Часть 1. Голоса мертвецов

Стены вздрагивают. Крики, визги, командные возгласы слышатся то там, то здесь. Техника шакалит, а какая-то и вовсе отрубается. Выражение лица Пса меняется с поразительной скоростью, выдавая целый спектр эмоций от откровенного шока до злобного оскала и огня в глазах. - Ебать, как много эмоций на твоем лице, - Волков улыбается, хрипло смеётся, клоня голову набок. Серые глаза подёрнуты нездоровым блеском азарта и внутреннего кровожадного удовлетворения. - Ты че наделал? – у Пса аж челюсть затряслась от злобы. - Джихад-купол, - пожимает плечами Олег, продолжая держать мужчину в поле зрения. А тот, кажется, начинает приходить в себя, рука за пистолетом дёргается. Волков тут же хватает карандаш и втыкает в бедро Пса, уловив при этом неприятный смачный звук и ломание кончика грифеля. Лицо мужчины кривится от боли, ноги подкашиваются в коленях. Олег выхватывает оружие из кобуры, прикладывает Пса головой о край стола, не так сильно, как хотелось бы, а лишь для оглушения. Он ему нужен в сознании, а после соскакивает со стула и присаживается рядом. Пронзительные свисты и грохоты не смолкают, - А чё ты ожидал, родной? Что бывалый наёмник реально поможет из-за страха помереть? Пёс смотрит на него злобно, стиснув и обнажив зубы в оскале. Нога его дрожит, рука придерживает её возле воткнутого карандаша. - И мирных ебнуть готов? – голос мужчины дрожит. Вторая рука тоже дёргается по направлению к Волкову, но её перехватывают и заламывают. Псина корчится, зажмуривается. - Вообще плевать, - честно признаётся Олег, порядком уже и впрямь лишившись какой-либо способности переживать. Да и разве несёт ответственность за то, где решили боевики расположить свой лагерь, прикрываясь живым щитом? Не его вина, как и эти взрывы. Он только дал обратный сигнал, а вот решение об обстреле принимают явно несоюзные с террористами базы вокруг. - Шайтан… - Ну, вот такой вот, бля, заходик непредсказуемый, - скалится довольный Волк, ткнув дулом пистолета в лоб Пса, - Я бы тебе пристрелил, да не хочу лишать удовольствия твоих друзей. Олег встает, выпрямляется и, чтобы точно мужчина не поднялся следом, ногой сильнее вбивает карандаш в бедро. Дерево трескается. Пёс вопит. Если кто-то уцелеет, то предателя явно ждёт незавидная участь Волков быстро выходит из комнаты, продвигается по короткому коридору, держа двумя руками пистолет. Калибр мощный, отдача тоже должна быть неприятной и ощутимой. Караульные, видать, сами бросились спасаться, но один всё-таки залетает в коридор и тут же ловит пулю в лоб. Часть лица скрыта арафаткой, зато Олег успевает уловить бешеный предсмертный взгляд, застывший в ужасе. Снаружи происходит месиво. Первый обстрел явно был предупреждающим, секундное затишье, и полетели ракеты. Волков понимает, что нужно выбраться из эпицентра, желательно за саму территорию и где-то переждать, потом обязательно нагрянет отряд зачистки и вытащат его. Внезапно открывается второе дыхание, отгоняя общую измотанность и боль во всём теле от недавних избиений. Хочешь жить – умей вертеться, во время массовых обстрелов эта фраза начинает играть новыми красками. Олег несётся через лагерь, пытаясь держаться ближе к домикам и маневрировать между людьми. Все повыскакивали на улицу, как муравьи из раздавленного муравейника. Террористы запрыгивают в машины, женщины кричат, прикрывая головы руками, ищут детей. На Олега никто внимания не обращает, все заняты побегом и готовностью к ответному огню. Наткнувшись на парочку террористов лицом к лицу, расстреливает их в упор. Снова свист. Волков не смотрит вверх, но