Смородина

Глава 15

Судьбы

      — Может, стряхнуть тебя теперь в тот заброшенный колодец и оставить там навсегда? — раздался звонкий, насмешливый голос где-то совсем рядом. — Или, пожалуй, лучше будет отнести тебя на кухню Повелителя Вод и заживо приготовить из тебя какое-нибудь блюдо, а после скормить твоему же чёрту? Что выберешь? — Гита бешено рассмеялась, и смех её переходил в сумасшедший крик — она наслаждалась слабостью Инги, наслаждалась её беспомощностью, наслаждалась тем, что та лежит теперь пред нею поверженная, обессиленная и в крови, пытаясь хотя бы пошевелиться.       — Гита, — молвила колдунья, выдыхая. — Какая же это низкая месть — закидать меня камнями… Могла бы и что получше придумать.       Купавка злобно шикнула на неё, от удовольствия прикрыв глаза:       — Самое главное — ты слабая валяешься у моих ног. Мне всё равно, каким образом я этого достигла.       Голову вновь пронзила острая боль, но ведьма, сжав челюсть, проигнорировала её. Купавке она не ответила; сделала одно большое усилие, схватилась за землю и быстро отползла на пару шагов, а затем ещё чуть. Перед её глазами всё кружится и темнеет. К горлу подкатила тошнота, слабость взяла над женщиной верх, и Инга снова повалилась на землю, но всё же нашла в себе силы перекатиться подальше. Чувствовала: ещё немного, и она потеряет сознание.       — Успела, — хрипло прошептала сама себе Инга. — Успела…       Колдунья обернулась и глянула туда, где только что стояла Гита. Пусто. Инга успела отбежать на достаточное расстояние от водоёма, и теперь купавка не в силах дотянуться до неё из Нави.              Всё позади.       Осторожно приподнявшись на дрожащих руках, ведьма оперлась спиной о толстый ствол ближайшего дерева, переводя дух и пытаясь собраться с мыслями. Головная боль только росла, становясь невыносимой, самочувствие стремительно ухудшалось. Клонило в сон. Ни за одну конкретную мысль зацепиться не получалось — каждая ускользала. Всё смешалось в одну кучу: купавка, вода, чёрт, бежать, тошнота, волхв, подальше от водоёма.       Единственное, что Инга понимала предельно ясно, — ей нужно сейчас же позвать Фёдора.       — Фёдор… — прошептала она одними губами, но звука не вышло.              Липкая тьма навалилась с новой силой, обещая такой желанный в эту минуту покой. Инга попыталась уцепиться за сознание, но — тщетно, и она провалилась в густую мглу.

***

      Совсем стемнело. В тёплой избушке вдруг стало как-то тесно, и Микола, отодвинув тяжёлый дверной засов, вышел подышать воздухом. Лес встретил его освежающей прохладой и уже привычным сырым туманом. Спать почти не хотелось, и ледяной ветерок окончательно прогнал остатки дремоты. Запрокинув голову, молодец лениво рассматривал небо Нави; рассматривал тот его кусочек, который получалось разглядеть сквозь плотную дымку. Чем-то небо притягивало, успокаивало Миколу; оно казалось огромным озером, в котором утопили блестящие драгоценные осколки-звёзды. И звёзды холодно и равнодушно смотрели на него в ответ, мерцая.       Весь день в груди юноши разрасталось мрачное предчувствие, будто в ближайшее время произойдёт нечто страшное. И в этой ночной тишине оно смешивалось с беспочвенной тоской и с новыми силами царапало, раздирая тело изнутри.       Ты лишний — проносилось в сознании.       — Что я делаю здесь? — устало выдыхает он, задумавшись. — Кто я вообще такой?.. Кто заставил меня восстать из моровой избы и выйти из неё здесь, в Нави, вместо того, чтоб я отправился на Велесов луг. Для чего?.. — он прикусил губу. — Для того, чтоб я покорно и без возможности что-либо изменить смотрел на то, как гниёт и уничтожается моя деревня, мой дом? Для того, чтоб я, зная, что где-то там мои друзья, мой отец, моя жизнь, существовал отдельно от всего этого без возможности вернуться?.. Я не хочу такого. Да и кто захотел бы?..       После смерти молодца поджидало неимоверное количество происшествий и переживаний, и они вгоняли в тоску и вселяли страх. Страх за то, что может случиться с ним, с отцом, с деревней.              