Смородина

Глава 12

Убогая

      В избе стоял пряный запах каких-то трав, которыми Инга занялась сразу по возвращении из леса. В печи она варила отвар из ягод, листьев и коры, отчего в комнате было невероятно жарко. На лбу Фёдора проступила испарина, и он устало выдохнул.       Сидел Фёдор на лавке у окна — ведьма почему-то не хотела отпускать его. Хотя, казалось бы, для чего он ей сейчас? Чёрт довёл колдунью до избы, обошёл деревню по кругу и тщательно проверил, что поблизости никакой нечисти нет. Затем по велению Инги дошёл и до капища, осмотрелся и там, не скрывается ли в кустах или подле самих даже идолов кто-либо, хотя бы смутно напоминающий Лешего. Никого. Пусто. Так для чего же должен пригодиться Фёдор сейчас? Охранять от никогда не покидающей ведьму опасности? Помогать с отварами? Советовать что-то?..       Но почему же в таком случае Инга молчит? Неужто так крепко задумалась?       Подумать ей и вправду было о чём. Леший. «Многие волхвы да ведьмы уже согласились и делают подношения». Инга была не на шутку встревожена происходящим. Оно и понятно — не должны были люди так внезапно переметнуться на сторону Чернобога. Тем более тогда, когда к поклонению ему склоняет нежить. Да не абы какая нежить, а та, что испокон веков занималась время от времени вредительством человеку ради своего же веселья.       Скучая, Фёдор перевёл взгляд на свисающие с потолочной балки связки сухой травы, вновь и вновь прокручивая в памяти состоявшийся с купавкой разговор.       — Она ведь была вашей соседкой? — осторожно произнёс он, отвлекая ведьму от подготовки трав к засушке. Инга обернулась, вопросительно глядя на чёрта — видимо, настолько занята была собственными мыслями, что не замечала ничего подле себя. — Я про купавку, — пояснил юноша. — Вы так говорили, когда просили привести её к вам.       Ведьма тяжело вздохнула, оборачиваясь спиной и продолжая свою работу.       — Да, была, — от пристальных глаз Фёдора не скрылось, как женщина напряглась при этих словах. Кажется, желанием говорить о Гите она не горела.       — Как вы узнали о том, что она утопилась и стала нечистью? — чёрт задал свой вопрос, интересовавший его уже достаточно давно.       — А ты так и не делаешь успехов… — колдунья усмехнулась, мусоля травы руками. Именно мусоля — она ничего дельного с ними не делала, только перебирала пальцами из раза в раз. — Не научился ты всё ещё эмоции чужие чувствовать… Хотя о чём это я? — она тряхнула головой, и её рыжие кудри упали ей на лицо. — Почему упрекаю, коли сама от ответа уйти пытаюсь?       Фёдор совсем не понял, что хотела донести до него ведьма, но продолжил внимательно слушать.       — Как я узнала? — она печально усмехнулась. — Просто я знала, что это случится. Вернее… — она запнулась, замерев. — Вернее, Гита намекала мне, но я ей не верила. А она пошла и…       — Простите.       — Чего извиняешься? Это всё-таки моим решением было ответить тебе да рассказать всю правду, — Инга чуть помолчала, будто подбирая подходящие слова, а после всё же продолжила: — Гита пришла ко мне однажды поздним вечером. Вся деревня уже давно спала, и я тоже собиралась ложиться, да только дел было невпроворот, и я разбиралась ещё с ними… Стучалась она ко мне так, будто за ней гналась стая диких животных, сказала мне, мол, была в лесу, и там кто-то её осквернил… Я, понятное дело, отправила Гиту домой, чтоб отоспалась, успокоилась, а то ещё чуть-чуть, и залила она бы мне всю избу соплями своими. Уходить ей не хотелось, кричала она на меня, рыдала, тряслась как в лихорадке. Просила дать остаться переночевать тут, хоть на полу — настолько сильной была её истерика, — ведьма убрала травы в сторону, до сих пор не поворачиваясь к Фёдору лицом. — На следующий день Гита пришла ко мне вновь, но будто уже другая совсем. Поникшая, уставшая, заплаканная — похоже, почти и не спала той ночью. Пришла — и впервые заговорила о… своей ненависти. Заговорила о том, как ненавидит людей, как весь свет ненавидит, представь себе… Я