Во имя Отца, Сына и Несвятого Драко

Музыкальное сопровождение:

Can't Hardly Stand It — Charlie Feathers

When The Good Go Bad Song — Jaco Caraco

Техас, Локхарт. Июль 2012 года. Воздух в это время стоял такой плотный, что вдыхать его было физически невозможно. И хорошо — обжигал бы лёгкие. Ризница была наполнена ароматами ладана, старого дерева и духоты. Святая вода в запотевших бутылках манила, предлагая выпить себя жадными глотками, пока конденсат стекал вниз, вниз и вниз. И несмотря на всю эту желанную картину, почти порно, Тео мечтал о простом человеческом виски. С утра он выпил чёрный кофе, конечно же, без сахара — не нужно себя баловать вкусным. К тому же без сахара язык острее. Пусть даже это самообман. Сегодня 37 °C, уже 37 °C. А сейчас 11 часов утра, до полудня. После обещают все 45 °C. Локхарт в июле становится маленькой пустыней с повышенной влажностью. Адское пекло, не иначе. Святой Отец Теодор закончил с рясой и принялся поправлять воротник перед зеркалом. Он уже изрядно вспотел, а день только начинался. Кондиционеры не работали, а потолочные вентиляторы из последних сил лениво крутили лопасти. Одежда его мало слушалась сегодня. Теодор поднял взгляд выше, на своё лицо. Уставшее, потное и самое лицемерное, которое он видел в своей жизни. Из плюсов: симпатичное и даже слащавое для мужчины в тридцать лет лицо и усики, которые он решил отращивать. Под глазами тёмные круги, ставшие итогом не только его постоянных недосыпаний, но и пристрастия к химии и алкоголю. До чёртиков любил, честное слово. Гермиона вошла тихо через служебную дверь. Без стука. — Ты как? Нервничаешь? — она мило улыбнулась и подошла, уже протянув прекрасные пальчики к непослушному воротнику. Она была одета в лёгкое бежевое платье, идеально подходящее для такой жары, волосы аккуратно убраны в крабик, чтобы не лезли в лицо, на ножках красовались туфельки. На шее — золотой тоненький крестик. Гермиона не была глубоко верующей, как и сам Теодор, если честно. И они оба это знали. — Нервничаю? Честно? — он усмехнулся. — Всегда. Мне не всё равно, поэтому — да. — Ты хороший пастор, — она поправила воротник и продела колорадку, — тебя все любят. — Думаешь? Гермиона нежно провела большим пальцем по его шее, закончив поправлять внешний вид мужа. Без страсти. — С каждым разом людей всё больше, — она погладила по плечам, расправляя складки и стряхивая невидимую пыль, — а это значит, тебя хотят слушать. — Пауза. — И тебя слышат. — Я говорю, что они попадут в рай, если будут хорошими. — Теодор тихо смеётся и берёт жену за руки. — Это они слышат прекрасно. Гермиона хмурится с улыбкой, но затем целует его в лоб, встав на носочки. По-родному. Тео улыбается, чувствуя нежные губы на своей потной коже. Она отстраняется, всё так же с улыбкой смотрит. — Сегодня не смогу быть на мессе. Дела в городе. Простишь? — Это исповедь? — Теодор улыбается и продолжает держать руки, нежно поглаживая их большими пальцами. — Теодор, — она держится, чтобы не улыбнуться, но старается быть строгой. Святой Отец смеётся громче. — Шучу. Прощаю тебя. Она улыбается и отстраняется. Ей пора. — Я буду вечером, — говорит она, выходя через служебный вход. — И не пей перед службой. — Не буду, — он улыбается, пока её лицо не исчезает, а дверь не захлопывается. Наврал. Дежурно. Он знал, что соврал. Гермиона знала, что соврал. Поправив ещё раз рясу, Святой Отец взял Библию, флягу и направился к алтарю. Перед входом в зал фляжка тихо звякнула. Теодор поднёс её к губам, почти как обезвоженный умирающий в пустыне. Виски наполнил рот тягучим и чересчур тёплым алкогольным шаром. Райское наслаждение, не иначе. Сделав три больших глотка, он вернул флягу на законное место — в нагрудный карман. Церковь встретила его ещё большей духотой и полным залом, надышавшим и без того разгорячённый воздух. В заднем углу стоял кулер с водой. Освящённой, конечно. Церковь же. Стаканчики закончились. Мусорка, стоящая рядом, была переполнена. Все стаканчики были там. Теодор вздохнул, автоматически помолившись о бренных душах, не думающих о загрязнении