукой по своему лицу, вытирая ладонью липкий пот. Взгляд его метнулся к печи, к другу, проскользнул по стенам, словно ища кого-то невидимого. В голове гудело, мысли роились как пчёлы, приходя беспорядочными обрывками. Всё постепенно вставало на свои места.              «Он под влиянием нечисти» — Озар словно вновь услышал эти слова волхва. Отчётливым криком они прозвучали в его голове.              Мгновенное осознание, кажется, выбило весь воздух из лёгких. Озар как будто провалился в пустоту — звуки вокруг него на мгновение стихли, в ушах зазвенело. Его сердце заколотилось ещё сильнее, словно собираясь вырваться из груди. Внутри всё похолодело.              — Верея, — мужчина грубо схватил женщину за плечи, взволнованно разглядывая заплаканное лицо. Голос его сорвался, прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Ты уверена, что гребень именно украли?!.. Что он не сам пропал?              — Я всё перевернула — нет его, — прошептала Верея. Она тяжело дышала, в глазах её виднелся страх, отчаяние. — Нет его, нет!.. Его именно украли, я уверена!..              Озар отшатнулся, схватился дрожащими руками за голову и вновь уставился на больного. Зареслав всё ещё метался на печи, но движения его, кажется, стали вялыми, спокойными — силы заканчивались. Теперь он тихонько постанывал, рычал, мычал, шептал что-то, чего разобрать было невозможно. Глаза были закрыты, зрачки беспокойно двигались под веками.              Озар сжал кулаки — внутри у него всё кипело. Тревога, страх, злость, безысходность — всё смешалось в один огромный комок и кололо прямо под сердцем. Он резко выпалил на одном дыхании:              — Я понял. Нечисть!.. Нечисть контролирует его через ворованный гребень!.. Верея… Верея, ты помнишь, что говорил волхв? — заметив, что та кивнула, мужчина выпалил, подняв голову: — Он говорил про влияние нечисти!.. Теперь всё на своих местах.              Зареслав завопил вновь. Рвущийся из его груди крик заставил Озара вздрогнуть. Тело кузнеца выгнулось дугой, пальцы цеплялись за что-то в воздухе, неестественно выгибаясь, дыхание сильно сбилось, глаза раскрылись, одаривая своим чёрным взглядом Озара и Верею. Он выкрикнул чётко, разборчиво, и в голосе его прозвучала какая-то дикая боль, словно каждое слово наносило глубокий порез на коже:              — Я сам виновен! Я! Я! Я животное! Я сам во всём виноват! Я! Я получил по заслугам!              Голос кузнеца сорвался на долгий крик. Зареслав слабел, хрипел, из его рта полилась вязкая слюна. Верея в два шага оказалась рядом, взяла мокрое лицо мужа в свои маленькие ладони, начала гладить, шептать что-то, надеясь успокоить мужчину, но ничего не помогало — тот грубо дёрнулся, заставляя жену отойти прочь. Дрожа, она упала на пол, на колени, зажала уши и зажмурила глаза, не в силах больше видеть и слышать замученного нежитью мужа.              — Я виноват! Животное! Животное! Животное! Животное! — кузнец как будто захлёбывался в собственных словах. Слюни текли по щёкам, по шее. — Животное! Животное! Животное! Получил по заслугам, животное!              Озар стоял неподвижно, будто онемев. Лицо его побледнело, губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки. Мужчина с печалью в глазах глядел на друга, но того человека, которого так давно знал, он не видел. В груди сжималась горечь — Зареслав нуждался во спасении.              Переведя взгляд на всё ещё не поднявшуюся с пола Верею, он присел рядом с ней и тихо произнёс:              — Так нельзя. Нельзя… — Озар тяжело вздохнул, не обращая внимание на доносившееся со стороны печи хрилое мычание. — Я должен что-то сделать… Я сделаю. Я пойду к богам. У каждого идола я на коленях просить буду помощи, — Верея подняла на него уставший, пустой взгляд, в котором не читалось уже ни намёка на надежду — женщина угасала вместе с мужем. — Ну же, вставай. Вместе выйдем на улицу. Тебе нужен свежий воздух.              Верея молчала, словно не услышав Озара. Потом медленно, еле заметно качнула головой и поднялась на ноги. Неспешно её повели к двери. На мгновение женщина перевела потухший взгляд на печь, глянула на постанывающего мужа, и губы её задрожали. Озар не оборачивался.              Вышли на крыльцо. В голову ударил свежий, прохладный воздух, казавшийся после затхлости и духоты избы каким-то чересчур чистым, прозрачным и даже, наверное, живым. От земли тянуло сыростью. Задорный ветер шевелил верхушки деревьев, словно играя с ними. Скрытое серыми облаками небо угрожающе низко нависло над деревней. Где-то вдали раздался крик петуха.              