The Boy Who Died and Lived Again

Последним, что Гарри почувствовал после грубого удара мясистого кулака дяди Вернона, был омерзительный хруст костей. Влажный кашель сотрясал его грудь, каждый выдох был болезненным напоминанием о годах пренебрежения и откровенного насилия, перенесённым его телом. Мир поплыл в размытой дымке из боли, яркие обои в цветочек в чулане под лестницей были его последним, нежеланным видом. На краю поля его зрения расцвела темнота — успокаивающий бархат, обещающий положить конец его непрекращающейся боли. И тогда... ничего. Или так казалось. Это была пустота, безмолвное пространство, где чувства перестали существовать. Ни боли, ни страха, ни насмешливого лица Дадли или визгливого голоса тети Петуньи. Только их отсутствие, мирное забвение, которое впервые за ничтожные одиннадцать лет жизни Гарри почувствовал благословением. Но в жилах текла древняя кровь Певереллов, их родословная переплеталась с самой магией и завесой между мирами. Смерть для Певереллов — не всегда конечный пункт назначения. Вспышка. Искра в пустоте. Это было не тепло, а что-то более холодное, что-то древнее и звучное. Оно потянуло остатки души Гарри, как нежный, но настойчивый зов. Воспоминания, не его собственные, а отголоски силы и господства, доносились шёпотом из небытия. Запах вспаханной земли, холод безлунной ночи, гул магии, управляющей самой сутью жизни и смерти, — эти ощущения, чужие, но в то же время странно знакомые, начали объединяться вокруг разрозненных кусочков его существа. Его звали обратно. Не любовью, не отчаянной мольбой, а чем-то первородным, чем-то, что узнало непередаваемую особенность его рода. Пелена рассеялась, мерцающая завеса расступилась, открывая мир, всë ещë скрытый в тени. И из этого пограничного пространства Гарри Поттер был... возвращён. Первым ощущением был холод. Не едкий холодок зимней ночи, а глубокий, пронизывающий до костей холод, который, казалось, исходил изнутри. Его конечности ощущались тяжёлыми, непослушными. Он попытался открыть глаза, и это усилие показалось ему непосильным, словно он старался раздвинуть гранитные плиты. Когда его веки, наконец, вздрогнули и открылись, мир превратился в искажённое пятно приглушённых цветов. Он лежал на холодном, сыром полу чулана, в воздухе витал знакомый запах пыли и плесени. Но что-то изменилось. Сам воздух казался... более плотным, заряженным энергией, которую он не мог до конца распознать. Когда его зрение обострилось, реальность окружающего мира обрушилась на него. Облупившаяся краска, паутина, прилипшая к углам, едва различимые очертания его скудных пожиток — всë было таким же, но безвозвратно изменившимся. Он всë ещë был здесь. Но он не был собой. Он вспомнил сокрушительный удар, угасающий свет... он должен был уйти. Рука, бледная и странно прозрачная, поднялась перед его глазами. Это была его рука, но... не совсем. Кожа имела слабый, почти перламутровый оттенок, и по его пальцам пробежала лёгкая дрожь. Он согнул их, и тело пронзило нечто, похожее на удивление. Он был... цел. Затем пришло чувство — грубая, неукротимая сила, пульсирующая под его кожей, мрачная симфония, резонирующая с самим его существом. Это была холодная, голодная магия, резко контрастирующая со слабыми, колеблющимися вспышками, которые он иногда ощущал ранее. Это было иначе. Это было могущественное. Это принадлежало ему. И с новоприобретённой силой пришло осознание, леденящее душу понимание того, что сейчас случилось. Певереллы. Он случайно услышал приглушённый злобный шепот тёти Петуньи о его «уродливом» происхождении, о «неестественной» крови в его венах. Он не понимал тогда, но сейчас... сейчас он ощущал отголоски Древнего Рода, шепот смерти и господства, который проникал в самую его душу. Он был некромантом. Прирождённым обладателем магии жизни и смерти. Осознание не было пугающим, оно было... волнующим. Тёмное, извращённое чувство удовлетворения расцвело в его груди, такое чуждое, но в то же время принадлежавшее ему. Оно ощущалось правильным. Волна тошноты захлестнула его, но не от боли, а от абсолютной силы, текущей по его венам. Он должен понять еë, научиться контролировать. Он заставил себя подняться, его конечности затекли и протестовали, но слабости, которой он ожидал, не было. Вместо этого была непривычная гибкость, холодное могущество, противоречащее его хрупкому телосложению. Он, спотыкаясь, выбрался из чулана, и петли протестующе заскрипели. Тишина в доме была тяжёлой, гнетущей, обычно предшествующей очередной вспышке жестокости Дурслей. Но сегодня всë ощущалось иначе. Это было... предвкушение. Он нашел их