окружающей среды. Кто выбрасывает стаканчики после выпитых двух глотков? Грешники, определённо. Встав на амвон, он положил Библию на тумбу и оглядел с улыбкой забитые скамьи. Женщины сидели в платьях, обмахиваясь программками, мужчины в шляпах и клетчатых рубашках промакивали красные лица уже мокрыми от пота платками, а дети неугомонно ёрзали, изредка получая программками по коленям. Система воспитания. Старики и молодые разбавляли общую массу почти теневым присутствием. Потолочные вентиляторы не спешили нормально функционировать, как, в принципе, и всё в этой церкви. Душно. Жарко. Как в аду. И несмотря ни на что, улыбки озарились на лицах прихожан. — Здравствуйте, братья и сёстры, — начал он, — как ваши дела? Люди закивали и загудели. — Хорошо! — Всё отлично, Отец Теодор! — Ждём вашей проповеди, Отче! Тео сиял. Искренне. Он любил, когда его чествовали, когда ждали его слов, парясь в душной старой деревянной церкви. Чёртовски любил. — Я очень рад, что мы сегодня с вами вместе, — сказал он, тихо посмеявшись, — несмотря на эту страшную жару. Видимо, у Господа сегодня в планах дать нам возможность поджарить яичницу на улице. Все рассмеялись. Громко. Искренне. По-христиански. — Да, у Господа на нас планы! — Отче! — С беконом, пастор! Теодор смеялся вместе с ними. Воздух нагревался сильнее, а внутри становилось теплее от того самого чувства превосходства... нет. Чувства важности и значимости. Вот он, стоит на амвоне, выше остальных, вещает о нравственности, любви друг к другу, Боге, а его фанаты аплодируют, смеются и жаждут больше. Святой Отец бросает взгляд на стол с подаянием. На обед картошка с жареной рыбой и овощами. На ужин стейки и фри. С кока-колой. Идеально. Он вернул взгляд в толпу. Начали успокаиваться. Какого-то ребёнка мать шлёпнула по затылку. — Сегодня я хочу поговорить с вами о грехе. Зал притих. — Хочу поговорить о грехе, который маскируется под добродетель. О гордыне, братья и сёстры, — продолжил Теодор, — о той тихой, а бывает и громкой уверенности, что мы лучше других. Что Господь любит нас больше, чем других, что… Он запнулся. Увидел его. С краю, на четвёртой скамье, сидел человек, ранее никогда не бывавший здесь. Такого Тео бы точно запомнил. Светлые волосы, острые черты лица, лёгкая ухмылка. Мужчина сидел в чёрном костюме с расстёгнутыми пуговицами сверху и смотрел только на Тео. Как и все. Но совершенно не так, как все. Он смотрел, будто видел его насквозь, будто эта проповедь для него — шоу, а сам Теодор — главный сценарист. — …что мы лучше кого-то. — Повторил Теодор, прочистил горло, оторвав взгляд от незнакомца. Никто не заметил. — Это не так, братья и сёстры. Незнакомец склонил голову в улыбке, явно наслаждаясь. Не проповедью. Святой Отец вцепился в тумбу с Библией, крепко сжимая старое отполированное дерево пальцами. Снова прочистил горло. Будто только он и замечал этого странного мужчину. Пот проступил на висках, и Тео, взяв салфетку с тумбы, протёр ей лицо. — Что сказал бы Господь, если бы увидел нас в час самой тёмной гордыни? — продолжил Тео более уверенно, смотря на всех подряд. Сучий взгляд снова зацепился за незнакомца. Тот уже улыбался зубами, не отрывая внимания от лица Отче. Теодор вскинул голову, смотря вверх, к Богу. Всю оставшуюся проповедь он читал именно ему, Богу, изредка опуская голову, но обязательно закрывая глаза. Он читал механически, слова сами по себе лились изо рта, почти на автопилоте. Слышал всхлипы с разных сторон. Значит, приняли за душевные порывы. Проповедь закончилась общей молитвой и общим, уверенным «Аминь». Он благословил прихожан и назвал время следующей службы. Отче спустился с амвона, принимая благодарность всех желающих, подходящих со слезами и соединявших ладони воедино. Кто-то пожимал руку, кто-то целовал, а кто-то просил помолиться за тётушку Мардж и её свору пёсиков. — Она даёт им бренди, Отче! — Господь с ней, Дадли. — Господь с ней, верно. Спасибо, Отец Теодор! Люди потянулись к выходу, забирая с собой духоту, хотя бы её часть. Теодор уже раз сорок протёр тряпкой лицо, можно было выжимать.