видит мальчишку, что таскал ему еду. Перепуганный, в слезах, стоит прямо на середине и озирается, зовёт кого-то так испуганно и надрывно. Перед глазами снова тот мальчик, его протянутые детские ручки в немой просьбе о помощи. Олег срывается с места, меняет траекторию пути, успевает подхватить ребёнка двумя руками, в одной всё ещё сжимая пистолет, накрыть его голову, прижать к груди и утащить быстро в сторону, но снаряд прилетает точно за спиной Волкова. Свист задерживается в ушах, нога в районе бедра становится горячей, припекающей. Олег лежит на животе, лбом уперевшись в каменную почву. Мальчик под ним плачет, шевелится и вылезает. Олег заставляет себя открыть глаза. Картинка плывёт, и взгляд упорно не фокусируется. Ребёнок убегает, его хватает одна из женщин – видимо мать, - и скрывается где-то среди палаток. Волков медленно упирается ладонями в землю, а она шатается. Звуки становятся такими далёкими, ненастоящими. Взрывы гремят то здесь, то там. Ошмётки тел разбросаны вокруг, что-то горит, кривые пальмы вспыхивают, напоминая библейский огонь. Олег пытается встать. Встаёт. Он не осознает, куда двигается, лишь бы подальше отойти, не привлечь ещё большего внимания. Рука впивается в пистолет, и эта же рука жмётся к ушибленной груди. Еле волоча ноги ему удаётся затеряться, выползти за границы лагеря с другой стороны. Идти, идти и идти. Не оглядываться, не думать о головокружении, о чём-то таком липком, вытекающем из правого уха и почему так сильно жжётся в ноге. Волков переставляет ноги, будто младенец, что учится ходить. Шаг. Другой. Шаг. Второй. Почва тут становится более каменистой, больше оврагов и тени, в которую он и заваливается. Просто нога оступается, Олег опять падает с небольшой высоты, но толком не ударившись, отползает в скалистую тень. Жмётся лбом к песчаному камню и дрожит. Становится ужасно холодно, всё ещё ничего не слышит, кроме застывшего свиста в одном ухе и гула в другом. Лучше бы были песни Леди Гаги. Спрятавшись в тени, закрыв глаза и поджав к себе одну ногу, он будто бы проваливается куда-то ненадолго. Мир перестаёт существовать по своей сути. Нет Сирии, нет песков, нет никаких взрывов. И Олега нет, да и не было никогда. С каким-то странным смирением осознает для себя, что умирает. Вот так медленно, как побитая собака. Его здесь не найдут, не помогут, может наткнутся на разложившийся труп, пожранный местным зверьем и отвратительными фалангами. Если уцелеет спина, то опознают по татуировке – зажила она хреново, местами всё-таки выпал пигмент, но морду волка узнать можно будет. Небольшая имеется и на потёртом запястье, где указана его группа крови. Такая имеется почти у всех служащих. А ещё, может, опознают по кулону на шее, по пломбе на пятёрке – к стоматологу ходил после армии, зубы-то у него волчьи, крепкие, только вот один подвёл. Это, конечно, если захотят возиться с опознанием, а не примут за мёртвого террориста. Время идёт. Гул становится тише, только свист остаётся. Всё давно стихло. А он жив. Волк осознает это с какой-то досадой, когда может пошевелить ногами, пальцами рук, ощутить во рту привкус песка и снова неприятную кислость. Олег пытается сесть, но не совсем выходит. Перевалившись набок, касается левого бедра, осколок снаряда здорово задел бедро, от колена и наискосок, почти затрагивая ягодицу. Впрочем, это царапина, хоть шрама не избежать. Будь что-то более серьёзное, он бы уже истёк кровью, так и не приходя в сознание. Предприняв несколько попыток, Волков всё же смог встать на ноги. Рука взметнулась к уху, ощупывая его и морщась. Дорожка из запёкшейся