Смородина

Глава 13

Круг

      С самого утра было необычайно светло, несмотря на поглощающий свет туман да тёмные верхушки древних хвойных. Из своей новой избушки Микола вышел вскоре после пробуждения и, подкрепившись росшими неподалёку ягодами ежевики, направился в чащу. Путь держал в деревню.              Воздух был наполнен ароматом сырости. Тропинок никаких не было, особых ориентиров — тоже, поэтому, как и в предыдущие разы, молодец шёл по ощущениям, вверяя себя проводнику-лесу. Идти приходилось медленно и осторожно, ведь ветви подле то и дело пытались зацепиться за него, схватить, преграждая дорогу. Мысли заняты были одним — гребень. Где он, гребень Зареслава, и что теперь с кузнецом? Насколько сильна хворь и есть ли она вообще? Может, купавка лишь запугивала и лгала? Как лгала о неких проказах, как лгала о том, что Зареслав — ужасный человек; она назвала его животным, и сравнение это было отнюдь не положительным.              А что с отцом? Что с другими жителями деревни? Не мучает ли их какая нежить, не пытается ли хозяйничать в избах? Микола понимал — навряд ли, ведь обереги в деревне стали сильнее. Именно поэтому ему пришлось перейти на другое место: он прекрасно помнил, как сильно от их влияния болела голова. Но успокоиться полностью молодец так и не мог. Что-то тянуло обратно…              Ему хотелось бы сейчас увидеть Фёдора. Тот, кажется, знает Навь как свои пять пальцев и может заглядывать в Явь, в отличие от Миколы. Если б только мог он посмотреть сейчас на деревню и рассказать, что там происходит да как там люди…              Ветер прошептал что-то неразборчивое, играя в верхушках серо-зелёных сосен. Туман будто шевельнулся подле юноши, и он ускорил шаг.              Под ногами хлюпала смешанная с комьями земли вода, и её уровень всё рос — верный знак, что деревня совсем близко. Ещё немного, и сквозь шершавые, полусгнившие стволы покажутся наконец очертания изб, а за ними и само поселение. Внутри что-то сжалось от знакомой тоски — невыносимо и больно видеть место, где прожил всю жизнь, покинутым и заброшенным. Микола замедлился, тревожно выдыхая.              И в этот миг прямо за его спиной, прерывая образовавшуюся тишину, раздался резкий шуршащий звук, а спустя короткое мгновение и хлюпанье, словно рядом приземлилась огромная птица и теперь шла прямо на молодца, окуная лапы в затопившую всю вокруг грязь. Встревожившись, Микола тут же обернулся, готовый бежать куда глаза глядят в случае опасности, но взору его предстало никакое не чудовище и не грозящая чем-то нехорошим нечисть, как представляло воображение, а знакомый уже чёрт, с ехидной улыбкой рассматривавший объятого тревогой парня. Он стоял чересчур близко, и Микола машинально отшатнулся, удивлённый этим необычайно. Их взгляды пересеклись, и Фёдор как ни в чём не бывало произнёс:              — Какая встреча, — фраза была брошена нарочито небрежно, и ехидная усмешка тут же стала хитрее. Подбоченившись, юноша склонил голову вправо, будто изучая своего друга. — Куда путь держишь? Надеюсь, я здесь не по ошибке? — он опустил взгляд на запястье Миколы, где красовался тот самый браслет, подаренный со словами «тебе достаточно просто захотеть меня увидеть, и я приду».              — Я тоже рад тебя видеть, — произнёс Микола, стараясь держать себя в руках. Не думалось ему, что позвать Фёдора так легко. Одна, казалось бы, случайная мысль — и он уже тут, рядом, стоит и одаривает своей привычной усмешкой. Молодец был уверен: чёрт знал, что Микола только что подумал о нём, что и вправду хотел увидеть его, но решил усиленно делать вид, будто этого не было, и появление чёрта — сюрприз для него. — Куда путь держу? Я… Я помню, что ты говорил о моём нахождении в деревне, но… — он поправил упавшую на лицо прядь, и это действие выдало его нервозность. Прямо просить Фёдора об одолжении не хотелось, поэтому Микола попробовал намекнуть с осторожностью: — Но, признаюсь, мне всё ещё немного тревожно. Понимаю, что повлиять на что-либо я не способен, но и мириться с незнанием не готов. Думал подсмотреть, как там всё без меня, не заходит ли нежить и какова сила оберегов… И мне только в радость, если ты решишь составить мне компанию.              