особо не слушала её тогда — не до того мне было. Дел много было, повторюсь… Договорив, Гита тихо ушла. Так тихо, что я не услышала даже, — Инга подошла к печи, осторожно убрала заслонку, достала горшочек и проверила отвар. Свет от огня коснулся её лица так, словно нарочно желал подчеркнуть каждую морщинку, неровность. — Следующие несколько дней я Гиту не видела вообще. А затем, глубокой ночью, когда мне нужно было посетить капище… Не помню, по какой причине, да это и не важно теперь… Кхм… — колдунья прочистила горло. — В общем, идя на капище, я встретила её в лесу. Только наутро ко мне пришло осознание — шла Гита к водоёму.       — Я… — Фёдор попытался что-то сказать, чтоб утешить ведьму — было видно, с каким трудом ей даются эти слова, как тяжело ей вспоминать случившееся. Но Инга не дала ему вставить и слова.       — Не надо. Ты сейчас впопад ничего не скажешь. Лучше молчи.       Чёрт кивнул, следуя грубоватой просьбе.       Крепко призадумавшись, ведьма с какой-то неловкостью глядела на горшочек с горячим отваром. Оба молчали, и молчание это — заметно было по одной только позе Инги — казалось женщине весьма неприятным, но прервать его и сказать что-либо она то ли не решалась, то ли, что, надо полагать, и было главной причиной, не хотела. В избе становилось всё жарче и жарче, и юноша тяжело выдохнул, смахивая блестящий липкий пот со лба.       — Ты можешь идти, — как-то небрежно молвила Инга ни с того ни с сего, так и не обернувшись на Фёдора. — Прости меня. Зря я держала тебя тут всё это время, — её губы исказились в ядовитой кривой усмешке. Насмехалась ведьма над собой. — Тревожно мне, да только тревога-то эта пустая, глупая.       — Тревожно?.. Может, мне лучше будет остаться? — чёрт сосредоточенно нахмурился, напрягся и подался поближе, продолжая твёрже: — Разве ваше чутьё когда-либо обманывало вас? Если чувствуете, что может произойти что-то нехорошее, то я обязан остаться подле и быть бдительнее.       — Нехорошее?.. — переспросила она с заметным удивлением в голосе, но уже через секунду тепло улыбнулась, осознав, о чём подумал юноша. — Ах, нехорошее… Я подразумевала не это. Я… Я забываю иногда, что ты можешь не так понять мои слова. Мне хотелось сказать другое, — колдунья умолкла, не желая во второй раз признаваться и говорить о давящей на неё тревоге. — Не обращай внимания на мои слова. Ступай.       Юноша недоверчиво кивнул, но спорить и предлагать свою помощь ещё раз не стал — знал, что это просто-напросто бесполезно, ведь Инга наверняка не стала бы его так глупо обманывать, тем более когда речь заходит о безопасности. Её недавнее откровение — рассказ о появлении Лешего и о предложении его насчёт Чернобога — тому яркое доказательство. Чёрт поднялся с лавки, вновь обратил взгляд на колдунью и, преодолев расстояние до двери в два шага, вышел из избы.       Ночь встретила его холодным порывом лёгкого ветерка да угуканьем совы, спрятавшейся в верхушке одного из ближайших деревьев. Размяв занемевшую спину, Фёдор обратился вороном и полетел в чащу, мгновенно пересекая невидимую грань между Явью и Навью. Вокруг него постепенно появлялся туман, становясь всё гуще и гуще. Шум птиц стихал, оставаясь в мире живых — среди мертвяков птиц, животных или насекомых не находилось, не считая подобной Фёдору нечисти, что могла обернуться почти кем угодно.       Опускаясь на мягкую траву возле зарослей сныти, чёрт вновь принял человеческий облик, умиротворённо прикрыв глаза. Вокруг — он прекрасно это ощущал — не было никого. Он один.       Шаг, второй шаг вглубь леса, третий шаг, и вот юноша вышел на небольшую полянку, местами раскрашенную сжавшимися нежно-белыми бутонами какого-то мелкого цветка. Здесь, вне стен из стволов высоких деревьев, стало так спокойно, так благостно, что, казалось, задышалось легче. Фёдор прошёл дальше, приминая светлые бутоны сапогами, а после опустился на землю.       