Правь, Лунатик!

      Лондон, Кенсингтон. 1977 год.              — С Лили?! — повторил Сириус, и собственный голос показался ему чужим, будто кто-то другой выкрикнул это слово его гортанью.       Земля под ногами вдруг перестала казаться твёрдой. Сириус шагнул назад, наткнулся спиной на бортик фонтана и застыл, вцепившись пальцами в холодный мрамор.       Лили. Цветочек. Их Цветочек, единственная и неоспоримая собственность Джеймса Поттера с третьего курса, — территория настолько огороженная, настолько заведомо чужая, что Сириус даже в самых пьяных, самых дурацких своих фантазиях никогда не позволял себе задержать на ней взгляд дольше секунды. Джеймс любил её так, как умеют любить только идиоты и поэты, — безнадёжно и откровенно, годами вымаливая один-единственный взгляд, — и весь мир, весь их маленький мародёрский мир, вращался вокруг непреложной истины: Лили Эванс когда-нибудь, в конце концов, скажет ему «да».       Ремус удивлённо моргнул.       — Да, с Лили. А что тебя так удивляет?       Что его удивляет. Мерлин милосердный. Сириус открыл рот, закрыл его, снова открыл — и не нашёл ничего, кроме короткого, беспомощного смешка, который вырвался из него сам по себе.       Лили была Цветочком. Была рыжей девчонкой с невозможным характером, которая три года подряд обливала Джеймса презрением, а потом — вот чудо из чудес! — обливала его же обожанием, да так, что от одного взгляда на них двоих у Сириуса сводило зубы, как от переслащённого чая. Лили была той, кто выходила замуж за Джеймса в церкви в Годриковой Впадине под проливным августовским дождём, а Сириус держал кольца во внутреннем кармане мантии и боялся их обронить больше, чем чего бы то ни было в жизни. Лили была той, кто держала на руках орущего — чернявого, весь в отца, — младенца и говорила Сириусу, задыхаясь от смеха и слёз одновременно: «Ты его крёстный, Блэк, так что изволь являться на каждый день рождения, хоть тресни».       Лили была матерью Гарри. Была женщиной, которая тридцать первого октября закрыла ребёнка собой в детской и умерла совершенно безоружная, защищая всё, ради чего стоит жить и умирать.       Она не могла быть — не имела права быть — чем-то ещё. Но — самое главное! Ремус тоже не имел быть права быть чьим-то ещё.       — Она... — начал Сириус и замолчал, потому что не знал, как закончить фразу так, чтобы не выдать себя целиком.       — Она что? — Ремус нахмурился, явно уже привыкнув за это утро считывать в его лице какую-то смутную неправильность, но так и не находя ей объяснения. — Сириус, ты бледный. Тебе плохо?       — Она ведь с Джеймсом, — выговорил он наконец, и в собственных ушах это прозвучало не как утверждение, а как мольба. — Она должна быть с Джеймсом.       Что-то мелькнуло в лице Ремуса — быстрая тень, промелькнувшая и тут же придавленная, спрятанная за той самой сдержанностью, которую Сириус видел в нём весь день и которую прежде — в другой, потерянной теперь версии их обоих — видел крайне редко, только в самые тяжёлые ночи перед полнолунием.       — Это не имеет к тебе никакого отношения, — холодно отрезал он.       Сириус взбесился. Он сделал быстрый и злой шаг к Ремусу, отчаянно вцепившись в рукав его рубашки.       — Это имеет ко мне всякое отношение! Как ты мог так поступить с Джеймсом?       Ремус, словно в отвращении, отнял у него свою руку.       — Ха! То есть теперь ты поддерживаешь Джеймса?       — Я всегда поддерживал Джеймса!       Оба парня смотрели друг на друга сумасшедшими, разъярёнными глазами.       — Да что с тобой сегодня? — Ремус вдруг всплеснул руками. — Несёшь какой-то бред с самого утра. Дурачишься, вон, за завтраком, хотя заявился вчера на порог моего дома чуть ли не в истерике. Это твоя очередная шутка, Сириус? Признайся, ты нарочно смеёшься надо мной?       Ему было нечем это парировать. В эйфории от своего странного успеха, Сириус забыл позаботиться о своей конспирации. Ведь, правда — если это июль 1977 года, то прошлой ночью он со скандалом сбежал из дома. И пришёл искать убежища у... Ремуса?       Неужели он поддержал его в ссоре с Джеймсом? И неужели вся ссора была из-за Цветочка? Как он мог?       — Ты любишь её? — вырвалось у Сириуса.       Голос был совсем тихим; он почему-то вспомнил Ремуса у подножья лестницы — со свистящим дыханием от проткнутого насквозь лёгкого.       — Детский сад, — фыркнул Ремус.       Он оттолкнулся пяткой от сырой земли и направился прочь из внутреннего двора.       Какой-то животный, первобытный инстинкт подсказал Сириусу схватить его снова. Дать ему уйти без объяснений? Позволить ему право на конфиденциальность? Покорно принять поражение? Это было не в его духе.       