крови ведёт вниз, прямо по шее. Нехорошо. Но оставаться здесь бессмысленно. Олег делает пару шагов, рвано выдыхает, и поставив предохранитель, убирает пистолет за пояс. Мужчина пытается осмотреться, сориентироваться, однако местность не узнает. Немного проходит вперёд. Далеко от лагеря уйти не мог, должны быть столпы дыма, такие же сбежавшие или хоть что-то, что поможет примерно понять, как далеко он забрался. Ничего. Каменистый небольшой склон, а впереди пустыня. Вот это выбор, как между стульями – пики точены или хуи дрочены. Какой выбрать? Олег двинулся вперёд. Он помнит примерные координаты, помнит, что всё относительно недалеко находится. В конце концов, выйдет на какой-нибудь блокпост – главное, чтобы не был оккупирован террористами – или базу, или просто на патруль наткнётся. Эта идея кажется ему здравой, когда он неспешно переставляет ноги, пытается держать голову ровно, но накатывающее головокружение и тошнота едва ли не заставляют упасть. Олег держится, старается втягивать горячий воздух через нос. Пустыня не совсем голая, здесь есть кустарники, и ещё кустарники, побольше и поменьше. А вон там, через пару метров, целых три куста. Чем дольше идёт Олег, тем меньше в нём уверенности, что он принял правильное решение. Ни дорог, ни блокпостов, ни баз – ничего. Даже далеких выстрелов и грохотов не слышно. Каменистый рельеф пропал, остались только дюны. Солнце припекает. Пот катится градом. Голову уже напекло. Бока болят, нога перестаёт слушаться, мышцы болезненно сокращаются, виски начинает распирать, а перед глазами всё плывет. Мелькает светлый силуэт с рыжими волосами. Олег пару раз моргает и снова впереди только дюны, дюны, дюны. Закрывает глаза, рефлекторно переставляя ноги. Запинается и валится, скатываясь вниз по песчаному холму. Песок липнет к лицу, шее, к рукам; от пота пощипывает ободранные запястья, да и всю кожу целиком, где-то она даже начинает слезать тонким слоем. Обгореть в Сирии – дело привычное, и всё-таки, когда под рукой нет сметаны, как-то ужасно неприятно. Волков медленно отдирает лицо от песка, заставляя себя осмотреться. Каменные развалины, полуразрушенная колонна и… колодец. Олег глазам своим не верит. И становится наплевать на возможность подхватить инфекцию, всё равно одной ногой в могиле, так хоть умоется и может даже напьется. Это задаёт мотивацию, заставляет снова встать и идти, даже почти бежать, запинаясь, задыхаясь. Руками упирается в сточенный временем и погодой камень, заглядывает внутрь колодца, тянет руку. Ему кажется, что черпает прохладную воду, подносит к губам. Песок. Олег часто моргает, смотрит на руку полную песка, и как песчинки утекают между пальцами. Сверху доносится неприятное гарканье грифа. Волков задирает голову, видит, как эта зараза сидит на колонне и ржёт над ним. - Смешно? – голос тонет в хрипе. Солнце сверкает высоко в небе, смеётся над ним. Это их вечное противостояние не закончится, пока кто-то не победит. Бороться с небесным светилом, всё равно что бросать вызов Богу, в существовании которого Олег крупно сомневается. Волков сидит в тени колонны, прижимаясь к ней спиной. Маленькое укрытие от коварных солнечных лучей. Горизонт расплывается, грань между песком и небом окутана мистической дымкой миража. Гриф снова гаркает, гнёт лысую шею, наблюдает. - Потерпи, птичка, - глаза снова закрываются, всего пару мгновений. Кто-то дёргает его за сапог. Олег вздрагивает, видит эту наглую птицу совсем близко, дергающую его за ногу, - Живой! Рявкает, прежде чем попытаться пнуть падальщика. Гриф вскидывает крылья, раскрывает крупный