Сидя на мягкой, прохладной траве, юноша взглянул на растянутое над ним тёмное небо. Украшенное россыпью белых звёзд и огромной серебряной луной, оно завораживало и манило. Расслабленно смотря на него, чёрт вдруг подумал о Миколе.              — Микола… И тот волхв… — прошептал он сам себе.              Теперь, когда Инга рассказала Фёдору обо всём, этот подозрительный мужчина, за которым они вместе с Миколой наблюдали, не кажется таким уж загадочным. Теперь он кажется до ужаса посредственным, недальновидным и даже, пожалуй, глупым колдуном. Всё становилось понятным, вся цепочка восстановилась, и сейчас чёрт видел ситуацию с самого начала и до самого конца.              Однажды волхву показался Леший, и наверняка было это так внезапно, так дерзко, что мужчину получилось сначала удивить, разгневать, а затем и запугать посильнее, чтоб он стал податливее, ведомее. Леший сразу изложил свои требования: дары и ритуалы во славу Чернобога. Колдун мог отказываться, но был подкуплен одним только обещанием. Обещанием, что Чернобог поддержит людей и защитит деревню от всякой нечисти. Согласившись, волхв, быть может, поначалу стыдился делать эти подношения, винил себя из-за сговора с нечистью, но в конечном итоге принял произошедшее и с новыми силами продолжил питать божество. Возможно, после этого Леший снова показывался ему и настаивал на большее количество даров, хотя… Зная повадки Лешего, он не говорил прямо о том, что ему нужно, а давил на чувства. Насмехаться над людьми, пугать их и действовать на них — его любимая забава. И волхв повёлся, как собака, что увидела кусок мяса в руках хозяина. Леший слепил из него прислужника, как люди лепят горшок из мягкой, податливой глины.              Сказать ли Миколе обо всём этом? Стоит ли? А может, правда сделает ему только хуже?..       С одной стороны, Фёдор прекрасно понимал — сам бы, будь он на месте Миколы, хотел знать всё. С другой, чёрт осознавал, что разбрасываться подобным знанием как минимум глупо. Именно разбрасываться в данном случае, ведь Микола не имеет прямого отношения ни к одному из звеньев этой цепи: он не колдун и не служит колдунам — не может сказать другим волхвам, что не так, не может тряхнуть их за грудки и запретить делать подношения; он не бог, способный повлиять на людей или на Чернобога и прекратить происходящее. Ему не положено знать.       К тому же, если Фёдор расскажет о том, что волхв — прихвостень нечисти, что служение колдуна Чернобогу, — богу, которому нужны человеческие смерти и души, — причина его тревоги за жителей деревни, как он это воспримет? Что делают люди в таких случаях? Что начнёт вытворять почти ничего не знающий о порядках в Нави Микола, если даже Инга — даже Инга! — отреагировала чересчур бурно и нервно для неё.              Юноша лёг на спину, вглядываясь в висевшую прямо над ним полную луну. Стелившийся подле туман чуть размывал её холодный свет своим воздушным пухом, и оттого она выглядела ещё более красивой, магической, одинокой…              Может, пока просто подождать?              Чёрт прикрыл глаза, не прерывая раздумий. Мысли путались. Коли Инга знала бы о его с Миколой слежке за тем волхвом, знала бы о состоянии Миколиной деревни, хотелось бы ей, чтоб молодцу была известна вся правда? Пожалуй, нет. Ведьма любит действовать втихую, не привлекая лишнего внимания к проблемам. И внимание Миколы точно показалось бы для неё нежелательным. Инге нужно, чтобы мир вокруг жил своей обычной жизнью, не замечая её и того, чем она занята. Ей нравится, когда другие остаются в неведении, ведь так она может избежать нежелательных волнений и, что в её случае является далеко не редким, критики не имеющих ни малейшего понятия о её деле дураков — так ведьма говорила.              — Нет, — прошептал Фёдор сам себе, приподнявшись на локтях. От резкого движения белые бутоны дрогнули, покачнулись, словно соглашаясь с решением чёрта. С решением молчать, пока ситуация не наладится. А затем, наверное, можно будет и рассказать Миколе всё, коли не всплывут никакие «но».              Луна спряталась за большим серым облаком.

