Часть 1. Голоса мертвецов

Есть что-то такое странное в том, что Вадим стоит недалеко от глиняных старых строений небольшого поселения, разрушенного временем и войной, опирается спиной об одну такую стену порушенного дома, думает о вековой истории, курит, смотрит на чистое звёздное небо, а ему отсасывает мужик в платье и в платке, скрывающий лицо. Странно и абсурдно, в этой ситуации, всё. Потому что в голове вертятся аж целых три мысли: какая же всё-таки богатая история у этой местности, где успел побывать даже Александр Македонский, долгое время правил диадох Селевкид, а потом дальше правление передавалось его потомкам; думает об Олеге, который сейчас или дежурит, или дрыхнет в их лагере неподалеку, оборудованный в полуразрушенной заброшке. Ещё думает, какого вообще хуя происходит? Снизу доносится невыразительное чавканье. Член погружается в горячую мокрую полость рта, но какого-то удовольствия или отвращения это не приносит. Вообще ничего. Решение самоудовлетвориться подобным рисковым способом, появилось практически сразу, как только их общий сослуживец рассказал о местном бизнесе. Заказываешь у садыка шармутку, платишь, а потом оказывается, что это даже не женщина, а может даже и не молодой пацанчик, решивший подзаработать. Вообще, как-то дед беззубый приехал удовлетворять этого самого служаку. Вадиму стало просто интересно, что вообще толкает людей на подобное и, что должен чувак испытывать в процессе, если уж решился? Вадим вообще многое делает из простого интереса. Внутренняя пустота, собственное желание узнать природу человека с разных сторон заставляет идти на странные, но вполне себе обдуманные поступки. И вот, решился, когда смотреть на Олега стало почти невозможно. Заказал. Привезли кого-то в женской одежде, лица не видно. Даже появилась надежда на что-то большее, как минимум, на женскую ласку. Он не видел лица, трогать запрещалось, раздевать тоже, просить что-то большее кроме отсоса – вообще преступление. И вот, по почти беззубому рту, тонким губам и зудящему покалыванию жёстких волос, Вадик понял, что перед ним абсолютно точно не женщина. Возможно, даже кто-то из их проводников. Настроение моментально испортилось, поэтому он закурил, позволяя человеку делать свою работу. Денег жалко. Обмену и возврату не подлежит, поэтому приходится терпеть. Мысли продолжают крутиться вокруг Волкова. Вадим в душе не ебёт, чего ему так всрался этот щенок со своими выразительными глазами, взъерошенными тёмными волосами и притуплённым чувством юмора. Тогда, на вокзале, Вадик, наблюдая со стороны за Олегом и его рыжим чудом, прям почувствовал вагон страданий, комплексов и травм. Внутри аж всё свело от предвкушения. Как голодный хищник, почуявший запах свежей крови, стал следовать за Волковым по пятам. С каждым днём хотелось подмять его под себя, оголить для себя Олега до сплетения оголённых нервов, посмотреть, что ещё есть в нём такого интересного. Подобная одержимость не свойственна Вадиму. Обычно он балансирует на грани своих чувств, а здесь… Казалось, что он ведёт дебилоида на поводке. А этот оказался проворным и хитрым Мальцом, только ведь зло всё равно побеждает. Оно сожрёт даже его. А ведь сначала, грешным делом, подумал, что влюбился – испытал то, что испытывают обычные нормальные люди. Вот это тёплое чувство, бабочки внизу живота – хуйня какая-то, которой страдает тот же Олег. Вадик пытался в своей жизни поймать суку-любовь за хвост, даже женился по молодости и из интереса. Хорошая девушка была. Крепкая. Вздорная. Но даже на её бёдра так не облизывался Вадим, как на мужские мощные ноги Олега Волкова. Дело даже не в сексуальном влечении, от него избавиться можно суровой дрочкой на сухую ладонь, или ожиданием, пока член внизу домусолит бородатая баба. Головка то тычется в жёсткое нёбо, но оказывается облизана шустрым гибким языком. - В сию ночь душу твою могут взять у тебя, - задумчиво проговаривает, пустым взглядом смотря совершенно в никуда. Снизу раздаётся вопросительное мычание. Лёгкая вибрация заставляет член чуть дёрнуться. Сигарета заканчивается. А по ощущениям, будто не курил. Вадим перехватывает фильтр зубами, широкие мозолистые ладони опускает на голову скрытую платком, крепко держит и начинает двигать бёдрами. Агрессивно, вдалбливается в горло. Из-под полуприкрытых глаз наблюдает за звёздами и как их свет рассеивается через светлые ресницы. Внизу