Верея тихонько опустилась на крыльцо, обхватила себя руками и вздрогнула, стоило ветру легонько пощекотать её.              — Всё будет хорошо, — заверил её Озар, отходя от избы. — Слышишь меня? — Верея вяло кивнула. — Мы справимся. Я буду просить богов до тех пор, пока они не помогут. У каждого буду просить… — он вздохнул, сглотнув. — С Зареславом всё будет хорошо, поверь мне.              Оставлять Верею одну ему было страшно — той становилось всё хуже и хуже. Но поделать с этим ничего нельзя. Мужчина стоял рядом ещё несколько мгновений, ища в себе силы, а затем, кашлянув, медленно развернулся и полный решимости направился прочь. Путь его лежал на капище.              Солнечный свет еле-еле пробивался сквозь толстый слой седых облаков. В воздухе стоял запах сырости — кажется, скоро пойдёт дождь. Озар свернул с главной дороги деревни и поспешил по тонкой тропинке, проходившей между натыканных друг рядом с другом маленьких домов и землянок. Тропинка привела его к лесу. Помедлив чуть, мужчина направился дальше, не желая терять драгоценное время.              Лес встретил его порывом холодного ветра. Шершавые стволы старых деревьев как будто пытались если не зажать, то хотя бы зацепить одной из своих веток, оставить царапины или преградить путь. Тропа под ногами быстро терялась, местами исчезая вовсе в высокой зелёной траве и мягком мхе. Пения птиц слышно не было. Разве что вороны время от времени выкрикивали громкое «кар!». Ноги то и дело вязли в липкой грязи.              Озар остановился, тяжело выдохнув. Он чувствовал — что-то не так. Лес словно и не менялся совсем, несмотря на то, что пройдено было немало. Неужели он ходит по кругу? Огляделся, всматриваясь в полумрак — свет почти не попадал сюда из-за густых крон. Вокруг — знакомый пень, который Озар прошёл, кажется, ещё в самом начале пути; неподалёку — огромный булыжник… Он уже видел его. Да, точно, это было совсем недавно… А может, мужчина что-то путает, и это всего лишь похожие пень и булыжник?..              Возможно. Но в груди, невзирая на это, сжималось неприятное беспокойство, словно за Озаром внимательно наблюдает кто-то, сидя в кустах… Но в кустах никого не оказалось.              Мужчина тяжело вздохнул, глазами выследил в траве тропинку, с которой по ошибке успел сойти, и поторопился дальше, время от времени спотыкаясь о ни с того ни с сего появляющиеся под ногами огромные корни.              Наконец, Озар вырвался из глухой чащи и оказался на капище. Тяжело дыша после длительного хождения по лесу, он медленно, с горящей в глазах надеждой подошёл ближе к идолам. Воздух здесь был иным — лёгким, свежим. Потемневшие от времени деревянные статуи богов, кажется, следили за каждым его шагом. Их искусно вырезанные лица были олицетворением силы, строгости.              Озар поднял голову, подходя к идолу Перуна. Содрав молодой мох с его деревянного тела, он упал пред ним на колени, подняв руки к небу в просьбе. Земля под ним была влажной, прохладной. Произносил Озар первое, что приходило в голову. Слова его были искренни. Мужчина задабривал бога хвалебными речами, просил выздоровления Зареслава, упоминая причину хвори, обещал многочисленных даров Перуну и почти даже сорвался на крик и слёзы.              Пробыв подле Перуна достаточно много времени, он неспешно поднялся, поклонился идолу в ноги трижды и подошёл к следующей статуе — к Ладе. У ног её лежали засохшие венки из полевых цветов — часть подношений ещё с начала весны, когда вся деревня собралась у её идола, чтобы всем вместе молить богиню о добром урожае и благополучии скота.              Мужчина опустился пред ней на колени, поклонился, вскинул руки к небу и вновь поклонился, коснувшись лбом сырой земли. Озар всё-таки не выдержал — слёзы хлынули из его глаз, и тело его задрожало. Переводя дыхание, он попытался что-то сказать, но слова застревали в горле, не желая быть сказанными. Успокоить чувства у него вышло не сразу, но справившись с ними, мужчина тут же стал говорить всё, что только мог сказать человек в его состоянии. Он говорил о Зареславе, о хвори, о нечисти, о гребне и о своём глубоком горе, связанным с потерей сына. Просил у богини хотя бы самого малого — уменьшить страдания кузнеца…              Ветер тихо колыхал верхушки елей, словно подслушивая. В кустах что-то дёрнулось, оставаясь незамеченным.              Озар и предположить не мог, что Лада стояла прямо за ним и внимательно слушала его мольбы, опустив взгляд в задумчивости. Она тяжело вздохнула, отходя чуть в сторону, в направлении деревни. Её догадка оказалась верна — у людей что-то происходит.