в гостиной. Вернон, развалившись в кресле, громко храпел, а на его внушительном животе покоилась тарелка с недоеденным пудингом тёти Петуньи. Петунья неподвижно сидела на краешке дивана, еë худое лицо было бледным и осунувшимся, а широко раскрытые глаза расфокусированными. Дадли не было видно, вероятно, он пожирал сладости в своей огромной спальне. Холодная ярость ощущалась медленно тлеющим угольком, который потухал на протяжении всех этих лет, но теперь вновь разгорелся внутри Гарри. Несправедливость, боль, чистая, неподдельная ненависть, которую они показывали ему на протяжении всей его жизни, — всë это слилось в одно жгучее желание: отомстить. Он сосредоточился на Верноне, источнике всех его страданий. Он ощущал в себе необузданную силу, тёмную волну, готовую вырваться на волю. Он не понимал еë, пока что не понимал — но она направляла его. Он потянулся — не физически, а с помощью новоприобретённой магии — щупальцем холодной энергии, извивающемся в воздухе. Когда невидимое щупальце дотронулось до Вернона, в комнате что-то неуловимо изменилось. Воздух стал холоднее, тени сгустились, и с губ спящего сорвался слабый, почти незаметный вздох. Мгновение спустя Вернон дёрнулся, его дыхание стало мелким и прерывистым. Его кожа, всего несколько мгновений назад раскрасневшаяся от напряжения, гнева и еды, приобрела болезненно-серый оттенок. Гарри почувствовал странное чувство, будто опустошающее, но в то же время наполняющее, словно прилив силы, вливающийся в него. Это не было сознательным действием, пока нет, но магия внутри него распознала жизненную силу, и она... забрала еë часть. Вспышка тревоги проскочила на лице Петуньи, еë рассеянный взгляд внезапно метнулся к Гарри. Еë глаза расширились от ужаса, когда она увидела его бледное лицо, неестественную неподвижность его глаз, почти осязаемую ауру холода вокруг. — Урод... — прошептала она дрожащим голосом. Гарри не ответил. Он переключил своё внимание на Петунью, женщину, которая потворствовала жестокости его кузена и закрывала глаза на его страдания. Тот же магический отросток потянулся к ней, и произошло то же небольшое истощение. Петунья ахнула, схватилась за грудь, еë лицо исказилось в безмолвном крике. Краска схлынула с еë щёк, и она стала похожа на плохо нарисованного призрака. Сила хлынула в Гарри тёмной, опьяняющей волной. Он стал... сильнее. Не физически, но так, что это превзошло ограничения его слабого, измученного тела. Он чувствовал связь с чем-то древним и могущественным, с чем-то, что сплеталось с тьмой, которая всегда таилась внутри него, тьмой, которую он был вынужден подавлять так долго. Маленькая, почти неуловимая улыбка коснулась его губ. Это была улыбка не радости, а зловещего удовлетворения. Это была его сила. Это было его правосудие. Он нашел Дадли в его комнате, окружённого горой выброшенных оберток от конфет и мерцающим светом мультфильма на телевизоре. Дадли, не обращая внимания на неестественный холод, царивший в доме, уплетал шоколадную лягушку. Вид кузена, такого избалованного и беспечного, вызвал иное чувство в Гарри. Не обжигающую ярость, которую он испытывал к взрослым, а холодное, отстранённое веселье. Дадли был карикатурой всего, что Гарри презирал, — обжорливым, жестоким и совершенно лишённым эмпатии. Он направил свою магию на Дадли, щупальце холодной энергии обвило его, словно невидимое покрывало. Дадли вздрогнул, его глаза расширились в замешательстве. Шоколадная лягушка выскользнула из его внезапно онемевших пальцев и упала на пол. Он открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Его лицо начало терять свой обычный румянец, сменявшийся нездоровой бледностью. Гарри смотрел со странным чувством отстранённого любопытства в глазах. Его питала не ярость по отношению к Дадли, а скорее чисто научный интерес к последствиям его новоприобретённой силы. Он не хотел причинять боль так, как Вернон. Речь была о... равновесии. О возвращении того, что было несправедливо отнято. Когда он высасывал часть жизненной силы Дадли, в его голове промелькнула странная мысль. Это не было простой местью. Это было... перераспределение. Они отняли его жизнь, мучительно отрывая кусок за куском. Сейчас, забирая понемногу обратно, он начинал приходить в себя. Когда Дурсли ослабли, а их жизненная сила сократилась, Гарри почувствовал, как на него снизошло странное чувство спокойствия. Обжигающий гнев остыл, сменившись холодным, расчетливым спокойствием. Он оглядел знакомый, ненавистный ему дом, увидев его под другим углом. Это была клетка, место страданий. И он больше не был заключённым. Ему нужно понять свои