клюв и отбегает прочь, шаркая лапами по земле и напоминая большую недовольную курицу. Сколько ещё сможет удерживаться в нём жизнь и здравость сознания – не знает, проще всё закончить, не так мучительно будет. Волков достаёт пистолет, рассматривает его. Гриф усаживается на край старого колодца. Они оба с интересом разглядывают оружие. Олег снимает его с предохранителя, смотрит в небо. Хочется верить, что где-то и Серый сейчас стоит, смотрит, не вспоминает об Олеге. Ужасно тянет на сантименты, но ему ведь можно, когда один, когда вокруг пески и компания крайне надоедливого падальщика. Пусть Серёжа забыл своего волка. Пусть не вспоминает, тогда как-то проще. Волков судорожно вздыхает, подносит пистолет дрожащей рукой к виску. Кисть ходит ходуном, губы дрожат, палец на спусковом крючке подрагивает. Глубокий вдох, как учили в части, когда срочно приходилось зашивать рану, а следом выдох. Ещё один вдох. Волков зажмуривается и нажимает. Осечка. Ещё. И ещё. Олег хмурится, открывает глаза, смотрит на пистолет, крутит в руке, направляет дуло в воздух рассматривает со всех сторон. Нажимает. Выстрел. Гриф подскакивает, перебегает на другой край колодца, громко причитая. Волков сам чуть на бок не заваливается от неожиданности. Лезет проверять обойму, которая оказывается пуста. Сухие потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, мужчина смеётся так громко, как только позволяет содранное охрипшее горло. Обычно, фортуна сопутствовала ему везде, помогая выбраться из любой передряги, любого обстрела, чудом выживать. Но, видимо, она не может быть бесконечной. Волков устало отбрасывает в сторону пистолет, не обращая на него уже никакого внимания. Время тянется. Гриф всё ждёт. - Я думал, что ты никогда не сдаешься, - знакомый голос доносится с левой сторону. Олег поворачивает голову, уже ничему не удивляясь. Серёжа. В белой рубашке, тёмных брюках и кедах. Стильная рыжая карешка. Таким его последний раз видел Волков по новостям. Совсем не похож на того забитого детдомовского мальчика. А тут в синих глазах осуждение, смешанное с разочарованием. - Всё бывает в первый раз, - пожимает плечами, не находя, что ещё ответить. Значит, всё, последнее, что он увидит – это осуждающий его Серёжа и остервенелая курица пустыни. Олег вздыхает. - Значит, ты мне опять наврал? - Да, җаным, опять, - не сказать, что он испытывает стыд. Нет, это же ненастоящий Серёга. Настоящий, наверное, уже не взглянул бы на него. Что изменилось за это время? Разумовский стал молодым гением, его состояние перевалило за миллиард, он всеми любим, стилисты вылизывают его образ вдоль и поперёк – потому что Олег знает, что Серый скорее стал бы ходить на публике в смешных футболках и ярких носках, чем в этой офисной поебени. А Олег? Добился только партака на всю спину, пару пулевых, ножевых и полного понимания того, что жизнь человека – ничто. Сами люди пытаются придать ей ценность, смысл, но вот человек есть, а завтра нет. Мир не замирает. Мясо - есть мясо. Олег такое же мясо и представляет определенную ценность лишь для того грифа, который уже слюни на него пускает. - Волче, - голос ласков, втекает только в одно ухо, пока второе продолжает свистеть, - Посмотри на меня. Волков снова смотрит на Серёжу. Рыжий присаживается на корточки, обнимает одной рукой колени, подбородком упирается в них и смотрит так печально. Вторая ладонь касается его лба. Холодная. Ледяная. У Серого всегда были холодные руки, сколько бы Волков их не согревал. Олег клонит голову к нему, закрывает глаза, а тонкие пальцы, совсем не брезгуя, убирают грязные волосы со