Сириус никогда не заканчивал ссору поражённым. Не только из-за упрямства — просто его резкий, горячий характер штурмом брал крепости чистого рассудка других людей. Он таранил любые логические доводы своим острым, беспощадным языком — выплёвывая все желчные обиды и обвинения. Они жестоко ранили всех его соперников, в числе которых легко могли оказаться и чужие, и близкие сердцу люди. Зато, очищали совесть и облегчали душу самого Сириуса. Он никогда не упивался собственными страданиями, предпочитая причинять их другим.       Но сейчас его стихийная ярость оказалась слабее.       Он закрыл веки, замерев в напряжении. Голова казалась тяжёлой от свинцовых мыслей. Они роились в его голове, как дикие осы, и больно бились о стенки его черепа, словно стальные наконечники копий. Всё было слишком тяжело.       Когда Сирус открыл глаза, Ремуса во дворе уже не было. Ушёл, должно быть, дуться в дом — скатертью дорога. Чтобы не идти за ним, вымаливая прощения, у него ещё хватало гордости.       — Да что с тобой? — повторил Сириус, как запоздалое эхо Ремуса.       Что стало с его милым Лунатиком? Он стал зло мерять шагами двор, от фонтана до створчатых дверей дома. Не выдержав, Сириус, в конце концов, сел на край чаши, опустив лицо навстречу зеркальной глади воды.       Ремус не мог любить её.       Сириус пытался убедить себя в этом, гипнотизируя собственное отражение в воде фонтана. Ведь это бред! Малютка Ремус — и увёл Цветочек у Джеймса!       Не такой уж и бред, если подумать. Эта предательская мысль проскочила в голове Сириуса как вражеская стрела. В конце концов, Лили и Ремус всегда хорошо ладили. И до того, как Джеймс преуспел в своих ухаживаниях, именно Ремус был связующим звеном между отчаянным влюблённым и его недосягаемой возлюбленной.       Они были хорошими друзьями, — вспоминал теперь Сириус. До самого последнего курса Лили считала их всех сборищем задиристых придурков — в то время как Ремуса она уважала, дежурила с ним по ночам, училась с ним допоздна в библиотеке. Они постоянно секретничали вместе, обсуждали свою задротскую хрень на уроках, обменивались любезностями при случайных встречах.       Но ведь это лишь платоническая дружба, в конце концов. Она всегда была лишь невинной связью двух пай-префектов — разве нет?       Была, конечно — учитывая, что за Ремусом всегда стоял его блестящий друг: чистокровный волшебник, капитан факультетской сборной по квиддичу, наследник миллионного состояния, любимец школы и, в общем-то, золотой мальчик.       А Ремус был по-собачьи предан этому другу. Уверенный, что за ликантропство он — нерукопожатный, был готов в ноги кланяться своим товарищам просто за то, что те продолжают с ним общаться. Сириус вспоминал теперь, как Ремус, вздыхая, послушно передавал Лили любовные записки Джеймса; хотя сам всегда ворчал и говорил другу, что это неприлично — так настырно добиваться девушки, игнорируя её отказы.       Ремус-оборотень никогда бы не пытался прыгнуть выше головы Джеймса. Он никогда бы не стал соперничать с ним, считая себя ниже любого сравнения с блестящим другом. Да и Лили никогда бы всерьёз не взглянула на него. Когда рядом ошиваются другие его друзья, более общительные, весёлые, богатые и, — признаться, — более хорошие собой, стала бы она флиртовать с занудой-вервольфом?       Конечно, Ремус-не-оборотень — совсем другое дело. Он был богат. Уверен в себе. Не предан, как безмолвный раб, своим господам-друзьям, а уважаем и любим на своих собственных правах. Что мешало этому Ремусу Люпину приударить за девушкой, которая ему понравилась?       Сириуса обдало холодным потом.       Ведь если всё действительно так. Выходит, Ремус был влюблён в Лили и в их время? В настоящее время?       Всё, что различает его Ремуса и нынешнего — это здоровье и богатство, напомнил себе Сириус. Всего лишь, подумаешь — но они вырастили в нём то, чего так отчаянно желал для него Сириус. Самоуважение, уверенность, характер. Всё это пошло ему в хороший прок, но почему же это причиняло Сириусу так много боли?       "Неужели, я никогда не желал ему добра?"       Он прогнал эту мысль. Не хотел об этом думать — не сейчас, по крайней мере, когда ему нужно разобраться со всем этим.       "Нужно связаться с Джеймсом."       Эта мысль была как оазис в раскалённой пустыне. Сириус почувствовал, как облегчённо расслабляются его мышцы. И в то же время, как взбудораженно в его венах затекла кровь; ведь он снова увидит его! Увидит живым своего брата!       Он снова воспарял духом. Оттолкнувшись руками от каменных стен чаши, Сириус резко встал на ноги. Он огляделся вокруг — рассматривая Лондон, насколько открывался на него вид — и почувствовал новый виток старый надежды.       Пусть всё в этом мире пошло наперекосяк, в нём есть то, что было давно потеряно во всех остальных.       Джеймс, мать его, Поттер.

