Hilalin Kırık Yarısı.

Тот, чьё гнездо свито на вершине поднебесного утёса, не ведает, сколь сокрушительно падение. И глуп тот путник, что вопрошает бурю о пощаде к гибкому кипарису, ведь древо сие обречено расти прямо, наперекор ветрам.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Липкое золото оплывающих свечей медленно заливало сиянием монументальный покой, сообщая застывшим лицам вельмож безжизненную неподвижность. Торжество, устроенное в честь священного обряда обрезания юных шехзаде — Селима и Баязида, — ещё не перешагнуло ту невидимую грань хмельного беспамятства, когда суровые паши позволяют себе сдвинуть на затылок накрахмаленные кавуки и пренебречь суровым дворцовым уставом. Вокруг царило благолепие: столы ломились от лоснящихся яств, а густой шербет дышал морозной прохладой благодаря чистейшему снегу, доставленному скороходами с далёких вершин Улудага. За узорчатой вязью резной деревянной ширмы, скрытая от нескромных взоров, затаила дыхание Хюррем-султан. Законы ислама и воля предков лишали женщину, пусть и облечённую высочайшим титулом Хасеки, права открыто восседать среди мужей Совета. Однако, державный супруг распорядился установить преграду таким образом, чтобы ни одно мгновение празднества не укрылось от её проницательного взора. «Внимай, моя отрада, — нежно шепнул Сулейман перед тем, как явиться подданным, едва коснувшись сухими губами её горячего виска. — Сие великолепие сотворено лишь ради сыновей наших. Возрадуйся же!». Госпожа послушно предавалась ликованию. Вот только сладость этой минуты имела отчётливый, терпкий привкус горечи, пропитавшей каждую клетку её существа за годы удержания власти. В тесном пространстве за ширмой царил удушливый зной, густо замешанный на ароматах нагретого кипарисового дерева и драгоценной амбры. Веер из страусиных перьев мерно двигался в тонких пальцах госпожи, но благословенной прохлады это не приносило. Взор Хюррем, проницательный и безжалостный, словно у степного сокола на царской охоте, неторопливо скользил по пёстрым рядам гостей, безошибочно вычленяя среди безликой толпы фигуры союзников и затаившихся недоброжелателей, пока наконец не замер, прикованный к самому центру залы. Там, повинуясь капризному ритму, извивались кёчеки — изящные юноши, облачённые в летящие женские шаровары и расшитые речным жемчугом лифы. Плавные, почти порочные движения их тел вторили тягучим, гипнотическим стонам под ритмичный звон серебряных браслетов на щиколотках. Однако, внимание госпожи привлекало вовсе не это бесстыдное зрелище. Вся её суть сосредоточилась на фигуре Ибрагима-паши. Великий визирь империи находился чуть ниже трона, но всё же неизмеримо выше остальной знати. В этот вечер на нём был роскошный кафтан оттенка густого индиго, столь щедро украшенный серебряным шитьём, что благородная ткань казалась слепком южного звёздного неба. В тонких пальцах военачальника лениво перекатывались несколько туго скрученных пергаментов — вероятно, Великий визирь не успел справиться с обязанностями до наступления празднеств. Облик его дышал безмятежностью, граничащей со скукой, однако, Хюррем слишком долго изучала повадки своего главного противника, чтобы поддаться на этот обманчивый — но, столь приятный — покой. Она безошибочно определила вектор его помыслов. Ибрагим не удостоил взглядом ни искусных танцоров, ни причудливые узоры персидских ковров. Его взор были устремлён левее, туда, где в глубокой нише, напрочь игнорируя придворный этикет, неподвижно стояла Махидевран-султан. Повелитель выказал милость, дозволив вечной изгнаннице вернуться в султанскую столицу исключительно ради торжества её сына Мустафы. Визирь взирал на черкешенку с тем интересом, которого госпожа прежде никогда за ним не замечала. То была не банальная любовная истома — подобное чувство показалось бы слишком мелким для столь изощрённого ума. В его опущенных веках, слишком презрительном взгляде, бегающих глазах читалось лишь одно: эти двое не иначе, как соучастники. В противном случае, Хюррем-султан бы никогда не поверила в то, что Весенняя Роза Падишаха успела столь сильно насолить Ибрагиму, чтобы он удостаивал её такого рода «вниманием». А может быть, всё куда проще? Их объединяла лишь разделённая на двоих скорбь обречённых воинов, осознающих, что их кампания проиграна, однако, гордость не позволяет им позорно бежать с залитого кровью поля. Где-то глубоко в груди Хюррем, прямо под неудобным корсетом, болезненно повернулся невидимый осколок. То не была банальная женская ревность — удел слабых и неуверенных в себе наложниц, а она, Александра, давно переродившаяся в Хюррем, слабости не прощала. То бушевала уязвлённая ярость безраздельной владычицы. Как он, её непримиримый враг, её персональный демон, смеет растрачивать драгоценное внимание на эту увядающую... былую святыню? Словно повинуясь невидимому