Страх…              Микола прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Только одно в его существовании в Нави было хорошо — он познакомился с Фёдором. Чёрт всегда помогал ему — и от тех мертвецов спас, и сориентироваться помог, когда юноша ничего про лес и Навь не знал, и в конце концов нашёл эту избушку, у которой он стоит теперь. Фёдор помогал следить за волхвом и присматривал вместе с ним за его же деревней, хотя, казалось бы, он — чёрт, он тот, кого следовало бояться и остерегаться. Но у него по какой-то причине получилось так быстро стать тем, с кем Миколе проще и спокойнее.       — Привет, Микола, — раздалось вдруг совсем рядом. Микола тут же раскрыл глаза, вздрогнув от неожиданности и чуть было не вскрикнув. Подле стоял Фёдор. Стоило только подумать о нём, как сразу он прилетел. Неужели вновь благодаря браслету?..       Действие подаренного чёртом браслета уже не в первый раз вызывало вопросы. Как именно он чувствует, хочется ли Миколе прямо сейчас увидеть чёрта? Как оно передаёт ему его желание? Может, Фёдор через украшение подслушивает мысли и именно поэтому оказывается рядом?..       — Привет, — отвечает ему. — Как ты оказался здесь? Подошёл так бесшумно…       — Прилетел, — он перебил. — Извини, раз напугал тебя; мне казалось, ты слышал шелест моих крыльев. Я решил навестить тебя. Надеюсь, нет ничего страшного в том, что я тут без предупреждения и без зова.       Без зова?..       Последние слова вмиг взволновали. Голос Миколы прозвучал как-то уж слишком быстро и пылко:       — Ничего страшного, я рад тебе.       Оказавшись в избе, чёрт сразу занял приглянувшуюся ему лавку, по-хозяйски рассевшись на ней. Микола уместился рядом. Завязался разговор, но шёл он медленно, неловко — общие фразы, чуть-чуть про лес, немного о деревнях. В конце концов Микола всё же не выдержал и задал наконец тот вопрос, который уже некоторое время интересовал его:       — Ты говорил, черти почти не общаются друг с другом. Почему? Почему черти не любят друг друга?       Фёдор усмехнулся, но заметно было, что под этой усмешкой скрывается растерянность — по-видимому, юноша совсем не ожидал подобных вопросов. Он замялся, но всё же ответил:       — Потому что мы все очень похожи.       — Разве это не повод держаться вместе? Раз вы похожи, то, очевидно, найти общий язык для вас не проблема — вы, хорошо зная себя, понимаете и другого. Это основа для доверия.       — В том-то и дело, что мы слишком хорошо понимаем друг друга. Представь: ты смотришь на сородича и видишь на его лице отражение собственных изъянов, видишь свои же тёмные мысли, которые скрываешь от других, видишь, на что способен другой чёрт, если им овладеет жажда власти или хотя бы мимолётное желание повеселиться. Мы чувствуем, что в любой момент можем получить удар в спину, и знаем, по какой причине и на что способен каждый из нас. Это отрава доверия, а не его основа. Именно поэтому мы и осторожничаем, тихо и спокойно прекращая общение и отдаляясь друг от друга. Я слышал, что какие-то черти всё же ходили парами или даже группами, но в итоге их объединения всё равно приходили к распаду. Пожалуй, это правильнее назвать нашей природой — сторониться таких же, как ты… Скажи, ты бы смог подружиться со своей копией? Смог бы найти с ней общий язык?       — Пожалуй, — задумчиво протянул Микола. — Зная свою копию, я знаю её увлечения и интересы, привычки, знаю, что ей нравится и не нравится. Поэтому нам обязательно будет что обсудить, ведь мы одинаковы…       — Что можно обсудить со своей копией, если знаешь о ней всё, в том числе и все мрачные её стороны… — Фёдор вздохнул, прикусив губу. — Впрочем, мы-то, черти, не одинаковые, не копии… Конечно же, наши мнения в чём-то и расходятся, но эти расхождения только увеличивают разрыв между нами. Например, я как-то столкнулся с одним колдуном… Тогда я не настолько отчаялся в другой нечисти и в людях, поэтому решил остаться подле колдуна его советником и помощником; я уже упоминал, что многие черти так делают.              — Зачем? В моей деревне всегда считалось, что черти — зло, что они губят нас…              — Кто-то губит, а кто-то помогает. Нет «хороших» и «плохих» чертей. Каждым что-то руководит…              — Что руководило тобой?              — Скука. И, кажется, моя вера в то, что деревня, чей волхв хочет равных благ для всех, будет счастлива… Да, именно это меня и подкупило в том волхве — его желание всех осчастливить. Помогать ему было очень интересно. Интересно было следить за тем, как он выпутывается из то и дело появлявшихся проблем: то урожая мало, то нежить какая мелкая проберётся ночью, то зима уж очень холодная, то другие напасти… Но у него каждый раз, стоило ему только постараться изо всех сил, получалось отогнать беду или хотя бы уменьшить её последствия, — юноша напряжённо выдохнул, предаваясь воспоминаниям. — Я тогда настолько был вдохновлён тем колдуном, настолько увлечён, что жалел даже о своём происхождении. Почему я чёрт, а не человек? Если бы родился человеком, то мог бы обучиться и тоже отдавать все силы своей деревне и её жителям… Вот так я думал в то время, не зная, чем обернётся волхву его доброта. Он очень много сделал для деревни…              — Жители знали о тебе? Знали о том, что их волхву помогает нежить?              — Знали. Он, его звали Владимир, не скрывал этого. Наоборот, гордился; говорил, мол, нежить — не враг, даже пытался сблизить нас, хоть и знал, что нечисти нет места среди людей… Это обернулось бедой. Люди не умели различать, какая нечисть не опасна, а какой стоит сторониться, и поэтому они связались с чертями… А затем выгнали Владимира, свергли его. Конечно, началось всё не в одно мгновение. Сначала кто-то пытался кидать в него камни во время ритуалов на капище, демонстративно ломал его обереги, а затем, окончательно обезумев, люди в ночи пришли к нему с вилами и подожгли его избу. Он выбежал в одной рубахе… А они связали Владимира путами и подожгли.              Микола поражённо выдохнул — он никак не ожидал, что подобное вообще могло где-то произойти.              — Поселение осталось без волхва. Без колдуна существовать людям тяжело, но возможно. Если его нет, деревня всё равно будет защищаться богами, но только вот с одной только божьей помощью стабильности не будет. Деревню захватил хаос: урожая мало, нечисть повадилась хозяйничать в избах и воровать детей, близилась зима… Впрочем, до зимы никто не дожил. Виной тому черти. Именно черти склонили людей к убийству волхва, пообещав им свободу. Свободу от ритуалов, от нежити, он боли и ненастий…              — Но все их речи оказались ложью… — закончил вместо Фёдора Микола.              Чёрт продолжил:              — После этого я, понятное дело, перехотел быть человеком. Я отдалился и от чертей, и от людей — надоели. Очень долго в полном одиночестве бесцельно бродил по лесу и, признаюсь, мне это нравилось. Нравилось принадлежать самому себе, не быть ни у кого в подчинении и ни с кем не общаться. Я был окружён спокойствием. Я был в коконе, выбираться из которого не планировал, ведь собственное спокойствие казалось мне самым главным в моём существовании. Но всё же, как видишь, из того кокона я выбрался и вдруг понял, что совсем позабыл, как нужно жить. Спокойствие и уединение привели меня лишь к тому, что я забыл другие чувства. Я не понимаю ни чужих эмоций, ни своих — не ощущаю никакой разницы между грустью и радостью, тревогой и надеждой. Приходится учиться этому заново, но, увы, я так и не делаю никаких успехов. Чувства для меня стали некой закономерностью: я вижу на чьём-либо лице улыбку и понимаю, что это — счастье; вижу нахмуренные брови — злость, разочарование или, может быть, беспокойство; вижу, что рот приоткрыт — удивление. Поэтому, если хочешь поведать мне о каких-либо своих чувствах, лучше прямо говори о них.              — О чувствах?.. — как-то смущённо переспросил Микола.              — Да. Разобраться в них мне помогала одна колдунья… Я случайно столкнулся с ней в лесу и из интереса проследил за ней. Недолгие наблюдения сразу натолкнули меня на мысль — она чем-то похожа на Владимира. Она такая же добрая, старательная, внимательная, умная и, кажется, готова даже жизнь отдать на благо своей деревни. Но при этом она отличается от него строгостью; никого не подпускает близко к себе, бывает иногда несправедливо зла на кого-то. Именно благодаря ней я выбрался из своего кокона — я захотел помочь ей, как когда-то помогал Владимиру.              — А что сейчас с этой колдуньей? — робко поинтересовался молодец, ожидая услышать о плохой кончине женщины… или, может, эта робость была вызвана внезапным уколом то ли обиды, то ли какой-то нелепой зависти.              — Я до сих пор помогаю ей, — чёрт развеял опасения насчёт кончины, но усилил другую тревогу, — и благодаря этому считаю себя полезным. Знаю, что я на своём месте. Наверное, в какой-то степени я даже могу назвать её своим другом.              — Другом? — переспрашивает Микола.              — Да, другом, — он спокойно улыбается, краем глаза наблюдая за молодцем, а после обращается: — Может, и ты что-то расскажешь о себе? Как тебе жилось до смерти?              Пока Микола думает, о чём именно можно рассказать, Фёдор безэмоционально глядит куда-то перед собой. Он вновь чувствует зов Инги, словно та, услышав его слова о ней, решила немедля пригласить к себе. Но этот зов остаётся проигнорированным — чёрт хочет остаться с Миколой.              — Даже не знаю, что именно может быть тебе интересно; не могу назвать свою жизнь яркой и необычной — такой, о которой хочется слушать, — юноша как-то печально улыбнулся. — Я жил со своим отцом, занимался домашними делами: заботился о курах, о скоте, на поля ходил и так далее. Всё как у всех: дни похожи один на другой и разбавляются разве что подношениями богам и умершим родственникам да ритуалами, когда мы всей деревней идём на капище или к моровым избам. Пожалуй, как и ты, я жил в коконе, только коконом было не одиночество, а сама деревня; деревня, где все друг друга хорошо знают, где всё с каждым новым днём такое же, каким было вчера… — он прервался на мгновение, кашлянул. — Я никогда не был общительным, не был душой компании и заводилой. Стараясь влиться в компанию наших ребят, почти всегда ощущал себя лишним. Казалось, мы неплохо вместе проводим время, но всё равно я чувствовал себя как-то не так; чудилось, что я просто другой, и, наверное, так виделось не только мне. Пожалуй, отчасти так было из-за моей матери…              — Из-за матери? Что она сделала?              — Ничего, — Микола пожал плечами. — Я никогда её не видел и, если честно, я так и не узнал, где она и что с ней. С самого детства я донимал папу вопросами о ней, но он так и не рассказал ничего, кроме «ушла в лес и оставила нас».              — «Оставила» значит «погибла»? — уточнил чёрт.              — Да. Но на кладбище изб отец не мог показать мне её избу. Говорил, нет её там. Но где же она тогда? Куда она делась?.. — молодец тяжело выдохнул. — Её судьба интересовала не только меня. Из всех детей в деревне матери не было лишь у меня, и мои друзья постоянно спрашивали меня о ней, но я, конечно, не мог никак ответить… Мамы мне очень не хватало. Помню, как-то в детстве, едва научившись мастерить кукол и простенькие поделки из дерева, я попытался сделать себе маму-куклу. Из старой папиной рубахи сделал тельце, набил соломой, повязал на кукольную голову платочек, но… я знал, что это не мама, и чувствовал, будто моя мама выглядит совсем иначе и сделать подобную ей куклу у меня никогда не выйдет. Тогда это очень расстроило меня. Со временем боль начала утихать, и расспросы от других прекратились — все привыкли к тому, что у меня есть только отец, да и в целом мы повзрослели, поумнели и стали относиться ко всему спокойнее. Я наконец смог более-менее влиться в компанию и найти