***

      Кошмары мучали всю ночь, не давая покоя. Стоило закончиться одному, так на смену ему тут же приходил новый, ещё более жуткий, чудовищный, нежели предыдущий. Проснуться не получалось — настолько крепко держали Озара тревожные сны в своей липкой паутине. Мужчина дёргался, ворочался, стонал и хрипел, но глаза раскрыть не мог.       Началась ночь с туманного леса, по которому Озар шёл медленно и осторожно, то и дело вглядываясь в чащу и ища что-то или, правильнее сказать, кого-то. Шёл, клича Миколу, своего единственного сына. Он прекрасно чувствовал, чувствовал как отец, что его сын где-то рядом, может, прямо за этим кустом, ходит и тревожится, потерявшись в тёмной, бескрайней зелёной глуши. Озар обязан был его найти.       — Микола… — позвал он, но голос его утонул в давящей тишине.       Деревья стояли так тесно, что их ветви переплетались, словно старательно пытаясь образовать капкан. Тоненькая тропа, теряясь в зарослях мхов, лопухов да колючих репейников, привела его к небольшому заросшему тиной водоёму, на каменистом берегу которого, опустив взгляд на чёрную воду, стояла женщина в длинном белом платье. Она будто светилась на фоне тёмного леса. Туман окружал её, словно липнув к изящному стану и сливаясь с ним. Она обернулась на Озара, посмотрела на него грозно, холодно, с откровенным презрением, отчего по телу побежали противные мурашки. Женщина казалась ему безумно знакомой, но вспомнить её у него почему-то не получалось.       Ноги сами вели его вперёд, поближе к ней, хоть этого ему не хотелось особо. Сердце сжималось, всё внутри заледенело, но он шёл дальше — невидимая сила вела его. Он стал на камни подле неё и всмотрелся в её бледное лицо, обрамлённое влажными светлыми прядями, а она, недоверчиво щурясь, произнесла, касаясь тонкой рукой его широкого плеча:       — Я жалею.       Её голос был мягок, но всё равно почему-то внушал страх.       — Жалеешь? — переспросил Озар. — О чём?       — О том, что это произошло. Мне следовало убить тебя тогда, а я… а я подпустила тебя ближе…       — О, Боги!..       Озар отшатнулся, осознав в то мгновение, почему женщина пред ним казалась ему знакомой. Когда-то они пересеклись слишком близко, а теперь, спустя уже почти девятнадцать лет, они встретились вновь.       Туман подле мужчины стал внезапно таким густым, что тот буквально увяз в нём. Белёсые клубы́ обвили его тело, молочная пелена сжала в тиски, сдерживая и впитывая в себя любые попытки вырваться.       — Я очень жалею… — повторила женщина, отведя взгляд. — У меня, к счастью, получилось забыть об этой отвратительной оплошности, но недавно, увы, — она нахмурилась, — мне напомнили.       — Что ты хочешь со мной сделать?.. — обессиленно прошептал Озар.       — Сейчас — ничего уже не хочу. Это бессмысленно.              — Тогда зачем держишь меня? Отпусти, — Озар задыхался, чувствуя, как нечто сжимает грудь.                     — Отпустить… — она кивнула какой-то своей мысли, и туман только крепче сжал мужчину, оставляя на его коже заметные следы. Неожиданно появившаяся тупая боль заставила Озара вздрогнуть. — Передай тому, кто в воскрешении виновен, чтоб по сторонам озирался, коли вдруг туман увидит, — она ослабила хватку, и мужчина вырвался, медленно отступая к лесу. В его глазах горел ужас, хоть он и знал: это — сон. Кошмар был настолько правдоподобен, что на мгновение стало и в самом деле страшно за свою жизнь.              Скрывшись в тени раскидистых деревьев, Озар погрузился в полную темноту, пока кошмар сменялся кошмаром.              Под его ногами мелькнула тонкая тропинка, с которой он сошёл недавно. Вернувшись на неё, мужчина со всех ног побежал в сторону деревни. Ветви подгнивших елей, то и дело вырастающих у него на пути, царапали лицо, старались задержать, схватить, но его это не останавливало, хоть он и ощущал боль от порезов сквозь сон.              