силы, научиться контролировать их. Ему нужны были знания, те знания, которые Дурсли старательно прятали от него. Хогвартс. Это название эхом отзывалось в его голове, как маяк надежды и таинственности. Он должен был отправиться туда. Он ведь получил письмо, не так ли? Ранее... ранее. Он нашел скомканное письмо, спрятанное в его чулане. Теперь оно казалось ему странно важным, ключом к миру, о котором он мечтал. К миру магии, миру таких же людей, как он. Но он не был таким, как они, верно? Больше нет. Он был чем-то... другим. Чем-то тёмным, чем-то, что связано с самой сутью жизни и смерти. Ему нужно было покинуть это место. Воздух ощущался затхлым, пропитанным страданиями, которые он пережил. Ему нужно найти место, где он сможет учиться, место, где он сможет принять эту новую реальность. В его голове вспыхнула мысль, воспоминание о приглушенном шепоте, который он случайно подслушал. Косая Аллея. Место для волшебников и волшебниц. Место, где он сможет найти ответы. Он оглянулся на неподвижные тела Дурслей. Они не были мертвы, не совсем. Они были... ослаблены. Их жизненная сила незаметно иссякла, оставив их слабыми и вялыми. Подходящее наказание, решил он. Они будут жить, но у них больше никогда не будет сил причинять те страдания, которыми они так наслаждались. С новоприобретённой целью Гарри прошел по дому, бесшумно ступая босыми ногами по потёртому линолеуму. Он собрал свои немногочисленные пожитки: старую одежду Дадли, изодранное одеяло, которое было его единственным утешением, и скомканное письмо из Хогвартса, крепко зажатое в его руке. Дойдя до входной двери, он замер, повинуясь странному порыву. Он вернулся в гостиную, и его взгляд остановился на увядающем растении в горшке на подоконнике. Это было жалкое зрелище, его листья пожелтели и стали ломкими от неухоженности. Он протянул руку, и вспышка его тёмной магии коснулась растения. На этот раз речь шла не о высасывании жизни, а о... связи. Он почувствовал слабое, почти неуловимое гудение увядающей энергии растения, и он сосредоточился не на том, чтобы взять, а на том, чтобы... переместить. От его руки исходило слабое зеленое свечение, окутывающее увядающие листья жутковатым светом. Воздух вокруг растения стал холоднее, и казалось, что по сухим листьям пробежало слабое шуршание. Когда свечение исчезло, растение больше не увядало. Его листья были глубокого, яркого, почти неестественно зелёного цвета. Но в нем чувствовалась неподвижность, отсутствие яркой энергии по-настоящему здорового растения. Оно было живым, но... другим. Его коснулась холодная рука его магии. Странное чувство удовлетворения наполнило Гарри. Он не забрал жизнь, он просто... изменил еë. Он мог управлять этим только таким способом, который только начал понимать. Он вышел на прохладный ночной воздух, тишина Тисовой Улицы резко контрастировала с хаосом эмоций, царившим внутри него. Над головой мерцали звёзды, холодные и отстранённые. У него не было денег, не было идей, как найти Косую Аллею, но впервые за эту жизнь Гарри не чувствовал себя совершенно беспомощным. Теперь у него было что-то. Что-то могущественное. Что-то... тёмное и многообещающее. Когда он уходил от дома номер четыре по Тисовой Улице, его, казалось, окутывал слабый запах вспаханной земли и озона — молчаливое напоминание о мальчике, который умер и был возрождён как что-то... иное. Он чувствовал, что мир вот-вот станет интереснее. И Гарри Поттер, некромант с Тисовой Улицы, был к этому готов. По ощущениям, он шел несколько часов, и свобода чувствовалась непривычно и опьяняюще. Ранний утренний свет начал окрашивать небо в серые и розовые тона, когда он наткнулся на пустынный парк. Его охватило изнеможение, но оно было не таким, к какому он привык. Это была не пронизывающая до костей усталость от переутомления и недоедания, а истощающий эффект от использования новой магии. Он нашел уединённую лавку под большим, жилистым дубом и присел, чувствуя, как кружится голова. Ему нужно было отдохнуть и собраться с силами. Когда он прислонился к грубой коре дерева, его охватило странное ощущение. Он чувствовал слабое биение жизни в древнем дереве, медленный, ровный пульс его существа. Это была жизненная сила иного рода, не как у людей — более приземленная, более... терпеливая. Инстинктивно он потянулся к ней своей магией — не истощить, а связать. Он сосредоточился на медленном, ровном ритме жизни дерева, пытаясь понять эту древнюю энергию. От его руки, лежавшей на коре, исходила лёгкая прохлада, и его охватило странное чувство покоя. Казалось, дерево в своей молчаливой мудрости делилось с ним частичкой