Взгляд чёрта скользнул по лицу напротив, словно выискивая что-то. Ухмылка на устах стала только шире и напоминала теперь улыбку кота, которому дали свежего молочка или рыбки и уложили на печь. Фёдор всё понял, но решил подыграть и сделать вид, словно его появление здесь и в самом деле чистая случайность, а не искреннее желание молодца — раз уж ему так угодно.              К тому же, ему, признаться, и самому было интересно, как же сейчас живут люди, чей недальновидный волхв питает Чернобога.              — Не стоит идти туда, Микола, — юноша произнёс это с едва заметным укором. — Я знаю, обереги там хороши. И они плохо повлияют и на меня, и на тебя, уж поверь мне. А раз обереги сильны и качественно справляются со своей задачей, то и тревожиться смысла нет — жители защищены и живут в полном спокойствии.              — Я знаю, но всё равно не могу быть спокоен — есть что-то, что продолжает тревожить меня.              Причиной для беспокойства был гребень, но Микола об этом умолчал.              — Вот как… — протянул Фёдор. — Что ж…              — Я могу и один сходить.              — И что же ты там увидишь, а, Микола? — чёрт стал ещё ближе к нему, и по этому действию стало ясно — Фёдор согласился составить компанию. — Мне кажется, тебе нужен кто-то, кто сможет подсмотреть за жителями в Яви. И я знаю одного такого кандидата… Хотя, наверное, он, даже если и не будет против, обязательно напомнит лишний раз кое о чём…              — О том, как я влияю на людей? О том, что им неспокойно, коли я рядом?              — Именно.              — Я и так знаю обо всём этом. И, обещаю, это последний… Да, пожалуй, последний раз, когда я пойду туда…              Чёрт на мгновение опешил. Не ожидал он таких слов от Миколы после того, как тот отказывался даже отходить от поселения. Да и для самого молодца это стало неожиданностью — не думалось ему, что он станет рубить с плеча. Но слова не заберёшь обратно. Тем более эти — ради спокойствия жителей и вправду стоило держаться подальше. Мёртвым места нет среди живых.              — В таком случае, — чёрт шагнул в сторону деревни, — давай-ка подойдём чуть ближе.              Он ловко отодвинул свисавшую ветвь старой ели, пропуская Миколу вперёд. Тот, чуть смутившись почему-то, прошёл под ней. Ещё несколько шагов по размокшей земле — и деревня предстала пред ними во всей своей красоте. Серые избы, густой туман, запах влаги и гнили без намёка хоть на что-то живое — это всё, что мог видеть Микола.              Фёдор остановился, прислонившись плечом к шершавому стволу, не пробуя даже подойти ближе. То ли он начинал ощущать влияние оберегов, то ли просто не хотел заходить из уважения к стоявшему рядом Миколе — он прекрасно знал, как сильно не хотелось тому видеть какую-либо нечисть здесь.              Но Фёдор всё-таки стал исключением, и понимание этого тешило самолюбие.              Чертовьи глаза стали полностью белыми. Он начал молча глядеть в Явь, высматривать прохожих и следить за ними, оглядывать дома.              — Что там, Фёдор? — не выдержал Микола и спросил тихо, словно боясь лишний раз тревожить друга. — Ты видишь кого-нибудь?              — Вижу, — кивнул он, не меняя позы. Голос его прозвучал ровно и уверенно, но уже без привычной насмешки. — Много кого вижу. Вон, — указал пальцем, — женщины с вёдрами, дети бегут по улице... С ними всё хорошо, нет ни намёка на что-то пагубное.              Микола облегчённо выдохнул — похоже, чёрт говорит ему правду. Но полностью расслабиться не давала тревога из-за слов Гиты.              — Скажи, ты не видишь ещё кое-кого? — осторожно поинтересовался молодец, облокотившись на то же дерево. — Не видишь такого высокого мужчину с сильными руками — это наш кузнец.              Фёдор на мгновение замер, всматриваясь пристальнее.              — Если он носит вне кузницы потрёпанный фартук из кожи, то — да, вижу, — юноша показал в ту сторону, где заметил Зареслава. — Идёт не один. Подле него другой мужчина, похожий на него внешне, но не такой широкоплечий. Волосы его темнее, а взгляд… Взгляд какой-то тяжёлый, усталый, поникший.              