Правь, Лунатик!

      Лондон, 1977 год.       Он никогда не был так хорош собой, как сейчас.       Дело было не только в новом, золотистом оттенке его кожи; не в отсутствии шрамов — которые, на самом деле, Сириус очень любил — и даже не в дурацкой модной стрижке, которую он теперь носил.       Было что-то в его манере ходить. Его прежний Ремус — оставшийся навсегда в его памяти перед дверьми министерского лифта — ходил бесшумно, как лесной зверь, со странной осторожностью. Словно он прокрался в чужой дом и снял ботинки, чтобы не запачкать грязной подошвой паркет. Но этот Ремус был в своём доме. Он, очевидно, был зол — как очаровательно он выглядел, когда злился! — и поэтому шёл быстро, громко стуча каблучками своих бархатных Альбертов.       Молодой аристократ. Щеголеватый юноша, по-хозяйски командующий им за столом. Сын, — чёрт подери! — самого Министра Магии! Всё это было ново и не имели ничего общего с Ремусом, которого Сириус знал прежде. Но, удивительно, всё новое казалось таким правильным. Ему несложно было поверить, что это всё ещё Ремус. Как бы сильно ни изменилась его наружность, нужно было признать — это правильный, истинный порядок вещей.       — Сириус, скажи честно. — он назвал его по имени, и это было как-то непривычно. Ремус всегда звал его "Бродягой", а имя оставлял лишь на серьёзные разговоры. Несмотря на то, что их прозвищ больше не существовало, он всё равно рефлекторно напрягся от такого обращения. — Ты под кайфом?       Неожиданно. В который раз за последний час он просто лишился дара речи.       — Кто? Я?       Сириус по-дурацки ткнул себе в грудь пальцем, скорчив при этом недоумённую гримасу. Ремус устало выдохнул.       — Ну вот, ты опять это делаешь. Ты издеваешься надо мной. Что это? Снова гашиш?       Снова? Прежде, чем Сириус вообще мог сказать что-то в своё оправдание, Ремус рванул его к себе за рубашку пижамы.       Они стояли теперь вплотную друг к другу — лицом к лицу — его губы были в дюйме от его губ. Сердце Сириуса снова колотилось, как бешеное. Он чувствовал на своей коже злое дыхание Ремуса. Неужели, он сейчас поцелует его? По телу, как электрический ток, прокатилось нервное воодушевление. Не может быть! В прошлом — в другом семьдесят седьмом — они ещё не были любовниками к этому времени...       — Да, нет, — задумчиво заключил Ремус. — Всё чисто. Ты что, просто так придуривашься?       Сириус выдохнул — не просто разочарованно, но ещё и возмущённо.       — Ты проверял мои зрачки?!       — Ну, да. Как ещё это объяснить? Ты вёл себя так, будто накурился.       — Иди ты нахер! Я не курю такую дрянь.       — Ну, да, как же.       Ремус покивал для вида, и по его полном иронии лицу Сириус понял что, вообще-то, в этом ответвлении времени он вполне мог бы курить гашиш. Да и кокаин мог бы нюхать — хер знает, чем он тут вообще занимается!       Осознание абсолютного невежества снова навалилось на него — в этот раз без детективного воодушевления, скорее с угрозой будущей беспомощности. Неужели, одно спасение Ремуса так много изменило?       Конечно, Сириус именно на это и рассчитывал, возвращаясь в 1964 год. Он надеялся, что, отменив то роковое нападение, в последствии сможет и Джеймса с Лили — если заново проживет эти четыре года до окончания войны. Но всё это должно было произойти постепенно — а не ошарашить его радикальностью изменений их судеб.       То, что Ремус теперь красавчик и богач ещё можно было пережить. Это, казалось, даже как-то весело. Но то, что Лайелл Люпин теперь — министр магии! Это было нечто фантастическое. Что же теперь твориться в Магической Британии? Как дальше жить в мире, который практически не знаешь?       — Твой отец не очень рад меня здесь видеть, — проговорил Сириус, выходя из задумчивости. — Какая ему разница, чей я сын? Раз уж он министр магии, то переживать о народных сантиментах смысла мало. Выборы-то позади.       Ремус нахмурился, потерев переносицу.       — Как у тебя всё легко, Сириус.       — Да, всё легко, Лунатик! Я не понимаю, зачем нужно всё усложнять. Если ты хочешь выставить меня за дверь — так и скажи! Уберусь в первый же час.       — Я не хочу выставлять тебя за дверь! — крикнул Ремус.       Мерлин. Это был первый раз — с момента той самой глупой проделки с Нюниусом — когда он видел Ремуса таким злым на него. Сириусу сделалось не по себе, хотя едва ли это чувство можно было назвать страхом.       — И я не выставлю тебя, — продолжал Ремус, чуть смягчив тон. — Но ты должен вести себя прилично с моими родителями, пожалуйста. Прости, если это задевает тебя, Сириус — я искренне прошу прощения. Но, пойми, это дом моего отца, и я в нём имею не настолько больше голоса, чем ты имел в своём.       — А что я сделал не так? — он скрестил руки на груди. — Несмешно пошутил за столом?       Ремус хлопнул себя ладонью по лицу. Сириус всё ещё безуспешно пытался поспеть за его доводами. Что его так злит?       — Ладно, — Ремус вздохнул. — Нам надо остыть. Пойдём, прогуляемся.       Сириус согласился — но, честно говоря, не ожидал, чем обернётся эта прогулка.       Он думал, что они просто выйдут за порог — на какую-нибудь мощёную улочку, где можно будет спокойно покурить и переорать друг друга без риска быть услышанными стариком Люпином. Вместо этого Ремус развернулся на каблуках своих бархатных Альбертов и пошёл вглубь — как думалось Сириусу — квартиры. Ему оставалось только следовать, почти не поспевая, ловя себя на том, что он идёт как в музее.       Коридор, по которому вёл его Ремус, был длинным и высоким — таким высоким, что шаги отдавались под потолком лёгким эхом. Стены были выкрашены в оттенок слоновой кости, настолько бледный, что напоминали ему кожу его Ремуса, — и на этом фоне лепнина выделялась мягкими, текучими тенями: гирлянды из лавровых листьев, перевитые лентами, повторялись через равные промежутки, как рефрен в стихотворении, которое Сириус не понимал. Плинтусы и наличники дверей были выполнены в том же светлом тоне, но с позолотой по кромке. Всё здесь было продумано, всё подчинялось стерильной симметрии: два одинаковых канделябра на равном расстоянии от двери, два одинаковых кресла у окна, обитые шёлком цвета слабо заваренного чая, — и даже узор паркета, тёмного дерева на фоне светлых стен, укладывался в строгий геометрический ромб, повторяясь до самого конца коридора.       Сириус скользил взглядом по стенам, пытаясь зацепиться хоть за что-то неправильное, — случайные царапины, например, какие он видел в старом доме Люпинов: оставленную когтями малыша-верфольва. В их отсутствии, надеялся увидеть пятна на ковре от пролитого чая или алкоголя, или пыль на дверных косяках, или силуэты мёртвых мух, подсвеченных острым светом потолочных ламп. Но ничего подобного он не нашёл. Портреты, мимо которых они проходили, глядели на него из тяжёлых золочёных рам с тем же выражением холодного достоинства, что и хозяин дома за завтраком; кто-то из предков — судя по гордо задёрнотому носу, явно родич Лайелла — смерил Сириуса взглядом, в котором читалось нескрываемое пренебрежение, прежде чем отвернуться к вазе с лилиями на каминной полке. Ваза с лилиями, к слову, стояла и в реальности — на столике под окном, живая, распространяя по коридору тяжёлый, приторный запах, от которого у Сириуса слегка кружилась голова.       — Ты специально идёшь так быстро, чтобы я не успел ничего разглядеть? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал беспечно.       — Я иду так, как обычно хожу по собственному дому, — не оборачиваясь, ответил Ремус.       