себе друзей да подруг. Мы вместе гуляли, выгуливали овец, гадали и отмечали праздники. Но несмотря на то, что наши отношения стали куда теплее, чувство, будто я лишний и совсем не вписываюсь в компанию, никуда не делось — оно просто игнорировалось, а затем напоминало о себе вновь. Если честно… — юноша запнулся, подбирая подходящие слова. — Однажды, когда мы ушли в лес, вдалеке, за раскидистыми кустами, я заметил ребёнка лет восьми из нашей деревни и тут же рассказал всем о нём, мол, он наверняка заблудился и надо бы подойти к нему и помочь, отвести его обратно к родителям. Со мной никто не согласился. Говорили, будто ребёнок просто гуляет и сам выйдет, когда захочет — не маленький уже. Спустя сутки его нашли мёртвым — растерзал медведь. Выяснилось, что малыш в тот день собирал ягоды со своей мамой, но случайно отстал от неё и заплутал. Я видел его последним… — Микола тяжело выдохнул, прикусив губу. — Если б я не послушал их и пошёл к ребёнку, то он остался бы жив. Он был бы жив… — молодец смолк на мгновение, но затем добавил: — После этого случая мне стало всё чаще казаться, будто мне нет места среди этих людей. Я ушёл от них. У меня остался лишь один друг — пастух, в котором я был полностью уверен. Он никогда ни с кем особо не сближался, жил сам по себе и, как рассказал мне позже, это наполняло его неким светом. Он всегда старался помогать другим и видел в этом цель своего существования; отчасти, именно поэтому он и стал пастухом… Из-за того, что произошло с тем мальчиком, и из-за влияния моего друга я изменился. Я не могу просто смотреть, если кому-то требуется помощь или поддержка. Пожалуй, это и стало главной причиной, почему я пытался остаться в деревне после смерти и оберегать её от нечисти. Но я, кажется, не справился…              — Ты ли в этом виноват? — чёрт по-доброму усмехнулся. — Если будешь вечно винить себя во всём, что уже случилось, то из этого явно ничего хорошего не выйдет. Быть лишним неплохо, когда ты выделяешься чем-то хорошим — а именно это тебе и присуще.              — Даже после смерти я остался лишним.              — Ты намекаешь на то, что до сих пор не знаешь, что ты за нежить?              — Я знаю — лишний, — он тут же добавил: — Недавно мне посчастливилось встретиться с самой Ладой.              — Неужели?!.. — перебил Фёдор. Слова друга до невозможности его удивили.              — Да. И что интересно — она готова была помочь мне разобраться. Но в самый последний момент Лада пошла на попятную. Сказала, что совсем ничего ей не известно и подсказать мне она ничего не сможет… Тогда я был расстроен, а сейчас мне кажется, что те её слова были намеренной ложью. Думаю, она специально не захотела говорить, что я какой-то не такой. И вот ещё что!..              — Что? — юноша нахмурил брови и подсел намного ближе к Миколе, будучи весь во внимании. Их колени соприкоснулись, а сердца забились быстрее — обстановка в избе стала какой-то уж очень особой.              — Ко мне во сне явилась женщина. Я, признаюсь, уже плохо помню тот сон, но… — Микола специально приврал, дабы не раскрывать подробностей финала того сна, когда он видел пред собою обезглавленного Фёдора, — но её силуэт до сих пор чётко стоит у меня перед глазами. Она вышла из тумана, рассматривала меня и в конце концов начала убеждать, что я — никто. Сказала мне не задавать лишних вопросов, потому что здесь или… — Микола запнулся, — там, во сне… Она говорила именно «здесь», и я не знаю, какое место всё-таки подразумевалось под этим словом — только тот сон или вся Навь…              — Что конкретно она сказала тебе? — насторожился чёрт.              — Что я не должен был здесь оказаться, поэтому мне и не следует лезть с расспросами дальше. Возможно, это всего лишь плоды воображения, да, но тогда эта женщина показалась мне самой что ни на есть настоящей.              — Опиши её.              