Музыкальное сопровождение:

Angel — Massive Attack

Тео скользнул глазами по залу, уцепившись сразу же за светлые волосы. Остальные ушли. Незнакомец сидел, глядя на распятие в центре алтаря с вялой улыбкой и таким же любопытством. На его бледной коже не было ни капли пота, вид был невозмутимым, а поза расслабленной. Он закинул ногу на ногу и раскинул руки по бокам на спинку скамьи. Жгучее солнце пускало свои лучи через витражное окно, освещая его затылок. Почти белые волосы с яркими лучами создавали образ нимба. По-ангельски красиво. Сердце забилось сильнее, а фляжка над ним почти завибрировала, напоминая о себе. — Я вас не узнаю, — говорит Тео наконец, подходя ближе. — Вы впервые в нашей церкви? Незнакомец переводит взгляд на Теодора, серые радужки глаз сверкают, и он улыбается зубами. Открыто, но не тепло. — Впервые, пастор. Много слышал о ваших проповедях. Решил заскочить, послушать. Впечатляет. — Спасибо. — Тео останавливается, держа дистанцию. — Служба закончена на сегодня. Вы хотели что-то ещё? — Что-то ещё? — он наклоняет голову. Тео замялся. Откуда ему знать, что хочет этот мужик? Незнакомец смеётся. Тихо. — Я хочу поговорить, пастор. Возможно такое? Пот течёт по спине Тео, будто под рясой Ниагара. — Хотите исповедаться? — спрашивает он, сглатывая слюну. — Хочу. Это возможно? Тео смотрит на наручные часы. Гермиона ещё долго будет в городе. — Возможно. — Тео указывает на исповедальню. — Проходите. Незнакомец кидает взгляд на кабинку таинств. Возвращает обратно на Тео. — Не могу, Отче. Клаустрофобия. Давай прямо здесь? Чего тянуть? Теодор сглатывает и кивает. Незнакомец улыбается и не двигается. — Если вам так удобно, я не против. — Мне и в более неприличных местах было удобно, — говорит он вкрадчиво и с хрипотцой. Тео вздыхает и садится через две скамьи от незнакомца этого же ряда, повернувшись корпусом и держась за спинку. — Называйте меня пастор Теодор. Как вас зовут? — Ты испугаешься, — незнакомец тянется, как кот. Теодор смотрит на него, не желая отводить взгляд. Он не хочет признавать, что этот странный мужик, обладающий невероятным обаянием и внешностью, заставляет испытывать его катастрофически грешный интерес. — Валак, — томно произносит уже бывший незнакомец. У Отче расширяются глаза, и, не успев даже встать, Валак продолжает говорить. — Я же сказал, что испугаешься, Святой Отец, — обращение он произносит приторно-сладко. — Зови меня Драко. Драко Малфой, если хочешь с фамилией. — Это шутка? — тихо спрашивает Тео, держась за спинку скамьи. — Какие шутки? Драко Малфой — весьма распространённое имя. Не слышал? — Мистер Малфой… — Просто Драко, Отче. Тео сглатывает. Ладони от пота скользят по отполированному дереву скамьи. — Расслабься, пастор. У меня родители приколисты. Неродные, конечно. Родной папаша там… — он крутит у виска и смеётся, глядя наверх. — И давай уже исповедь. Тео хлопает глазами. Надо заканчивать. — Хорошо, мистер… — сталкивается взглядом с Малфоем-Валаком-Драко, — … хорошо, Драко. В чём хотите исповедаться? Драко хмыкнул. — Я расскажу о грехах, но их много, — голос стал тихим, почти интимным. — Готов? — Я многое слышал за время службы. Начинайте. Драко взъерошил волосы, проводя длинными пальцами от лба до затылка. — Я убивал, — начинает Драко спокойно, почти безучастно, словно говоря о погоде. — Я грабил. Я насиловал. Я крал. Я лгал. Я развёл парочку войн. Я пил кровь в прямом и переносном смыслах. В прямом — не советую. Я прелюбодействовал. Трахался в Сикстинской капелле, но здесь бы тоже. Здесь неплохо. Уютно, Отче. А ещё совершил парочку грехов, которых в ваших учебниках «Как быть праведным лицемером» под названием «Библия» не написали. Тео молчал. Лицо пытался держать пасторским — принимающим и спокойным. Внутри же Теодор кричал, а внутренний голос только и твердил: «Псих, псих, псих». — И я не раскаиваюсь, Святой Отец, — закончил он с лёгкой усмешкой. — Ни в чём. Это проблема? Тео сглотнул. Отпустить грехи без раскаяния нельзя. — Раскаяние… оно не всегда приходит сразу. — О, да, — Драко улыбнулся и встал. — Или вообще не приходит, — он сделал первый шаг вперёд, к скамье Теодора. Отче, повернув корпус в нормальное положение, сел прямо, ожидая Драко в своём пространстве. Шаги приближались. — Но Господь милостив, Драко. Драко уже встал напротив Теодора. — Знал, что так скажешь, — он сел рядом, нарочно широко расставив ноги, и касаясь коленом Тео. — Красиво говоришь, нечего ответить. Тео робко отодвинул колено, но Драко прижался снова. — Теперь твоя очередь, пастор. — Моя? — Тео вскинул брови и поднял взгляд на Драко. — Мы делимся секретиками. Разве нет? — Исповедь не подразумевает обоюдного посвящения в таинства, — спокойно отозвался Теодор. — О, прости. Я такой неопытный. Знаешь, это просто мой первый раз, — он широко улыбнулся, вглядываясь в лицо Отче. Тео молчал, сверля взглядом в ответ. Этот диалог ему порядком надоел, а фляжка прожигала дыру напоминанием о себе. — Думаю, твои грехи особо вкусные, пастор. Драко резко встал и поправил пиджак. Тео даже сообразить не успел. — Не против, если я зайду ещё? Уверен, что мы сможем ещё поболтать. Тео молчал, а гость уже шёл к выходу, в пекло. Святой Отец повернулся, глядя вслед. Драко будто почувствовал. Он обернулся и широко, хищно улыбнулся, прежде чем покинуть храм. Тео так и остался сидеть, глядя в пустую дверь, и вслепую достал фляжку. Чёртов псих. Пора домой.