нечленораздельное бульканье, барахтанье. Мычание лишь стимулирует и подталкивают продолжать. Чужие костлявые руки пытаются лупить по напряжённым ногам. Рот голый и это почти смешит, даже не цапнуть же. Вадим сжимает зубами фильтр, сжёвывая так, что тот пропитывается слюной. Дым пощипывает глаза. Вадик трахает, думая о том, что здесь мог бы быть Волков, что это мог он бы стоять на коленях. Потом бы плевался, может, вырвало бы прямо на брюки мужчины. А потом обязательно хрипел ещё несколько дней, стыдливо бы прятал глаза. Большие печальные глаза, из-за которых Вадим не может сделать ему больно. Столько лет он вращался среди этого отребья, называемое «человек разумный дважды». Начиная с детского сада пробовал себя, находясь в разных группах – те, кто делится игрушками безвозмездно, и те, кто отбирает последнее, а потом наблюдает, как другой плачет. Позже он метался между сообществами, успев побывать и ботаном, и хулиганом, и среди неформальной тусовки, и среди скинов, нациков. Вадим был верным мужем, а потом начал изменять. Был женат, а теперь разведён. Он трахался в подворотнях, рядом с мусорным баком, вдыхая запах гнили, разложений, пока мимо пробегала крыска. Он также трахался в номере дорогущего отеля, отдав свои последние деньги. Вадик делал добро и делал зло. Он был со всеми этими людьми, и при этом не с ними, словно человек совершенно другого сорта. И вот, теперь он в новой группе людей, которые кончают в рот сирийцу в платье. Выходит даже как-то неприятно. За разрядкой не следует ожидаемого удовлетворения. Вадим отпускает голову, дёргающегося челика, даже помогает ему, грубо отпихивает от себя. Не смотрит. Звуки рвоты, потуги, мужик всё сплёвывает на землю, попутно начинает хрипло и шепеляво ругаться на своем языке. Вадику похуй до того, что ещё бы добавил пинка знатного, чтобы при клиенте не выражался. И мужскую морду эта «шармутка» уже больше не прячет. Харя красная. Глаза бешеные. Точный возраст даже не сказать, что между двадцатью и шестидесятью. Из-за угла откуда-то выскакивает садык, начиная причитать, пока Вадим член обратно в трусы заправляет и брюки застёгивает. - Заплатил? – спрашивает чисто на русском, зная, что его поймут. Садык сразу замолкает, - Вот и не пизди. Уходит, продолжая в углу рта зажимать сигарету. О ней вспоминает лишь в тот момент, когда, делая пару шагов в сторону лагеря, замечает мужскую фигуру. Тонкий сигаретный дым поднимается вверх, а маленький огонёк мелькает при затяжке. Дежурный замечает Вадима, а Вадим узнаёт в нём Олега. Тот стоит, зубоскалит, будто всё прекрасно понимает. Становится до того тошно и погано, что хочется прописать тому между глаз, чтобы не лыбился. Сплёвывает свой окурок на землю, притаптывает ботинком и с безмятежным видом шагает к Олегу. - Ты же бросаешь, - действует на опережение. Волков лениво моргает, щурит серые глазища и слегка задирает голову. - Ты тоже, - переводит стрелки и этому рад. Действительно, идея бросить курить принадлежит Вадиму, но постоянно кто-то из них срывается, - К тому же, день дерьмо, ещё и дежурить. Так хоть не усну. - Ясно, - дальше разговаривать не планирует, и уж тем более не хочет давать поводов для очередных подколов. Сейчас отодвинет в сторону плотный край ткани, что служит импровизированной двери, зайдёт внутрь, выпьет немного воды и ляжет спать. - Может постоишь со мной немного? – просьба такая неожиданная, что Вадик не успевает замаскировать своё удивление. - Нахуя? – вопрос выходит резкий, неприятный, после такого любой нормальный человек не станет настаивать, но ведь Олег не такой. - Да чет тоскливо… - Ну хуй знает, иди мамке в юбку поплачь, - теперь его очередь зубоскалить. Олег же вздрагивает, хмурится, пальцами зажимает фильтр и смотрит косо, как-то обиженно. Он не любит таких шуток. А ещё не любит грубость – это Вадим тоже опытным путём выяснил. Зато почти на глазах млеет, если его совсем немного похвалить, ну там, бросить что-то вроде «молодчик», или «так держать», или «красавчик». В общем, парень молодой и любит понежнее, тут всё понятно. Вадик смотрит перед собой, думает о манящей спальной подстилке, о приглушённом свете, о тихом радио, которое Шура никак блять не выключит. Нравится ему бубнёж над ухом и шорох, когда начинается обстрел. В итоге опускает полог и делает пару шагов в сторону, присаживаясь на ошмётки некогда, стоящей здесь стены. Взгляд цепляется