Собственному дому. Сириус повторил про себя эти два слова, пробуя их на вкус, — и не находил в них ничего от того Ремуса, которого знал. Тот Ремус — воображаемый, невозможный теперь, запертый где-то в прошлом, куда Сириус его и отправил, — не смог бы произнести фразу «мой дом» без запинки; без того особого, извиняющегося смешка, каким он всегда предварял любое упоминание о деньгах, о собственности, и праве на пространство. А этот шёл по своему дому так, как шагают по земле, принадлежащей тебе по праву рождения, — так же, как сам Сириус ходил по дома на площади Гриммо когда-то.       Коридор наконец вывел их к высокой двустворчатой двери, выкрашенной в тот же светлый тон, что и стены, но с рельефными вставками — гирляндами дубовых листьев, закручивающихся в изящные петли. Ремус толкнул обе створки разом, и в лицо Сириусу пахнуло сырой прохладой и запахом мокрого камня.       Только тогда до него дошло — что никакой квартиры не существует. Это был дом. Целый дом, занимающий, судя по всему, приличный кусок какого-то фешенебельного лондонского квартала — судя по архитектуре, толщине стен и высоте окон, где-то в Кенсингтоне, если Сириус хоть немного помнил очертания родного города. Дом, устроенный вокруг внутреннего двора — так, как строили когда-то давно, ещё в прошлом веке, когда пространство ничего не стоило, а достоинство измерялось именно тем, сколько его можно было позволить себе занимать впустую.       — Вы живёте здесь. Одни. В смысле, вы здесь живёте, — тупо повторил он, обводя взглядом квадратный колодец неба над головой.       — Ну, не то чтобы одни, — рассеянно отозвался Ремус, ступая на каменные плиты двора, отполированные, кажется, поколениями чьих-то шагов до блеска гладкого стекла. — Ещё домовые эльфы. И садовник — маггл, у него специальное разрешение и стёртая память после каждой смены.       Сириус фыркнул было, ожидая шутки, но лицо Ремуса оставалось совершенно спокойным.       — Что? Серьёзно промываете ему мозги после каждой смены?       Ремус пожал плечами.       — Особенности контракта.       Психи. Сириус огляделся вокруг, присвистнув. Ну, дела! И это всё принадлежит малютке Ремусу?       Двор был невелик, но в нём чувствовался стиль. Стены, увитые плющом, подстриженным так ровно, что казалось, будто зелень нарисована по линейке; несколько кадок с лавром по углам; и в центре всего этого — фонтан.       Мраморная чаша, потемневшая от времени до цвета слоновой кости, потрескавшаяся у самого края тонкой сеткой морщин, была украшена рельефом: тритоны, дующие в раковины, венки из виноградных лоз, полустёртая фигура — не то нимфа, не то богиня, — держащая кувшин, из которого когда-то, надо думать, лилась вода. Сейчас фонтан молчал, и только в его чаше лежала прозрачная, кристально чистая вода.       — Красиво, — сказал Сириус, просто чтобы что-то сказать. Дистанция между ними за время прогулки сократилась сама собой, будто дом вытолкнул их обратно друг к другу.       — Из Рима, — ответил Ремус, останавливаясь рядом с фонтаном и рассеянно проводя пальцем по краю чаши, стирая невидимую пыль. Его злость, кажется, уже почти улеглась — или просто нашла себе другое русло. — Отец рассказывал мне эту историю раз десять, не меньше.       — Купил на аукционе? — предположил Сириус.       Ремус фыркнул.       — Если бы. — Он опустился на корточки перед фонтаном, разглядывая рельеф. — Отец его украл.       — Что?       — В буквальном смысле слова украл. Ему было двадцать два, он учился в Кембридже, и однажды ночью — вместе с двумя приятелями, тоже волшебниками, — они аппарировали в Рим, разобрали фонтан на части заклинанием и вынесли его из чужого двора по кускам, как воры выносят фамильное серебро. — Ремус покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то среднее между осуждением и невольным восхищением. — Мне нравится представлять, как они втроём, пьяные, тащат мраморную чашу через римскую площадь глубокой ночью, боясь аврорского патруля больше, чем маггловской полиции. Напоминает мне о нас.       Сириус присвистнул.       — Не знал, что твой отец способен на подобное безрассудство.       — Он был не всегда таким, каким ты видел его за завтраком, — тихо сказал Ремус. — Тогда он ещё ничего не потерял. Позволял себе быть глупым.       Они помолчали. Сириусу, в общем, было нечего говорить — не так уж ему и интересен был экскурс в жизнь старика Люпина. Его голова была забита другим.       — Фонтан стоял во дворе одного палаццо. В Риме. Стоял там веками — с одной стороны на площадь выходил Пантеон, а с другой...       — Церковь Санта-Мария-сопра-Минерва, — закончил за него Сириус.       Он сам не понял, откуда это выплыло — как будто чужая память вдруг всплыла на поверхность его собственной, минуя разум. Но стоило словам прозвучать, и он вспомнил: летний вечер, кровать в их школьной спальне, Ремус — его Ремус, тот, другой, с бледной кожей и вечно усталыми глазами — рассказывающий эту самую историю шёпотом, чтобы не разбудить храпящего Джеймса.       Ремус посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрение, тут же смытое удивлением.       — Откуда ты знаешь про церковь?       — Не знаю, — честно ответил Сириус. Он и сам не знал, как объяснить это, не вдаваясь в подробности, которые Ремус — этот Ремус — просто не поймёт. — Слышал где-то. Может, от тебя же. Ты рассказывал?       — Не в этой жизни, — тихо сказал Ремус, но не стал развивать тему дальше, списав, видимо, всё на очередную странность Сириуса — которых, судя по их разговору за завтраком, за этот день уже накопилось порядочно.       Он выпрямился, отряхнув колени.       — Дворец потом всё равно продали. Палаццо принадлежало моей прабабке — отец жил там мальчишкой, вместе с бабушкой, до войны, во время войны, ещё немного после. А потом всё рухнуло. После Второй мировой семья обанкротилась подчистую, и палаццо пришлось продать со всем содержимым. Только фонтан отец успел спасти заранее — украсть заранее, если называть вещи своими именами, — за несколько месяцев до того, как продажа состоялась. Единственное, что уцелело от старого мира.       Сириусу хотелось только прибавить — как точно! Это правда всё, что у них осталось от старого мира.       — И теперь он ждёт, что ты продолжишь то же самое, — он снова продолжил за него, задумавшись. — Восстановишь состояние. Будешь заниматься социальным альпинизмом.       — Да.       Сириус молчал. В голове у него, будто со скрипом провернулась какая-то шестерёнка, не желавшая вставать на место.       Потому что в том, другом семьдесят седьмом — в том, который Сириус помнил как единственно возможный, — от Ремуса Люпина никто ничего не ждал. Оборотень, изгой, вечно бедный, вечно виноватый в собственном существовании самим фактом своего рождения — там от него ждали лишь того, что он сумеет прожить очередной месяц, не разорвав никого на части в полнолуние. Там его любили — Мародёры любили, Сириус любил, — но не ждали. Ожидание было роскошью, которую этому Ремусу никто не мог себе позволить.       — Ну, по крайней мере, он не заставит тебя жениться ради чистоты крови, — усмехнулся Сириус. Его голос звучал облегчённо. — Он ведь сам магглолюб.       — Это правда, — согласился Ремус, проигнорировав очевидно пошлый намёк на его мать. Слишком часто такое слышал. — С его-то новой политикой... Ему, кажется, только и выгодней, если у нас с Лили всё сложится. Он надеется, мы поженимся.       По ощущениям, все органы Сириуса разом упали на землю.