своей силы. Он погрузился в беспокойный сон, наполненный странными видениями о кружащих тенях и шепчущих голосах. Когда он наконец проснулся, солнце стояло уже высоко в небе. Он чувствовал себя немного отдохнувшим, а магическая усталость отступила. Ему нужен план. Косая Аллея была точкой назначения, но как еë найти? У него не было денег, и он сомневался, что Дурсли в состоянии куда-либо его отвезти, даже если бы захотели. Он вспомнил отрывки из письма Хогвартса и упоминания о поезде, который отправляется со станции Кингс Кросс в Лондоне. Лондон. Это было начало. Но как добраться до Лондона? Пока он рассматривал варианты, его взгляд упал на маленькую мёртвую птичку, лежащую у подножия дуба. Еë перья были взъерошены, а крошечное тельце оставалось неподвижным. Странное любопытство охватило Гарри. Он высосал жизнь, он незаметно изменил еë, но мог ли он... восстановить еë? Он потянулся к мертвой птичке, щупальце его холодной магии дотянулось до безжизненного тела. Он не пытался вернуть жизненную силу, а скорее сосредоточился на еë отсутствии, пустоте, где когда-то была жизнь. Он почувствовал слабый отклик еë ухода, остаточные следы еë энергии. Он попробовал нечто другое. Вместо того, чтобы истощать, он сосредоточился на жизненной силе вокруг него — вибрирующей энергии живых деревьев, тонком жужжании насекомых в траве. Он попытался извлечь небольшую толику этой энергии, чтобы направить в мёртвую птицу. Это было трудно также, как и пытаться схватить дым. Казалось, его магия по своей сути была направлена на то, чтобы забирать жизнь, а не восполнять. Но он упорствовал, движимый нездоровым любопытством и проблеском чего-то, чему он не мог дать названия. Слабое, почти незаметное подёргивание пробежало по крошечному телу птички. Еë перья, казалось, обрели прежний цвет. Гарри сконцентрировался ещë больше, сосредоточенно нахмурив брови. Ещё одно подергивание. Затем медленное, отрывистое движение головы. Тусклые, безжизненные глаза распахнулись, обнажив мутные, расфокусированные зрачки. Птица была жива уже не так, как раньше. В ней было что-то неподвижное, не хватало яркой искры жизни. Она была... оживлённой. Птица неуклюже поднялась на лапы, еë движения были скованными и неестественными. Она сделала несколько резких прыжков, затем упала, прекратив свои движения. Но она двигалась. Он в некотором смысле вернул еë. Не к жизни, а к еë подобию. Гарри осенила странная мысль. Это... это может быть полезным. Следующие несколько часов он потратил, экспериментируя и практикуясь в контроле над упадком и расцветом жизненной силы. Он обнаружил, что может забирать небольшое количество энергии из живых существ без ощутимого вреда для них, оставляя только небольшую усталость или апатию. Он также может оживлять мёртвых существ, хотя результаты всегда были неуклюжими и временными. День клонился к вечеру, и голод начинал грызть его желудок. У него не было ни еды, ни денег. Ему нужно придумать, как выживать, пока он не окажется на Косой Аллее. Он вспомнил заполненный доверху холодильник Дурслей, горы еды, которую они поглощали, в то время как ему приходилось довольствоваться объедками. Волна негодования окатила его, быстро сменившись холодной, расчетливой мыслью. Они годами лишали его пропитания. Отнять немного в ответ было справедливо, так что он ненадолго вернётся. Под покровом темноты Гарри вернулся на Тисовую Улицу. В доме тихо, а окна непривычно темные. Он осторожно приблизился, его чувства обострились из-за магии. Он почувствовал слабое, вялое биение жизни в доме. Он проскользнул через незапертую заднюю дверь, двигаясь бесшумно и плавно. Воздух внутри ощущался тяжёлым, всë ещë пропитанным остатками его магии. Он прошёл на кухню, осматривая столешницы и переполненный холодильник. Он не возьмет много. Несколько фруктов, буханку хлеба, немного сыра. Ему не требовалось много, чтобы прокормиться. Когда он собирал еду, его взгляд упал на бумажники Дурслей, которые небрежно лежали на кухонном столе. На мгновение он заколебался, но мучительный голод и пугающая перспектива не добраться до Лондона без средств к существованию быстро развеяли сомнения. Он взял несколько бумажек только для того, чтобы стартовать. Когда он вышел из дома, его охватило странное чувство отстранённости. Он словно следил за своими действиями со стороны, бесстрастный наблюдатель за мальчиком, который теперь не был Гарри Поттером. Он добрался до ближайшей станции, украденные деньги прожигали дыру в его кармане. Он купил билет до Лондона, и кондуктор едва взглянул на маленького мальчика, начинающего путешествие в свою новую жизнь.