за фигуру Олега, считывает его настроение, напряжение в ногах, руках, в спине. - Небо красивое, - Вадик наверх смотрит, решает так и быть первым заговорить, раз уж успел нахамить. - И поразительно тихое, - соглашается Олег. Не обижается. Привык. Вот, если бы Вадим ушёл, то точно бы надулся. Добрая душа, а вся уже пачканая-перепачканная, - И чистое. В Питере только за городом можно такое увидеть. - Да почти в любом городе хер, чё увидишь. Выхлопы и всё такое, - жмёт плечами, - Но да, я, когда впервые такое небо увидел, то подзавис, - Вадим и правда испытывает какое-то умиротворение, когда видит эту россыпь сверкающих звёзд. Вот будто можно потянуться рукой и коснуться их, почувствовать, обжечься. А снизу стелются песчаные дюны, обрывы, карьеры, города и деревни, редкие заросли. Такая первобытность. - Ценитель красоты? – хмыкает, сверкая глазами в сторону завалины, откуда выходил Вадим. - Истории, - подкол игнорирует, любуется, чувствуя, как раздражительность почти сходит на нет. Может из-за разрядки, может из-за наконец-то выкуренной сигареты, а может просто из-за всего и сразу. Может, потому что с Олегом хочется разговаривать. Вадим себя на этом поймал ещё там, когда были в России, в пункте ожидания. Волков умеет слушать, - Вот мы тут с тобой сейчас, а когда-то под этим же небом шастал Македонский и сотня других правителей. Жили другие люди, строились и разрушались города. - Ну, не только здесь же… - Бля, Поварёшкин, я тебе конкретно про эту страну говорю, про это небо и звёзды, - снова закипает, хмурится, смотрит на Волкова, который так нагло перебил его размышления. Возможно поспешил с выводами о благодарном слушателе. Олег замолкает стыдливо, докуривает и тушит сигарету, но не уходит, сам не прогоняет. Руки на груди скрещивает, так смешно губы поджимает и взгляды бросает из-под бровей, приподнятых домиком. - Сорян, я думал, что в общей картине, - ёжится под натиском прохладного ночного ветерка. - Боюсь, что общую картину тебе с твоими мозгами не осилить, - снова огрызается, сам за собой, не замечая это жгучее желание вывести Волкова на эмоции. А тот стойко держится, чувствуя усталость Вадима и откровенную заёбанность. - Так объясни. - Че тебе объяснять? Пыль мы. Годы идут, люди рождаются и мрут, всё вот это. Эпохи сменяются, а звёзды… ну, видят и живут явно дольше нашего. Есть вот что-то такое почти вечное, - голос внезапно вздрагивает. Так всегда бывает, когда даже Вадим, возомнивший себя пупом Земли, вдруг понимает – он такое же «ничто» во всём этом бесконечном цикле жизни. Всё его стремление понять и жизнь, и смерть, и мораль, и её отсутствие – всё глупое битье башки о стену. Хочется думать, что он эту стену пробить способен, для того, чтобы заглянуть за грань. Это Вадим способен разглядывать людей, как ебучих муравьев под лупой, а потом этой же лупой направлять солнечные лучи на толстые жопки и наблюдать, как они вспыхивают. Олег смотрит косо, но без насмешки и осуждения. Вероятно, чувствует внутреннее смятение Вадика, которому такое попросту несвойственно. Он, в принципе, не испытывает ничего к людям, кроме любопытства, успешно мимикрируя под ячейку общества, в которой оказывается. И всё же иногда, происходит сбой. Сейчас это совершенно некстати, сбивает с толку и заставляет искать обходные пути. Волков подходит ближе, шаркая грубыми ботинками, а потом усаживается рядом, поднимает чистейшие серые глаза, обрамлённые чёрными ресницами, прямо к небу. Пытается понять. Это почти забавно. Олег, как щенок, бегает за большой псиной и повторяет. Что-то получается, а что-то нет, тогда делает какие-то свои выводы, поступает в следующий раз иначе. За ним интересно наблюдать, интересно направлять, видеть печаль, злость, потом щенячью радость. Волков отчаянно не хочет быть один – он совершает ошибку любого новичка, пытаясь привязаться к отряду, к ребятам, ищет друзей, семью, готов делиться сокровенным. А потом его размажет. Вадик хочет быть тем, кто уничтожит всю эту романтику. «Запахло пафосом. Фу, блять», - мелькает поганая мысль в светлой голове. - Не, ну звёзды зачёт, да, - хмыкает Волков. Дурак такой. Вадим цепляется взглядом за юные черты лица, замечает щетину, обгоревшую местами кожу от знойного палящего солнца, потрескавшиеся губы, видит и застывшее на них немое восхищение, - А ты че, правда шлюху оплатил? - А у тебя яйца не гудят? – хмыкает и хлопает грубой