Дорожка постепенно расширялась — деревня была всё ближе и ближе. Случайно Озар заметил одну странность: ступая, на холодную землю, его ноги оказываются в воде. Опустил взгляд — а дорожка эта и лес подле подтоплены; нет ни клочка сухой почвы вокруг. Это не казалось ему странным до тех пор, пока, измотанный и напуганный встречей у водоёма, он не оказался в деревне.              Пахло разложением и гнилью. Озар ошарашенно оглянулся — здесь никогда не было так пусто. Всегда откуда-нибудь слышались звонкий детский смех, чьи-то разговоры, блеяние овец, выведенных Добраном на прогулку. Но сейчас тут царила полная тишина.              Мужчина направился вглубь деревни, вышел на главную улочку, но и там никого не увидел — сплошная тишь. Ноги всё ещё тонули в воде — влага почти доставала до щиколотки. Противная грязь липла к лаптям, но Озар уже не обращал на это никакого внимания.              Внезапно послышались чьи-то прерывистые всхлипы, и Озар, естественно, побежал на звук и совсем скоро оказался подле дома Зареслава. «Неужто Верея рыдает? Случилось с нею что?» — тотчас подумал он. Но плакала не Верея. На разбухших от воды брёвнах крыльца, спрятав лицо в ладонях, сидела молодая девушка. Белая влажная рубаха облепила её тело, кудрявые светлые волосы, чуть позеленевшие от ила и застрявших в прядях водорослей, ниспадали на дрожащие плечи.              Озар замер на мгновение, разглядывая девицу.              — У вас… что-то случилось? — обратился он, осторожно подойдя чуть ближе.              Она подняла голову и с яростью, — с нечеловеческой, дикой яростью, — посмотрела на подошедшего и злобно крикнула, будто собиралась напасть и убить, разорвать на маленькие кусочки любого, кто только окажется рядом с ней в это мгновение:              — Уходи!              Увидев её пугающие, полностью чёрные глаза, Озар отшатнулся и, вздрогнув от неожиданности, отступил, как и просила его незнакомка. Нечисть. Опустевшая деревня, источая отвратительный смрадный запах, производила необычайный эффект, и мужчина побежал прочь. Побежал со всех сил, но ноги не слушались его, отяжелели, затекли и стали ныть, и каждое движение теперь приносило необычайно сильную боль, разливавшуюся по всему телу и усиливаемую диким страхом. Все чувства достигли предела, охватила паника, и мужчина закричал.              Озар наконец разлепил глаза. Всё его лицо было в солёных слезах, грудь беспокойно вздымалась, во рту пересохло, а сильные руки дрожали, заледенев. Солнце, судя по ярким лучам на полу и на бревенчатых стенах, давным-давно встало, а за ним и люди встали, позавтракали да принялись за повседневные дела, за работу. Снаружи доносилось блеяние овец и приглушённое кудахтанье, чьи-то оживлённые разговоры.              Стоило Озару подняться с печи да умыть лицо, как в избу начали часто-часто стучаться.       — Озар, это я, — послышался взволнованный голос Вереи. Мужчина сразу бросился к двери, открыл засов и пропустил гостью, испугавшись за неё и за её мужа одновременно. Верея, вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся, входить не стала и начала говорить сразу, прямо с крылечка, с трудом справляясь с собственными эмоциями: — Боги услышали наши мольбы!.. Зареславу!.. Ему намного лучше, Озар! — Озар ощутил, как его сердце пропустило удар, а после забилось ещё быстрее, ударяясь о грудную клетку. В уголках глаз женщины блестели маленькие слезинки, вызванные на этот раз не разъедающими изнутри страхом и паникой, а неподдельным счастьем, ликованием. — Сегодня он встал с печи, хорошо поел да вызвался на поля идти, работать! А его глаза… — она заплакала от радости, засмеялась. — Я знаю, он полностью здоров теперь. Теперь он такой же, каким был прежде, каким был до гадкой хвори! Нечисть отступила!