Микола, помедлив, ответил:              — Она была высокой, статной, стройной и, казалось, выросла прямо из тумана. Лица её либо не видно было из-за слоя дымки, либо не было совсем… Больше нечего о ней сказать, если честно…              — Мда… — устало выдохнул юноша, откидываясь назад. В задумчивости он сплёл пальцы в замок и положил на них подбородок. Молчал чёрт достаточно долго, но Микола так и не посмел прервать его размышления своим словом. — Наверное, кто-то и вправду пробрался к тебе в сон, чтобы сообщить что-то. Но только кто бы это мог быть?.. Может, ты всё-таки знаешь эту женщину?              — Нет, не знаю.              — Я тоже не знаю. По крайней мере, твои описания никого не смогли мне напомнить. Не придавай значения её словам; мне кажется, они ничем не обоснованы и смысла не несут — просто бессмысленное обращение. Хотя…              — Что? — юноша напрягся.              — Некто мог подослать к тебе мелкого духа и попытаться запутать своими речами.              — Кто мог?              — Не знаю. Например, волхв. Но не пугайся — это навряд ли его влияние.              Микола опустил взгляд. Как бы ему хотелось выкинуть из головы ту встречу во сне!.. Но что-то не позволяло; какое-то незнакомое чувство просыпалось где-то в глубине каждый раз, когда Микола вспоминал эту незнакомку.              — Здесь, в Нави, у меня нет совсем ничего, и я не знаю даже, что мне следует делать дальше. Для чего мне жить после смерти? А можно ли вообще назвать это существование жизнью? — молодец усмехнулся сам над собой. — Вряд ли. Ни скота, ни кур, ни посевов — нет ничего, чем я мог бы заняться. Есть только лес и покрывающая его дымка… И нечисть.              — К чему ты клонишь?              — Может быть, я нужен в Нави как раз для того, чтобы охранять от этой нечисти деревню? Чтобы быть вместо волхва — ведь он не выполняет свои обязанности настолько качественно, насколько требуется?.. Но каким образом я восстал из мёртвых? По чьей воле?..              — Оставь эти думы, — твёрдо перебил Фёдор, до этого притихший в задумчивости. — Только мучаешь себя. Ты не одинок в Нави как минимум потому, что рядом с тобой есть я, — и он улыбнулся. — Пойдём, — произнёс тут же, поднимаясь с лавки и протягивая Миколе руку. — Нечего сидеть в четырёх стенах, когда за порогом свежий лес. Прогуляемся?              Микола посмотрел на его раскрытую ладонь, смутился чему-то внутри себя и всё же вложил в неё свои пальцы. Ладонь Фёдора оказалась сухой и прохладной.              Они вышли на крыльцо. Ночь укутала лес в свои объятия; туман стал заметно гуще, и это не могло не смутить Фёдора, но виду он не подал — не хотел сильнее тревожить и без того обеспокоенного Миколу.              В нескольких шагах от избушки виднелась едва заметная тропинка, поросшая мятой и полынью. Она вела вглубь леса, и Фёдор ступил на неё первым, по-прежнему не выпуская Миколиной руки.              Они отошли на достаточное расстояние от дома, прежде чем чёрт прервал образовавшуюся тишину:              — В Яви люди вечно куда-то бегут, вечно чем-то заняты. То урожай, то праздники, то ещё что… А в Нави… — он замолчал на мгновение, всматриваясь в скрытое туманом небо, — в Нави всё чуть иначе. Тебе надо просто привыкнуть к этому.              Он чуть сжал его пальцы.              — Привыкнуть… — шепотом повторил молодец.       Когда они вышли к совсем тоненькой речушке, почти не различимой под толстым слоем молочного тумана, Микола, будто ведомый кем-то, присел на бережок и коснулся пальцами кромки воды. Прохладная. Фёдор опустился рядом, задумчиво наблюдая за другом. Тот только сейчас понял, что те гадания, которые он из интереса проводил когда-то вместе с девушками в деревне, оказывается, не были такими глупыми забавами, какими они представлялись ему раньше. Однажды на Ивана Купала Микола ради забавы вместе с другом пустил венок по реке, и он направился куда-то в лес вместо того, чтоб приплыть к ногам какой-нибудь девицы из деревни и тем самым показать, что именно она его суженая. Мог ли тот венок приплыть к Фёдору?..