***

      "Сохатый,       Я был полным, беспросветным идиотом. Можешь высечь это в камне или наколдовать у меня на лбу, я не стану сопротивляться.       Вчера я припёрся к Люпину, потому что окончательно разругался со своими мозгами (и с мамашей, но это старая история, Кенсингтон теперь официально моё убежище). Но то, что я наговорил тебе перед этим, — чушь собачья. Меня переклинило. Не знаю, какого чёрта я полез не в своё дело и почему вёл себя как последний мудак, просто забудь всё, что я нёс про Лили и вообще про всё.       Короче, давай завязывать с этим цирком. Я не смогу дождаться осени, у меня крыша поедет в этой стерильной глуши до сентября. Мне нужно увидеть тебя. Желательно прямо сейчас.       Приезжай в Лондон. Встретимся в нашей дыре в Косой аллее или где захочешь, снимем комнату, напьемся в хлам, и ты набьёшь мне морду, если всё ещё злишься. Только, умоляю, давай без длинных разборок по переписке, у меня от этих чернил уже в глазах рябит.       Жду ответную сову. Не будь сволочью, Сохатый. Ты мне нужен.       Твой Бродяга."       Сириус закончил своё блестящее письмо раньше, чем снова вспомнил, что этих прозвищ в этом мире между ними нет. Он ударил себя по лбу, забыв перед этим оставить на столе перо, и посадил на нём огромную жирную кляксу. Переписывать было уже поздно. Сириус торопливо сложил его в конверт, облизнув перед этим клеевый слой.       Хотелось плакать, но он мужественно сдерживался. Как мог, он написал это послание, выдавая себя за того самого Сириуса, что принял сторону Ремуса в этом предательском конфликте. Он и знал о нём позорно мало, так что приходилось выбирать самые общие выражения.       Что не пришлось подделывать в письме, так это отчаяние. Сириус правда физически нуждался во встрече с Джеймсом — живым Джеймсом — и это чувство он выразил как нельзя хорошо.       Он встал из-за письменного стола — очаровательного экспоната этого стерильного, неоклассического интерьера его новой кельи. Конечно, грех было жаловаться на это после двух месяцев в Азкабане — но Сириус всё равно чувствовал, что скоро сойдёт с ума. Стараясь не думать о трупе своего лучшего друга, что он нашёл в Годриковой Впадине, он занял себя постоянным движением рассудка и тела. В этот раз — ради поиска совы. Отправить это письмо ему как-то надо.       Поиски длились долго — пока он путался в извилистых поворотах незнакомых коридоров семейного гнезда Люпинов. Дом оказался меньше, чем ему впервые показалось; но он всё ещё был полон пустого, никем не занятого пространства — особенно в отсутствии хозяев дома.       И куда они уехали? В Родезию? Сириус посмеивался над воспоминаниями утреннего разговора. Хоть что-то радостное в этом странном визите.       Интересно, помнит ли Ремус? Для него самого — Сириуса — это суматошное спасение произошло каких-то пару часов назад. Нападение Сивого, что он пытался запереть на дне своего рассудка, было в секундах от его перемещения сюда. Помнит ли Ремус, что его, четырёхлетнего, уберёг от трагедии он — Сириус Блэк?       — Опять сбегаешь?       Сириус вздрогнул от неожиданности. Он обернулся, чтобы застать Ремуса.       Тот глядел на него прищурившись, с подозрением. Неудивительно, ведь оно странно выглядит — Сириус крадётся здесь, как вор, держа в руках запечатанный конверт. Небось, прощальная записка?       — Брось, нет, конечно, — неуклюже признался Сириус. — Это... В общем, я хочу увидеться с Джеймсом. Вот, написал для него кое-что. Ты можешь это отправить?       Ремус даже не посмотрел на конверт.       — Не стану.       Сириус напрягся. Он ожидал этого — предвидел всего мгновение назад перед просьбой.       — Лунатик, прошу тебя, это...       — Он здесь, — Ремус холодно его перебил. — Джеймс ждёт нас внизу.