приказу, взор Ибрагима внезапно метнулся к узорчатой ширме. Всего на долю секунды, на краткий, едва уловимый выдох. Но Хюррем успела перехватить инициативу — в самую бездну его расширенных зрачков проникло нечто колючее, торжествующее. Издевательское. Мужчина прекрасно знал о её присутствии, ведал, что за ним неусыпно наблюдают, и намеренно шёл на рожон. Медленно, с царственным достоинством Хюррем опустила пушистые ресницы, укрывая от чужих глаз вспыхнувшее пламя гнева. Праздник неумолимо двигался своим чередом. Когда бледный лик луны воцарился над стылым пространством, парадная зала Совета наконец опустела. Разгорячённые вином и речами гости неспешно перетекли в дворцовые сады, под благословенную прохладу вековых деревьев, где уже готовились площадки для традиционной борьбы гюреш и вовсю журчали искусственные каскады. Хюррем смертельно устала от атмосферы женских покоев. Хотя её жилище не было лишено уюта, минимум два раза в день госпожа мечтала сбежать от здешней суеты и чужих, внимательных глаз. Гюльфем-хатун без умолку лепетала о тканях и драгоценностях, доставленных венецианскими купцами, а Хатидже-султан, родная сестра Падишаха и супруга Великого визиря, мерила её, хоть и затаённым под покрывалом вежливости, презрением. Так было принято — ненавидеть человека, и всё же, улыбаться и проводить время в его обществе. Желать убить, растоптать, обратить в пепел — и всё же, вести светскую беседу и говорить о погоде. Покинув душное собрание, Хюррем вышла в сад, дабы испить ночного воздуха. Преданные служанки послушно замерли на почтительном расстоянии, позволяя госпоже в одиночестве ступить на гладкие камни дорожки, ведущей к уединённому месту, надёжно укрытому цветущим олеандром. Благоухание бутонов кружило голову своей приторной сладостью. Вода в чаше журчала монотонно и глухо. Приблизившись к краю, Хюррем-султан опустила ладонь на прохладный камень бортика. Нечеловеческая усталость навалилась на её плечи — усталость от бесконечного противостояния, казалось, со всеми вокруг — вся семья Повелителя была не рада её присутствию. Не столько даже во дворце, сколько в самой жизни Сулеймана. Измождённость была и от мыслей об этом проклятом греке, который занимал её думы едва ли не чаще, чем сам Повелитель Правоверных. — Вы изнурены борьбой, моя Госпожа. Низкий, бархатистый голос, соткавшийся из ночной тишины, заставил её внутренне содрогнуться. Было бы неверно сказать, что она не испугалась вовсе — ведь гарем, да и весь дворец целиком, полнился опасностью. Кто знает, зачем пожалует человек? Выразить благодарность, или безжалостно убить? Но сейчас, вдыхая прохладный воздух, госпожа не столько испугалась, сколько разозлилась. В её разум вплеталось осознание того, сколь безжалостно этот человек обнажил её затаённую уязвимость. Ибрагим шагнул из густой тени раскидистого дерева. Его движения оставались безупречно бесшумными, выдавая повадки опытного сокольничего. В неверном лунном сиянии его профиль был вырезан лунным светом из густого мрака — резкий, почти хищный, с заострившейся линией скул. — Вы дерзнули следить за мной, Паша? — процедила Хюррем, не удостаивая его поворотом головы. — Или верховный дозор отныне вверяют визирям в наказание за ту невыносимую тоску, коей Вы одаривали почтенных гостей? — Ночной страж, Хасеки, призван выявлять лазутчиков, — Ибрагим сократил расстояние между ними. В полумраке его кафтан окончательно утратил синеву, уподобившись савану. — Я же лишь вдыхаю прохладу. Нынешняя ночь слишком упоительна… Так пахнет в преддверии грозы или бури… — Бури? — Хюррем наконец развернулась к нему всем корпусом. Лицо её оставалось непроницаемым. — Быть может, мой господин, Вы привычно учуяли запах падали? Доводилось слышать, что пустынные шакалы чуют скорую кончину жертвы задолго до того, как плоть начнёт предаваться тлену. С почти сладострастным хладнокровием госпожа намекала на неизбежное крушение надежд Махидевран и крах их общего союза. Ибрагим даже не поморщился. Напротив, уголки его губ тронула ленивая, сытая улыбка пресыщенного вседозволенностью. Почти равнодушная. — Шакалы ведомы голодом, моя Госпожа. Орлы же разят наотмашь. Но порой и гордые птицы, засмотревшись на фальшивый блеск дешёвой безделушки, камнем падают вниз, ломая крылья о скалы. Он подошёл к самому краю фонтана, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Расстояние было столь малым, что блики от воды заплясали на его лице, дробя черты на острые световые грани и смягчая их вновь — словно сама стихия не решалась выбрать, делать его прекрасным или пугающим. — Оставьте свои витиеватые метафоры для поэтических трактатов, Ибрагим-паша, — Хюррем насмешливо склонила голову, с точностью скопировав его собственную позу. — Вы со своей... несчастной Махидевран так долго упивались властью, что не заметили, как эта зависимость привела вас обоих в тупик, из которого уже и вовек не выбраться. Визирь не ответил сразу. Его дыхание на секунду замерло, а затем он выдохнул — едва слышно, и вдохнул вновь, будто пытаясь попробовать воздух на вкус. — Махидевран-султан подобна тусклому отражению луны в застоявшейся воде, — обронил он привычным, вежливо-язвительным тоном. — Вы же, Хюррем-султан, являете собой само светило.