ладонью по паху Олега. Тот забавно дёргается, ноги сразу сводит и смотрит хмуро, - Было интересно, вот и запряг нашего товарища. - Я скорее удивлён, что её… или его, сюда притащили. - За деньги чё угодно сделают, - жмёт плечами, - А серьёзно, наши находят способы развлекаться. Что до тебя? - В каком плане? – хмурится, снова вальяжно рассиживается, ноги ставит шире, задевая коленом Вадика. - В прямом, волчонок, - и ещё раз хлопает по ширинке, чтобы своими коленями не пихался. На этот раз Олег перехватывает за запястье и уже сам стремится «нахлопать» Вадику. Взрослые мужики сдержанно гогочут, пытаются не свалиться с разрушенной стены, но в итоге первым валится именно Олег, хватая и Вадима. С глухим звуком и плохо сдерживаемым ржачем, ноги в грубых ботинках оказываются вздёрнуты вверх. - Ну ты мудень, Поварёшкин, - лежать на земле, на мелких коварных камешках и пыли, совершенно точно хуевое решение. Ноги опускаются почти синхронно на камни стены. Стоит повернуть голову, как видит эту счастливую лыбу и дрожащие плечи от смеха. Вадим сам не сдерживает улыбки. - Правда, красиво, - наконец-то выдыхает Олег, прекращая гоготать. Они лежат на прохладной ночной земле, отдыхающая после дневного пекла. Взгляды обоих устремлены на звёзды: Поварёшкин смотрит на небо, а Вадик на Олега. Глупое это чувство, такое едкое, неприятное, когда понимаешь, что можешь сделать нечто, а не делаешь, потому что нельзя. Никакое любопытство здесь победить не может. Оно слабее чувства привязанности, сострадания и понимания. И вся грязь растворяется под взглядом чистейших глаз, полные щенячьего восторга даже после увиденного ужаса. Волков ещё верит в людей. Верит в человечность. Верит ему – Вадиму, которому родная бы мать харкнула в лицо. А Олег верит. Верит, доверяет, спину подставляет, лежит и улыбается как придурок. Щенок, че с него взять? - Эй, вы там как? Порядок? – заспанный и перепуганный голос Шуры доносится из палатки. Заставляет их почти одновременно вздрогнуть. Вадим отворачивается, убирает задумчивость с лица, пялясь теперь в небо без особого интереса и восхищения. Ощущает на себе взгляд Волкова. - Порядок! – рапортует Олег своим низким звучным голосом. Вот и кончилось время баловства. Вадим спускает ноги со стены, переваливается набок, встаёт и принимается отряхиваться. Волков повторяет за ним. - А за это время, - тон внезапно сменяется на строгий, лишённый эмоций, - Наших могли бы перерезать, пока ты тут валяешься, - смотрит на несколько растерянного Олега. Какое же у него глупое выражение лица, когда вот так хлопает ресницами, губы начинает поджимать и слегка сутулится. Хорошо, что хоть слушается, - Возвращайся на пост, Волков. - Так точно, - звучит как-то вяло и неубедительно, но Вадиму, который на этом задании выступает в роли командующего отрядом, не до этого. Волков возвращается ко входу в их скромное убежище, достаёт пачку сигарет. Так забавно хмурит тёмные брови. Вадик, не церемонясь, отбирает пачку. - Мы бросаем это дело, - это пресловутое «мы» режет ухо не только ему, но и Олегу. И всё же, Вадим забирает сигареты с собой. Проходит внутрь, оставляя Волкова дежурить в одиночку. Шура не спит, трёт глаза, смотрит со своего спального места на мужчину, а рядом тихо шуршит небольшое радио. - Точно порядок? – спрашивает шёпотом, чтобы других не тревожить. - Вырубай свою шарманку, - вместо ответа грубо приказывает Вадим. Проходит к дальнему облюбованному местечку, куда не достаёт приглушенный жёлтый свет переносной лампы. Мужчина бросает на каменный пол сигареты, снимает сапоги, уже порядком грязные носки, которые надо бы с утра заменить на чистые. Из своего рюкзака, достаёт бутылку воды, делает пару глотков, возвращает её обратно и забирается в спальник. Радио стихает. Тихий шорох Шуры, что устраивается удобнее. Остальные четыре человека спят почти бесшумно, либо же просто погружены в дрёму, оставаясь всё время в полной готовности вскочить и принять бой, или бежать на крайний случай. Вадим прислушивается к тишине, наполненной мелкими шорохами, шелестами, дыханием. Всё это несколько умиротворяет и заставляет поддаться общей атмосфере, медленно, лениво прикрыть глаза. Пора со всем этим заканчивать. Потому что такая привязанность никогда не заканчивается чем-то хорошим. Одному из них придётся столкнуть другого в пекло. И, если честно, Вадиму чувство падения никогда не нравилось.