взмокшего и обгоревшего лица. - Не закрывай глаза, - просит, почти умоляет, - Ты же почти дошёл. - Серёж, я больше не могу, - хрипит, медленно открывая глаза и всматриваясь в такие любимые, родные, знакомые черты лица. Ему хочется разрыдаться. Вот так постыдно, совсем не по-мужски, просто рухнуть в нежные руки и рыдать. - Можешь, Олеж. Можешь, ты из пекла выбирался! - У меня, скорее всего, сломаны рёбра, разодрана нога, меня контузило, нет ни воды, ни еды, - губы снова складываются в улыбку, он осознает свое положение. Только не уверен, что по-настоящему озвучивает это вслух. Наверное, посмотри на него кто со стороны, увидел бы мертвеца, дергающего губами из-за мышечного спазма, - Я не знаю куда идти. И, в конце концов, я вижу тебя. Серёжа молчит, продолжает поглаживать своего волка по волосам, по лбу, спускается к обгоревшим щекам. Олег тихонечко скулит. - Знаешь. Ты видел карты. - Не запомнил. - Олег, ты, вслепую на незнакомой местности, можешь построить маршрут и следовать ему. Начни думать. Вспоминай, - тонкий палец грубо тыкает его в лоб, заставляя поднять голову и задуматься. Волков старается отвлечься от того, что медленно мучительно помирает. Начинает водить пальцем по песку, вспоминая где база, что было рядом, где находились выходы и в какой он сунулся. Напрягает больную голову, зажмуривается. Он двигался одним путём. - Запад. Всё время на запад… - Там есть главная дорога, - напоминает галлюцинация. До чего дожил. - А если я ошибся? - Есть идея получше? – рыжик хлопает глазами, медленно встает, выпрямляется. И этот жест заставляет Волкова, цепляясь за выступы порушенной колонны, медленно подняться следом, - Только представь, достояние античности. Олег смотрит на колонну, которую рассматривает Сергей, а потом понимает, что тот исчезает. Волков зажмуривается и начинает свой путь дальше, точно прямо, вроде как на запад. Весь остаток пути напоминает какую-то дикую конвульсию. Тело работает сверх своих сил, заставляя идти, не останавливаться. Дальше. В известность, которую он сам себе вообразил. Но у Волкова появляется мотивация – впереди постоянно мельтешит силуэт Серёжи. Олегу жаль, что тот обрезал свои волосы, они по-прежнему ярко-рыжие, красивые, наверное, мягкие. Но, когда были длинные, Волков любил заплетать хвостики, косички, а ещё любил доставать Сергея, пока тот лёжа на диване что-нибудь читал. Олег ложился рядом, игрался с кончиками волос, иногда хватал губами, потом зубами. А следом прилетало книжкой по макушке с просьбой прекратить дурачиться. Впереди Серёжа, а за спиной птица. Гриф увязался за ним надоедливой скотиной, то кружится прямо над головой, то приземляется и начинает бежать, спешно передвигая лапками. Что из этого больше мотивирует, Волков сам не знает. Поднявшись на очередную дюну, Олег замер. Внизу дорога. Не такая, как современное шоссе, но дорога, а неподалеку виднеется блокпост. Машина. Волков видит машину и замирает. Тёмно-зелёный джип несётся, оставляя за собой шлейф из пыли. А потом резко тормозит. Волков всматривается, не в силах больше пошевелиться. - Волк! – истошный вопль Шуры. Губы Олега вздрагивают в искренней улыбке, - Волк! Волк, мать твою! - Ну вот, всё ты можешь, Волче, - Серёжа стоит рядом, смотрит вместе с Волковым, как из машины несётся Шура, прихватив с собой воду и продолжая вопить, но уже кому-то за спиной. Там Свят, очевидно, с медбратом. А за рулем сидит кто-то белобрысый. Кто-то такой знакомый, с татуировкой на шее, гоняющий зубочистку во рту. Олег переглядывается с Серёжей. - Я жду тебя дома, - Разумовский улыбается и растворяется в