***

      Очнулась Инга от холода.              Первое ощущение — мокро и зябко. Второе — тупая, разлитая по всему телу боль. Голова ныла так, будто вот-вот расколется. Веки были тяжёлыми, непослушными.              Вокруг темно и тихо.              Инга лежала на боку, поджав колени к животу, вся в грязи и запёкшейся крови. Рядом — чернеющий и опасный лес, а за деревьями — водоём, откуда колдунья пришла.              Ведьма приподнялась сначала на локтях, потом на четвереньках. Перед глазами всё плыло, мир качался, руки тряслись. Тошнота подкатила к горлу, но Инга переборола её, сжав челюсть так, что скрипнули зубы. Опираясь о стволы и цепляясь за ветки, она с осторожностью, стараясь не упасть, поднялась на ноги. Уверенности в том, что ей удастся подняться с земли повторно, уже не было.              Ноги дрожали, подкашивались. С каждым шагом к деревне — а идти нужно именно туда, в тепло, к своим травам да снадобьям — боль накатывала новой волной.              Фёдор не пришёл. Он проигнорировал зов, который она посылала ему теряя сознание и понимая, что ещё минута — и купавка доберётся до неё. Он оставил её…       — Тварь… — выдохнула Инга, вцепившись в очередной ствол, чтобы не упасть. — Тварь.              Гнев разгорался в груди, притупляя боль. Мысли в голове путались, — после всего произошедшего собрать их воедино было невероятно тяжело, — но колдунья чётко понимала, что её предали.              — А может, он с ней в сговоре? — промелькнула мысль. — В сговоре с Гитой? Они могли сговориться, чтобы заманить меня к водоёму и прикончить?.. Глупости!.. Фёдор всегда был предан… А может, это всегда был лишь обман?.. Может, он ждал подходящего момента, чтобы ударить в спину — чёрт всё-таки…              Звук собственного голоса вызвал новый приступ тошноты. Колдунью стошнило на том же месте. В глазах потемнело ещё сильнее, и Инга поняла: совсем немного — и она вновь потеряет сознание. Организм сдавался. Каждый вдох отдавался болью в груди, в рёбрах, в висках. Внутри всё горело и замерзало одновременно, но ведьма шла дальше, не желая останавливаться.              Она думала о купавке. Об этой подлой, трусливой твари, которая не посмела напасть на ведьму, пока та была в силе. Выждала, спряталась, затаилась, как крыса, и ударила исподтишка. Мелкая, мстительная девчонка, не способная ни на что, кроме вредительства. Такие всегда выбирают самый низкий способ — когда их жертва беспомощна, когда никто не видит, когда можно сполна насладиться чужой болью…              Подобные поступки были присущи Гите ещё в детстве. Семнадцать лет назад, когда Инга была ещё совсем молодой, только начинавшей свой путь колдуньей, а не той суровой ведьмой, которую боялись и уважали, она возвращалась с капища после Колядных обрядов через лес. Костры уже догорели, люди разбредались по домам, тишина опустилась на заснеженную деревню. Инга не спешила. Ей нравилось быть одной в морозной ночи — это дарило необычайное спокойствие и давало собраться с мыслями. Она шла по краю леса, где тропинка выходила к дальней реке, что зимой замерзала не очень крепко. Вдруг — детский крик. Инга, не раздумывая, побежала на звук. Выскочив на берег, сразу увидела полынью, от которой расходились трещины. В воде барахтался мальчик лет десяти с белым от ужаса лицом, в одной только рубахе. Он пытался ухватиться за край льда, но пальцы соскальзывали; мальчик кричал и захлёбывался одновременно. Инга бросилась на лёд, не думая о том, что тот может проломиться под её весом. Подползя, ведьма с трудом дотянулась до мальчика, схватила его за ворот рубахи и рванула к себе, вытаскивая из ледяной воды. Вытянув на берег, прижала к себе и попыталась согреть.              