***

      Подле водоёма, затянутого тёмно-зелёной тиной да поросшего камышом, было необычайно тихо и пусто. Неспешно выбираясь на воздух и ступая на прохладные камни, Гита хмурилась. Её тело била мелкая дрожь, но вызвана она была отнюдь не прохладой леса, нет. То была яростная дрожь, паническая, лихорадочная, какая бывает лишь тогда, когда организм напряжён до предела и человек, — да и не только человек, — вот-вот сорвётся.       Отойдя чуть от воды и с лёгкостью запрыгнув на кривую толстую ветвь одного из растущих у кромки деревьев, старых и подгнивших чуть от такой близости к влаге, купавка свесила тонкие ножки и прислонилась к широкому, шершавому стволу. В бледной руке своей она сжимала тот самый гребень, что нашла в сундуке в одном из домов деревни, где поселился тот мертвец Микола.       Тогда, заметив случайно рубаху с тем самым узором, Гита поняла — вот оно, время отомстить, пришло, наконец, Значит всё это, — болезненная смерть, потраченные на служение Водяному годы и года, которые будут потрачены на служение потом, ужасная скука от похожих друг на дней, — всё не зря. Двенадцать лет она ждала, гадая, как мстить и получится ли отомстить вообще. Может, за это время то животное издохло давно, не получив по заслугам? Может, как-то обезопасило себя от всякой нечисти и Гите никогда теперь до него не добраться?       Но нет.              Девица до сих пор во всех самых отвратительных и мерзких подробностях помнила ту противную, грязную ночь, которую до тошнотворности сильно хотелось навсегда стереть из воспоминаний. Тогда, после долгого летнего дождика, она со скуки вышла в лес — не спалось совсем. В лесу оказалось необычайно тихо и тепло — это безмолвие прерывали разве что редкие птицы да слабый ветерок, время от времени играющий в зелёной листве.              Гита не знала, куда держала свой путь. Она просто шла вперёд, следя за тоненькой дорожкой под ногами, да наслаждалась царившим вокруг умиротворением. Так спокойно ей было, так легко, что не заметила девица, как сошла с тропы и заплутала средь высоких чёрных деревьев. Вокруг — ни души. Даже ветер, казалось, улетел. А может, в эту тёмную часть леса он и не залетал никогда оттого, каким гнусным здесь было абсолютно всё?..       Испугавшись не на шутку, Гита тут же начала кричать, ожидая, что хоть кто-либо услышит её да поможет. Звала поначалу тихо, неуверенно, но вскоре голос её набрал силы. Сердце бешено стучало в груди, дыхание сбилось, а деревья вокруг, казалось, становились всё плотнее, будто желали сдавить. Девушка кричала и кричала, моля богов о помощи, и, не слыша никакого ответа, начала было сдаваться, отчаиваться и всхлипывать от испуга, — ей ещё шестнадцать, а она, похоже, вот-вот сгинет в чаще, — как вдруг за огромными кустами послышалось шевеление. Она обернулась и замерла — шевеление это показалось ей вдруг каким-то нечеловеческим, диким. Возможно, там спрятался какой-то дикий зверь? А может, это нежить высматривает Гиту оттуда, желая полакомиться её душой?       Страх постепенно сошёл на нет, когда из кустов вышел мужчина, высокий и статный, широкоплечий, с чёрной бородой и растрёпанными волосами; он, щурясь, с немым вопросом разглядывал девицу, мол, почему одна здесь, а та, подрагивая от недавнего потрясения, глядела на него в ответ. Гита поняла, что не видела его раньше в деревне. Может, просто не узнаёт в темноте? Или, что вполне возможно, он выходец из другой деревни — совсем неподалёку, кажется, должна быть одна.       — Вы не поможете мне? — тихонько попросила Гита, подходя поближе к незнакомцу. Она старалась говорить чётче, чтоб не казаться жалкой, и голос её окреп, стоило ей продолжить. — Пожалуйста… Я сбилась с пути и не знаю, как добраться домой и где можно хотя бы заночевать.       — С пути сбилась? — переспросил мужчина как-то лениво, растягивая гласные. В его голосе слышалась необычайная сила. — Сильно заплутала? Далече живёшь али тут не долго добираться?       — Недолго, кажется… Я помню, тропинку только-только видела под ногами. Стоило моргнуть — она пропала внезапно, словно и не было вовсе её.       — Вот как… — протянул он с какой-то смутной надеждой в голосе, но на интонацию его Гита тогда никакого внимания не обратила. — Не иначе, самим Богам захотелось, чтоб ты заплутала сегодня. Идём, я выведу тебя.       Девица радостно кивнула, становясь подле. Незнакомец зашагал бодро, быстро, словно сильно торопился куда-то, и у его попутчицы, боявшейся вот-вот зацепиться ногой за толстый корень одного из деревьев, с трудом получалось угнаться за ним, но она всё равно старалась нагнать и поравняться — он был её единственным ориентиром в ту ночь.       Наверное, было б лучше, если бы Гита отстала от него и вновь осталась одна посреди леса. Да, это страшно, но не настолько страшно как то, что ждало впереди.              Не успели они далеко уйти от места их встречи, как мужчина неожиданно остановился, и засмотревшаяся по сторонам девица врезалась в его широкую спину. Незнакомец напрягся, сжал кулаки, прислушавшись к повисшей подле тишине, и обернулся на девицу, окинув её подозрительным взглядом.              — Что-то случилось? — боязно уточнила она. Нутром ощущала — что-то не так. Во взгляде его она заметила нечто ледяное, коварное, мелькнувшее лишь на мгновение, и всё её тело залило липкое предчувствие чего-то ужасного.              Увы, было слишком поздно.              Мужчина одним резким движением схватил Гиту, до боли прижимая её тонкие руки к телу, и повалил на землю. От удара у неё заболела голова. Девица вскрикнула, но рот тут же зажали грязной, солоноватой от пота ладонью, а сверху сели, так что теперь выбраться было невозможно. Другой рукой мужчина одним резким движением задрал кверху девичью рубаху, после чего опустился на беззащитную всем своим весом. Гита брыкалась, билась, но всё было тщетно.       Она стала его добычей.       Сквозь слёзы, застилающие глаза от дикой боли, Гита не видела ничего, кроме узоров на мужской рубахе над своим лицом. Красные петухи под ключицами, орнамент со знаками богов — и всё сплетено необычайно красиво и аккуратно! — сразу заметно, что шила любящая жена, ни сном ни духом не знающая о том, какое её муж животное.       Увидев эту рубаху и эти узоры спустя двенадцать лет, купавка, кажется, вновь прожила тот кошмар. Кошмар, когда незнакомец воспользовался её доверием, а никто из знакомых не мог ни помочь, ни утешить даже. Когда Гита в ту ночь невесть как вернулась обратно в деревню сама не своя, вся продрогшая, грязная, убитая, и попросилась к Инге, её отправили куда подальше, не желая слушать, и именно это, пожалуй, стало последней каплей.       Выкрав из избы очевидно мужской гребень, — очевидно, его гребень, — Гита была по-настоящему счастлива. Такой счастливой девица не была ни разу при жизни. Но теперь, ощутив, что насланное ею проклятие кто-то полностью рассеял, она была раздавлена.              Сжав в руке этот злосчастный гребень, что стал теперь ей абсолютно не нужен, купавка зарычала и выкинула его куда-то в лес.