розовом свете закатного солнца. Шура карабкается по дюне, размахивает руками. Тело вдруг становится слабым, пропуская крупную дрожь по мышцам и вдоль позвоночника. Ноги непроизвольно подкашиваются, Волков падает на колени в горячий песок. Сознание становится таким же утекающим, слабым. Боль резко покидает тело, все звуки пропадают. Потом он узнает от того же Шуры и Свята, что они получили сигнал рации, узнали его голос, который по ошибке приняли за очередного «мертвеца», узнали о пропаже отряда и бросились по горячим следам. Там был и Мигель, и Максим. От рации искали дальше, запросили у союзных баз помощи, а на одной из них оказался Вадик, который зная повадки Волкова вплоть до его игр с техникой, всё время был у монитора и поддерживал связь с другими базами. Вместе с Вадимом же словили следующий сигнал и сразу поняли, что к чему. Первый залп как раз полетел от его заказчиков. Сложнее оказалось проследить дальнейший маршрут Олега, но тут и вовсе чудо – гриф. Как увидели, сразу поняли, что Волка их караулит. Вернее, понял, как раз Вадим. Волче везучий до ужаса. Но всё это он узнает потом, когда начнёт приходить в себя, восстанавливаться. Всё это потом. Сейчас его сознание будто бы кутают в тёплое одеяло, перенося куда-то далеко, подальше от боли, от добровольно выбранной войны, от горячей Сирии и мстительного солнца. Всего этого не было в питерской однушке. Серёжа тогда разболелся и вот, впервые за неделю, оклемался. Начало февраля. Он сидел, укутавшись в потёртый зелёный синтетический плед, сидел на табуретке, забравшись на неё с ногами и прислонившись плечом к стене, а в руках держал кружку чая с малиновым вареньем. Волков специально раскошелился, подзаработал, нашёл и купил, зная, как Серёжа любит сладкое. А тут и сладкое, и полезное. На столе вдоль стеночки стояли пачка «Терафлю», аскорбинка и валялись пару гемтогенок. Волосы у Разумовского были собраны в нелепый хвостик, глаза и кончик носа покраснели. Он смотрел на своего Олежу, а тот сидел на подоконнике, в домашних серых штанах, растянутой и заношенной до дыр футболке Арии, волосы только начали отрастать после армии и смешно топорщились, на шее болтался кулон в форме клыка. Задрав одну ногу на батарею, Волков перебирал струны гитары и тихо напевал: - И есть чем платить, но я не хочу победы любой ценой, - тихие переборы, тихий голос, чтобы у Серого снова не разболелась голова. Рыжий не любил эти песни, его больше тянуло к чему-то попсовому, забугорному, но ему всегда нравилось слушать Олега. А Олег любил петь для Серёжи, - Я никому не хочу ставить ногу на грудь… Серёжа улыбался, робко и смущенно. Головой прислонился к стене, словно позабыв о чае. Тихонько закашлял. - Ты как? – Олег прервался. Собственная поясница порядком замёрзла. Старые деревянные окна не сдерживали лютые морозы, приходилось утеплять ватой и проклеивать малярным скотчем, но подоконник всё равно оставался холодным, а на стёклах появлялись ледяные узоры. - Лучше, - прохрипел Серёжа, - Спой ещё… - Эту, или другую? – смущение коснулось щёк и ушей Олега. - Эту же. Волков вновь тихо заиграл, широко улыбаясь и не отрывая взгляда от своего Серёжи. За окном шёл снег, валил мелкими снежинками, медленно и лениво. Детвора носилась по двору, ведь в школах отменили занятия из-за морозов. Над Санкт-Петербургом нависло серое небо, сквозь которое никак не могло пробить свои лучи сонное солнце. А Олег играл. Играл только для одного своего слушателя, грея ногу на старой чугунной батареи. И просил об одном – пожелать ему удачи в бою, всего лишь пожелать удачи. И всё снова хорошо.