Дрожа от холода и потрясения, она подняла голову и замерла, заметив вдалеке её, уже отошедшую на большое расстояние от реки. Гиту.              Инга узнала девчонку сразу, несмотря на ночную темноту. Ей тут же захотелось окликнуть её, но она понимала — это бессмысленно. Гита была уже далеко, почти скрылась за деревьями, и голос Инги, дрожащий от холода, всё равно не долетел бы до неё. А может, и долетел, но Гита не обернулась бы. Инга почему-то была в этом уверена.              Мальчика звали Тишей. Он пришёл в себя не сразу — долго дрожал, плакал, не мог говорить от потрясения. Инга стащила с себя почти всю одежду, закутала мальчика и потащила в деревню. В избе она отпаивала его горячим отваром, растирала, укладывала на печь и только ближе к утру, когда Тиша согрелся и перестал трястись, наконец узнала, что же произошло у реки. Тиша рассказал, как Гита пришла к нему за день до праздника и рассказала «секретик», мол, если на Коляду нырнуть в прорубь с головой и трижды назвать имя того, кого любишь, этот человек никогда не умрёт. Он сказал, что полез в воду по её уговорам, пока девица подбадривала: «Смелее, Тиша, я же здесь! Ныряй, если не хочешь, чтобы твоя мама умерла». И что потом, когда он уже тонул, увидел, как Гита, слыша его мольбы о помощи, просто стояла на берегу и смотрела. Смотрела на то, как он захлёбывается.              — Она хотела, чтобы я умер… — прошептал Тиша, кашляя.              Инга не пошла ни к родителям Гиты, ни к старейшине. Она знала — ей навряд ли поверят. Скажут — придумал Тихомир со страху, а Инга наговаривает. Или, может, даже обвинят Ингу в чём-то — Гиту в деревне любили, считали прилежной девочкой.              Тиша продержался три недели. Он кашлял, ворочался в бреду и жа́ре, и ничего совсем ему не помогало — ни травы, ни заговоры. Ледяная вода сделала своё дело.              Он умер через двадцать дней на руках у своей матери, исхудавший и бледный. Инга уже ничего не могла сделать. Тиша всё равно не ожил бы.              Инга сделала ещё один шаг в сторону деревни, пошатываясь. Та была близко — из-за деревьев уже виднелись очертания домов. Ещё чуть-чуть, ещё немного… Сейчас она дойдёт до избы, заварит травы, перевяжет раны, а потом… Потом придумает, как отомстить и купавке, и чёрту заодно.              И в этот миг где-то вдалеке раздался оглушительный и мощный грохот. Земля под ногами задрожала, и Инга замерла, вцепившись в шершавый ствол ели мёртвой хваткой. Найдя в себе силы, она осторожно обернулась, всматриваясь в почерневшее небо.              Грохот повторился. За первым ударом пришёл второй — громче, раскатистее, словно кто-то огромный, невидимый, находившийся далеко за горизонтом, бил по земле. Воздух стал тяжёлым, влажным. Лёгкие горели, горло сдавливало спазмом, а в груди разрасталось неизвестное липкое, мерзкое чувство.              — Нет… — прошептала Инга, дрожа. Она сразу всё поняла.              Чернобог пробудился.