Часть 1. Голоса мертвецов

В госпитале прохладно. Слегка гудит кондиционер у входа в палату. Плитка на полу серо-жёлтая, возможно, когда-то была белая, но время не щадит никого. Вот швы грязноватые. Впрочем, нет грибка – уже хорошо. Стены тоже светлые, крашеный бетон местами треснутый и крошится. Зато кровати относительно новые, матрасы немного жестковатые. Белье свежее, чистенькое. Кто-то в этой тишине, где слышно только дыхание друг друга, за натянутой простыней, в другой части палаты, тихонько стонет, зовёт кого-то на незнакомом языке. Умирает, бедняга. Вадим отрывает взгляд от простыни, смотрит на Волкова. Тот уже приходил в себя, просто не было времени заглянуть. Да и Вадик понимает, что Олег не будет ему рад. Голова у Волкова стянута бинтами, как и нога, и спина, где-то небольшими такими припарками скрыты мелкие шовчики. Грудь у Олега медленно вздымается, ресницы временами вздрагивают – что-то снится. Когда его только дотащили, то еле справились, стонал весь, рычал, дёргался, не в себе был, наверное, даже не вспомнит. Вадим держал его, держал голову, потом руки, помогал вколоть что-то, чтобы отрубился, и врачи могли заняться им. Потом не было времени проведать. Или не было желания. Вадик врёт себе. Постыдно и ужасно. Сейчас, сидя здесь на маленьком стульчике, наклонившись вперёд и сомкнув пальцы в замок, понимает, что боялся увидеть такую же натянутую простынь и услышать предсмертные хрипы. Вадим долго думал обо всём, с ужасом осознавая, что привязался к глупому Поварёшкину, как не должен был. Это почти смешно. Они наёмники, которые подписали контракт не ради поиска друзей и родственных душ среди таких же контрактников. Они здесь, чтобы заработать денег, самореализоваться вот таким образом, через войну, через боевые действия в горячих точках. Здесь не может быть чести, морали, правды и неправды. Подсев тогда в автобусе, Вадим хотел повеселиться, познакомиться с кем-то новеньким, вот таким серьёзным, взъерошенным. Маленький волчонок сидел и всё хотел казаться крутым. - Крутой, - горький смешок срывается с губ бесконтрольно. Вадик опускает голову, смотрит на носки коричневых сапог, думает. Высокие моральные принципы никогда не были частью его взглядов, но сейчас почему-то гадко от себя же самого. Деньги залечат. Должны. Всегда выручали, всегда помогали забыться. И только стоит поднять взгляд, как упирается в измученного Олега. Он же мог умереть. Однозначно мог. Вот эти сильные руки могли усохнуть и сгнить под палящим солнцем пустыни. Голос мог бы больше не шуршать низким приятным и хриплым тембром где-то рядом с ухом. И волчий взгляд мог бы угаснуть навсегда, застыв мукой боли и сломленностью, покрыться тонкой дымкой, забиться песком. Вадим двигается ближе, на его лице впервые столько видимого и искреннего сочувствия, сожаления о собственном выборе… вина. Это чувство давно перестало терзать его, где-то ещё с подросткового возраста, а сейчас неприятно душит. Тот сигнал – правда же, будто привет с другого света. Волков, Волков, чёртов безрассудный гений, вызывающий огонь на себя и выбирающийся из Ада живым, а не бесплотным духом. Тянет руку к пальцам Олега, касается их осторожно, они у него всегда горячие, а тут слегка прохладные. Подушечки такие грубые, шершавые, на запястьях видны корочки – нежная кожа и там станет грубой. Вадик не устаёт гонять одну мысль за другой. Забрать бы Олега с собой, предложить работать в паре. Они ведь всегда хорошо справлялись. Только у Олега есть принципы даже для такой работы. У Вадика их нет. И как тут спокойно оставлять прирученного щенка? Волков бы такое сравнение не оценил, да и присутствие рядом старого приятеля – предателя тоже. Они ведь подружились. По-настоящему. Вот это страшно. Неприятный ком давит в горле, не вызывая слащавого притока слёз, но отзываясь тошнотой и кисло-горьким привкусом на корне языка. Какое бы решение он не принял, а заставить Олега не сможет. Самое неприятное, что Олегу есть куда и к кому возвращаться, его парень там сверкает во всей красе, а Вадиму нет. А такие как Волков всегда возвращаются. Такие как он – псины до мозга костей, им бесполезно вдалбливать что-то обратное, они будут верны одному единственному человеку, себя выдрессируют, кожу сдерут, но сделают всё ради одного какого-то идиота. Это бесит. Разве Сергей Разумовский может оценить весь талант Олега? Да тот поди даже не догадывается насколько хорош Волков, и отвернётся, когда узнает, сколько дел наворотил его верный пёс. И оклематься Олег не сможет, на жизнь будет смотреть иначе, вздрагивать по ночам, спать с ножом под подушкой – и никому не будет нужен проблемный наёмник, Вадим знает, проходил. - Больно же будет, Поварёшкин, а? – снова хрипит. Нужно уходить. Пальцы проскальзывают дальше, касаются раскрытой слабой ладони, под кожей ощущаются неровности сухожилий. Эти руки такие красивые, когда держат оружие; красивые, когда Волков медленно, смочив языком подушечки, перелистывает страницы книги, которую дал ему почитать Вадим. Особенно завораживал его вид в шортах и майке, с задранной ногой, развалившегося при этом на кровати Вадика в его кимбе. Будучи нарциссом с садистическими наклонностями, Вадим не мог даже подумать, что кто-то способен вызвать в нём симпатию, а то, что он сам, когда-то сможет подметить чью-то привлекательность, казалось и вовсе невозможным. Все эти лапания в душе, похабные шутки, попытки шутливо заломить Олега в драке – демонстрация интереса, шуточное соревнование за право быть лучшим и иметь власть над другим. Вадик не хочет обжигаться. - Вас ищут, - оповещает медбрат, заходя в палату, даже не смотря на Вадима, проходит сразу к пациенту, скрытому за простыней. Наёмник выпячивает губы, потом поджимает их и кивает самому себе. Вот и решилось всё, долго думать не пришлось. Поднимается со стула, наклоняется над Олегом, что всё ещё спит глубоким сном. Здорово же его накачали. Медленно склоняется и целует в макушку, не скрытую бинтами. Жёсткие волосы приятно колются, а ещё пахнут совсем не санитарной частью базы – скорее мылом, чем-то ещё своим, немного потом. Вадик выпрямляется, приглаживает тёмный ворох. - До встречи, Олеж, - тихонечко шепчет с горькой усмешкой, уверенный, что они обязательно ещё встретятся, причём не так важно в роли кого – союзников или врагов, важно, что встретятся, надо только подождать. Хочется сделать ещё что-то хорошее для Олега, но и это подождёт. Пока между ними повисает недосказанность. В это же время за простыней слышится бормотание, предсмертный мучительный стон, напоминающий завывание, и наступает скорбная тишина. Вадим уходит, давя в себя остатки привязанности и жалости. А его фигуру провожает взглядом пара серых глаз.