Ваш силуэт ложится печатью на всю империю, подчиняя себе её очертания. Она ощутила, как к горлу подкатила горячая волна. Вовсе не лесть её столь сильно взбудоражила — скорее, само понимание того, что эти слова сорвались с уст человека, что годами одаривал её лишь высокомерием. Особенно удивительно это было оттого, что госпожа совсем не изменилась — ни внешне, ни внутренне. Многие годы она намеренно провоцировала Ибрагима-пашу — то ли от скуки, то ли из желания доказать своё превосходство. Однако, лишь сейчас он признал её важность в этом мире. «Удивительно», подумала Хюррем. — Моё присутствие сотрёт Вас с лица земли, — пообещала она едва слышно, кривя губы в предвкушении победы. — Ошибаетесь, — парировал Ибрагим, опасно понизив голос. — Я неотделим от престола. Я — продолжение воли Повелителя. А две великие сущности могут соприкоснуться, подобно струям дыма от двух алтарных свечей, но ни одной не дано поглотить другую без остатка. Он сделал ещё один шаг, окончательно сокрушив невидимую преграду дворцового приличия. Пространство между ними сузилось до ширины ладони. Хюррем не отступила ни на дюйм — подобное бегство означало бы капитуляцию. Подняв подбородок, она впилась взглядом в его глаза. В ночной мгле их истинный цвет растворился, уступив место бездонной глубине зрачков, в которых дрожали отражения далёких звёзд. Сердце её бьётся в бешеном, рваном ритме. В такой запутанной веренице чувств всё смешалось в одно, превращая осмысленную реакцию в подобие густого шербета — ингредиентов столь много, что даже вкуса не разобрать. Был то страх перед карающей дланью визиря, или же пьянящая близость смертельной опасности? Мужчина стоял столь близко, что она могла различить пульсацию тонкой жилки на его виске. Его дыхание замерло. Её — тоже. — Вы переступили черту, Паша, — выдохнула она, но голос предательски сорвался на исходе фразы. — Вовсе нет, — отозвался он, и его горячее дыхание коснулось её обнажённой шеи. — Я лишь наконец разглядел вашу подлинную суть. Вы — неразрешимая баллада. Уравнение, которое я тщетно пытаюсь свести к единому знаменателю, но знаки упорно противоречат друг другу. — Быть может, великому полководцу просто не достаёт умения мыслить масштабно? — Быть может, причина в том, что я пытаюсь помножить ярость на ярость, — заговорил он быстрее, словно швыряя прибрежную гальку в пучину, — а в сухом остатке получаю величину, которую ещё не изучили ни в одном уголке света. Он резко, почти судорожно отпрянул. Морок рассеялся без следа. Хюррем судорожно глотнула воздух, пропитанный ароматом олеандра, и лишь теперь заметила, что её пальцы вцепились в кромку чаши фонтана — холодный камень вытянул из живой плоти всё тепло, заставив руку онеметь. Ибрагим бережно склонил голову в поклоне. На сей раз, казалось, поклоны не вызывали в нём отвращения. По обыкновению, кланяться господам Великий визирь считал личным унижением, ведь в его изменённой Вселенной склоняться должны были лишь перед ним и никак иначе. — Да ниспошлёт Всевышний долгие лета вашей светлости, Хюррем-султан. И да убережёт Он вашу главу от степных хищников. Поверьте, хозяева неба куда безжалостнее. Он растаял в ночи так же бесшумно, как и появился. Хюррем чудилось, что её оглушал неистовый стук собственного сердца. Она ненавидела его. Ненавидела за дерзость речей, за недопустимую близость, за то, что он позволил себе нарушить её покой. Но сильнее всего она презирала себя — за то, что в минуту этого безумия её существо пронзила не волна брезгливости, а обжигающая дрожь. Зачерпнув пригоршню ледяной влаги из фонтана, она прижала мокрую ладонь к пылающей коже шеи, тщетно пытаясь унять бушующий пожар гнева и стыда. Всё становилось слишком сложным, и слишком простым одновременно. Чего ей стоило не обращать внимания на дерзкие выходки визиря? Но как же иначе ей развевать опостылевшую скуку? Многие годы ей казалось, что заглянуть в душу Ибрагиму не стоит ничего. Этот человек прост, будто ломанный акче. Казалось, душа его лежит на ладони — плоская, как у большинства зазнавшихся гордецов, коих не беспокоит ничего, кроме собственного благополучия. Однако, нынешней ночью это противостояние обрело новые, более глубокие грани. Тяжёлый парчовый подол её платья казался теперь неподъёмным, словно впитав в себя тяжесть его мимолётного присутствия. Так дорогой шёлк впитывает пролитое вино — намертво, до последней нити, меняя цвет и вышивку навсегда. Ни вытравить, ни исправить, даже отсечь не суждено.