Микола с трудом сдержал удивлённый вздох. Сделанное Фёдором описание пусть и было коротким, но по нему можно было без труда догадаться: чёрт видел пред собой отца Миколы. И шли они вместе с Зареславом! Купавка солгала!.. Ведь, помнится, она говорила о хвори и о том, что состояние кузнеца всё хуже и хуже и что дальше оно будет лишь усугубляться. Как чётко, с каким леденящим душу удовольствием Гита описывала муки Зареслава! Каждое её слово тогда впивалось в Миколу словно шипами, рождая в воображении жуткие картины страданий человека, которого он знал с детства. Значит, всё это была лишь гнусная игра, потеха и попытка посеять в его душе зёрнышко страха и отчаяния…              — А волхв? — с тревогой в голосе поинтересовался Микола. — Ты видишь волхва?       Белые очи Фёдора ещё раз медленно, внимательно обвели деревню.              — Нет, — наконец произнёс он, моргнул, словно стряхивая с себя увиденное в Яви, и его глаза стали такими же тёмными, какими и были всегда.              Слова его повисли в сыром воздухе. Микола застыл, уставившись на серые, безжизненные и едва различимые в молочной кисее тумана очертания волховской избы, — та была недалеко от места, где они с чёртом остановились. Куда волхв ушёл на сей раз? Что за дела появились у него? На капище он или вновь направился в самую чащу, чтоб встретиться с кем-то из нежити?..              В памяти Миколы ни с того ни с сего всплыл тот день, когда он, живой ещё, видел колдуна у идола Чернобога, видел, как тот льёт кровь скотины на землю. Тогда это показалось попыткой задобрить тёмного бога ради общего блага. Но теперь же, оказавшись по другую сторону и став лицом к лицу с плодами деяний волхва-защитника, он вдруг осознал, насколько всё, оказывается, плохо. Выходит, деревня не была никогда под защитой. Никто никогда не был под защитой и не находится под ней до сих пор. Если только, что кажется просто невообразимым, ритуалы Чернобогу не являются волшебным способом оградить деревню от опасностей. В этом Микола, неоднократно видевший в поселении нечисть, сомневался.              Он так углубился в свои думы, что не сразу заметил, как напрягся рядом Фёдор. И лишь когда его ладонь легла ему на плечо, холодноватая и тяжёлая, Микола вздрогнул и вынырнул из своих размышлений.              — Микола, — голос прозвучал приглушённо, но в нём слышалась какая-то стальная нотка. — Пойдём отсюда, пока влияние расставленных здесь оберегов не начало на нас худо действовать. Голова уже начинает ныть. Вижу, и с тобой становится что-то не так. Идём. Это место и в самом деле стало защищённее от нежити.              Молодец слабо кивнул. Ноги его будто вросли в размокшую землю, став ватными и непослушными. Он сделал шаг, и мир на мгновение поплыл перед глазами, а сознание пронзила резкая головная боль. Тотчас рука чёрта скользнула с плеча Миколы на его спину, Фёдор крепко и уверенно притянул юношу к себе и приобнял. Тот невольно прислонился к другу ещё ближе, чувствуя под щекой шершавую ткань рубахи. От Фёдора приятно пахло дымом, травами и чем-то знакомым, чего разобрать не получалось.              — Идём, — повторил он уже тише, и его дыхание коснулось светлых волос Миколы. — Надо было уходить ещё раньше — обереги совсем подкосили тебя.              Он повёл его прочь от мрачных полугнилых изб, осторожно придерживая. С каждым шагом вглубь леса давящая на голову тяжесть ослабевала. Влажный воздух, пропитанный тревогой и тоской, постепенно сменялся другим — хвойным, спокойным. Туман, лениво стелющийся у их ног, становился гуще, будто укутывая в своих объятиях. Грязи под ногами больше не было — был мягкий и упругий мох, испещрённый каплями росы. Ветви, что у окраины деревни цеплялись и царапались, здесь расступались будто почтительно, пропуская нежить в её законные владения. Головная боль постепенно сошла на нет, но Микола, всё ещё чувствуя небольшую слабость в коленях, не торопился выпорхнуть из объятий чёрта. Фёдор же не спешил убирать руку. Очевидно, обоих всё устраивало.

***

      Лада села подле своей подруги, и мягкое облако окутало её ноги своим полупрозрачным телом словно живой, пушистый зверёк. Туманные цветы, растущие на небесной поляне, покачнулись от слабого ветерка, и их бледные лепестки на мгновение, казалось, стали чуть плотнее. Из Яви после вынужденной прогулки по людским деревням богиня только-только вернулась, и сейчас, полная своих дум, желала поделиться ими. Воздух вокруг был наполнен тишиной, как и бывало всегда. Это была не бесконечная пустота, какой многим представлялась Правь, а скорее огромный дом, где каждый бог мог полностью уединиться в своей комнате и обустроить как душе угодно.              — Ты что-то видела в Яви? — подала голос подруга Лады. — Выглядишь крайне задумчивой. Неужто и впрямь произошло у людей что-нибудь?              Лада провела рукой по упругой поверхности облака под собой. Её прекрасное лицо омрачилось печалью; губы сжались, на лбу проступили мелкие морщинки.              — Видела. Ожидаемо, видела… На всё происходящее в любом мире обязательно есть какая-нибудь причина, — она вздохнула, умело скрывая собственное напряжение. — Знаешь, виной всему, как оказалось, не голод и не войны, а нечто иное. Людские души чем-то подавлены, каждый человек чем-то взволнован, утомлён. Разве что детей это не коснулось — они как всегда веселы и беззаботны, — богиня улыбнулась своим словам, но тут же вновь стала серьёзной. — На некоторых из людей обрушились хвори, и хвори эти не лечатся ни зельями, ни травами, ни магией волхвов. — Лада затихла на мгновение, глядя вдаль, где таяли в дымке очертания других облачных чертогов. — Я видела одного мужчину. Он, убитый горем, стоял на капище и слёзно молил меня — и не только меня, всех богов молил, — чтоб болезнь отстала от его соседа. Представь себе, болезнь эта, как оказалось, вызвана была нечистью. Чары тёмные, липкие... Всё пропитано было ненавистью, когда я, услыхав эти мольбы, вызвалась на помощь. Конечно, излечить человека — не проблема для меня, но, избавляясь от проклятия, я недоумевала: что за нежить могла наслать столь сильную хворь.              — Что ж это за хворь такая? — поинтересовалась сидевшая подле богини женщина.              — Недомогания, слабость, горячка. Но симптомы эти доведены до предела. При этом умереть больной не мог — нечисть точно не хотела, чтоб мучения закончились так легко…              Лада прервалась, видя, как её подруга медленно кивнула, внимая.              — Это всё, — хвори, людская подавленность, воскрешение, — думаешь, связано?              — Может быть, — богиня пожала плечами, касаясь изящными тонкими пальцами одного из туманных цветов. Тот, казалось, ластился к ней, словно домашний кот. — Я чувствую, люди тратят свои силы, веру да подношения явно не на собственное благо. Мольбы их... да, они доходят до меня, до других богов, но звучат всё тише. Отсюда хвори, пожалуй, и подавленность тоже — мы, боги, не можем дать того, что им необходимо, ведь подношений слишком мало, следовательно, и сил наших тоже недостаточно. Всё это — замкнутый круг, из которого людям поскорее следует выбираться, пока аномалий вроде того воскрешения не стало больше. Согласна?              — К людям я не имею никакого отношения, поэтому и ждать от меня каких-то мыслей по этому поводу не стоит — я ничего не смыслю.              — Не имеешь никакого отношения? — Лада усмехнулась, поймав подругу на оговорке. — Ну-ка, Ви́ла, расскажи-ка мне тогда, откуда взялся тот мальчишка? Неужели здесь нет вовсе никакой твоей связи с людьми?              От этих слов Вила вся вдруг сжалась, вздрогнув, и туман подле неё, сливаясь с её силуэтом, тоже как бы дрогнул. Конечно же, столь резкая перемена не скрылась от глаз Лады, и богиня произнесла уже без смешка:              — Ты говорила, воскрешение, возможно, сделано специально на зло тебе. Мне нужно знать всё. Даже если ты так уж сильно не хочешь поведать эту историю мне.              — Я никому не желаю её рассказывать — это было моей тайной. Было. Но сейчас, видимо, уже не тайна для кого-то. Не тайна и для тебя, ведь ты признала в мальчишке моего сына…              — Тогда, раз уж теперь это отчасти не тайна для меня, может, изложишь мне всё от начала и до конца в тех подробностях, в которых это возможно?              Вила опустила глаза, помолчала немного, рассматривая туманные цветы так, словно видела их впервые в жизни. Ей требовалось время, чтобы собраться и начать говорить, и Лада не давила на неё, терпеливо ожидая.              — Он сам вышел ко мне, — голос Вилы прозвучал как-то хрипло, приглушённо. — Я, как знаешь, любила раньше ходить из Прави в Явь, а оттуда и в Навь, но теперь Явь посещать перестала — причина этому, думаю, тебе сейчас станет предельно ясна. Тогда я стояла на берегу лесного озера, удивительно светлого и почти прозрачного. Не впервые я была на его каменистом берегу — оно приглянулось мне ещё задолго до произошедшего впоследствии подле него… — Вила тяжело вздохнула, затихнув на мгновение. — Когда он вышел на берег, меня будто ледяной водой окатило. Такого со мной никогда не случалось. Знаешь… в тот момент мне казалось, словно какая-то невидимая нить протянулась от меня к нему и натянулась так, что дышать стало трудно. Он был... прекрасен. Высокий, статный, широкоплечий, молодой, с горящими глазами… Руки его, на вид мощные, небрежные, оказались необычайно осторожными и нежными. Он… Это случилось так внезапно. Ни я, ни он против не были — оба ощущали то неестественное притяжение. Мы оказались на мху… Я исчезла сразу, как только он заснул. Наверное, очнувшись утром, он или не вспомнил меня, или подумал, мол, всё это было видением…              Лада молча слушала, не прерывая. Туманные цветы вокруг, точно подслушивая, замерли.              — Когда я поняла, что ношу дитя, меня объял ужас. Я корила себя каждый день, — голос Вилы стал резче, грубее. — Ребёнок? Зачем он мне? И как я посмотрю в глаза другим? Что скажу знакомым? — Я скрывала это ото всех. От тебя, Лада, тоже, конечно. Всё время, пока росла во мне эта плоть, я ненавидела и себя, и ребёнка, и Его. Роды были быстрыми и безболезненными. Я посмотрела на появившегося на свет мальчика... и не почувствовала ничего. Ни материнской радости, ни нежности. Ничего. Только, пожалуй, облегчение, ведь это всё кончилось и скрывать беременность ни от кого больше не нужно. Я завернула дитя в какие-то найденные в лесу тряпки и понесла в деревню, где жил Он, положила на порог и спешно ушла, не оглядываясь. С тех пор ни разу не вспоминала ни о Нём, ни о ребёнке.              — И не вспоминала бы, коли воскресивший мальчишку не напомнил тебе подобным образом, — закончила мысль подруги Лада.              — Да, — та кивнула. — Может, стоило рассказать тебе об этом раньше, но…              — Не хочешь встретиться с ним и рассказать о том, чей он сын? — перебила богиня. — Он тебя ищет, я знаю. Представляешь, через Леля на меня вышел, — Лада усмехнулась настойчивости воскрешённого молодца.              — Не хочу. И я надеюсь, что мы с ним никогда больше не увидимся.       

***

      Луна, бледная и холодная как дохлая рыба, пряталась за синими облаками, когда Инга бесшумно выскользнула из деревни. Вокруг стояла необычайная тишина; воздух был густым и тяжёлым, пахло мокрой землёй и чем-то гниющим, а впереди за частоколом стоял лес, угрожающе расставив в стороны корявые ветви. Они, словно костлявые пальцы, цеплялись за плащ ведьмы, пытались удержать, но Инга отбрасывала их, расчищая себе путь. В тусклом свете луны её лицо казалось хмурым.       Старое капище, притаившееся в чаще неподалёку от деревни, встретило её гробовой тишиной. Деревянные идолы, почерневшие от времени и дождей и заросшие мягким мхом, стояли вокруг и, казалось, внимательно следили за колдуньей. Инга остановилась в центре капища и достала свой острый нож, закатала рукав и, обнажив бледную кожу, испещрённую старыми ритуальными шрамами, полоснула по предплечью. Тёплая кровь мгновенно выступила и густыми каплями потекла на влажную землю, а та жадно впитала её. Ведьма будто и не почувствовала боли; закрыв глаза, она начала что-то шептать, продолжая ритуал. С каждым новым словом туман, медленно окутывающий всё вокруг, становился гуще, тяжелее, осязаемее, а воздух — холоднее. Колдунью встречала Навь.              Стоило ей открыть глаза, как сразу заметила Инга пред собой Лешего. Тот с необычайно хитрым видом сидел прямо на идоле Перуна, скривившись как-то неестественно и сощурив глазки, и с любопытством глядел на оказавшуюся в Нави женщину. «Неужто поджидал меня?» — в тот же миг заподозрила ведьма.              — А вот и ты, — произнесла Инга, придавая своему лицу спокойное, расслабленное выражение. — Мне как раз хотелось найти тебя.              Леший издал сиплый смешок, похожий больше на хрип подыхающей скотины. Он переменил позу, оставаясь на том же самом месте, скривился сильнее и произнёс:              — Я польщён. Но для чего же, позволь спросить, — при этих словах из его рта вылетела зеленоватая слюна, — тебе мог понадобиться кто-то вроде меня? Интересуют рецепты зелий от хворей али советы против шаловливой нечисти, что то и дело пытается зайти в твою деревню? А может, хочешь попросить меня не приводить так близко медведей да волков, чтоб не задрали никого? — он вновь захихикал, скрежеща своими остренькими, полугнилыми зубками. Эти слова явно не были пустой угрозой, что напрягло Ингу. — Кажется, я уже дал тебе достаточно советов, коли хочешь жить со своими людьми в спокойствии и благополучии. Повторить? Повторяю: нужны всего лишь дары для Чернобога и ритуалы в его честь. Ха, как же мало всего нужно для размеренной жизни без напастей и болезней!..              Леший продолжил смеяться, но теперь смех его стал громче, противнее. Зловещий хохот вырывался из его глотки с какими-то хриплыми, булькающими звуками, не вызывая у Инги ничего кроме жуткого омерзения. Только одно могло порадовать — нечисть находилась на порядочном расстоянии от колдуньи, поэтому та не ощущала тот зловонный запах из его рта, как было в прошлую их встречу.              — Не для этого я здесь, — молвила Инга твёрдо, с неприязнью глядя на Лешего. — Ты говорил мне недавно, что многие ведьмы да волхвы приняли твоё предложение и сейчас, одаривая Чернобога, живут-поживают в мире да в спокойствии. Так ответь же мне: как много колдунов согласилось на это? — помедлив мгновение, она добавила: — Я думаю, это поможет мне принять окончательное решение и присоединиться к ним.              Услышав её слова, существо, казалось, чуть не задохнулось — если бы могло задохнуться, разумеется — от нового приступа смеха, эхом зазвучавшего на пронизанном туманом капище; от смеха этого у ведьмы внутри всё похолодело. Внезапно Леший, словно дикий маленький зверёк, соскочил с идола и в тот же миг вырос, вытянулся весь и теперь возвышался над Ингой на целую голову. Он сделал шаг и оказался к ведьме так близко, что та почувствовала отвратительный гнилой запах, исходящий от его тонкого, корявого тела.              — Ха-а, — прошипел он ставшим более грубым и хриплым голосом. — Думаешь, я так сразу всё тебе расскажу? — Леший наклонился, оказавшись на одном уровне с её лицом, и сощурил глазки. — Ты не слушала меня тогда, когда я предложил тебе столь замечательную услугу — славить Чернобога в обмен на благополучие деревни. Так почему я должен распинаться сейчас, коли слова мои проходят мимо твоих ушей? — нечисть цокнула языком и вновь хихикнула. — Но ежели это так важно для тебя и — как любопытно! — поможет быстрее склонить голову пред Чернобогом, то, так уж и быть, скажу, — существо выпрямилось и облокотилось на один из ближайших идолов. — Не счесть уж согласившихся — их целая тьма! Среди всех ближайших поселений ты последняя, кто всё ещё глупит и ничего делает.              — И я буду дальше стоять на своём, — Инга твёрдо перебила нечисть. — Не будет никаких подношений Чернобогу, и ты меня не переубедишь. Я ни за что не откажусь от служения тем богам, кто всегда был милостив к людям, — Перуну, Велесу, Мокоши, Ладе, Сварогу, — чтоб переметнуться к тому, кого людское благополучие никогда и не интересовало — только смерть наша ему угодна.              Леший, услышав это, весь напрягся, зарычал, заскрежетал своими остренькими зубками и, внезапно вытянув огромную ветвистую руку, схватил ведьму да сжал её крепко в своих пальцах. Так тверда была его хватка, что Инга испугалась не на шутку — ещё чуть-чуть и он бы переломал ей кости. Дыхание спёрло, сердце громко стучало в висках, вызывая тупую головную боль. Но, к счастью, сильно калечить колдунью Леший всё-таки не стал. Он кинул её на мягкую землю капища, а сам бесследно растворился в густом тумане. Ведьма тут же поднялась, отряхнулась и, спешно шепча слова ритуала, поторопилась в Явь.