The Boy Who Died and Lived Again

Первоначальная чуждость Хогвартса превратилась для Гарри в рутину. Он передвигался по лабиринтам коридоров со спокойной уверенностью, его слизеринская мантия стала второй кожей. Он преуспевал в учëбе, его прирождённый талант в магии и знания, собранные по крупицам в библиотеке Блэков, давали ему явное преимущество. Он продолжал развивать дружеские отношения с Драко, Тео, Блейзом и даже с иногда острой на язык Пэнси, находя в их прагматичном принятии чувство общности. Его взаимодействия с Роном и Гермионой оставались предсказуемо неприятными. Рон продолжал обвинять его в предательстве, довольно часто его гадкие слова разносились громким шёпотом по Большому Залу или бормотались себе под нос на смежных уроках. Гермиона хоть и не проявляла открытую враждебность, но относилась к нему со смесью тревоги и неодобрения, её попытки завести с ним серьёзный разговор о Гриффиндоре неизбежно были встречены резкими ответами Гарри и подчëркнутым безразличием. В один особенно унылый день, после довольно содержательного урока зелий, на котором Гарри в очередной раз исправлял ошибки в технике Гермионы (чем заслужил редкий одобрительный кивок Снейпа), профессор зельеварения вызвал его к себе в кабинет. Кабинет Снейпа — это тускло освещëнное помещение размером с пещеру, занаполненное бурлящими котлами, полками, уставленными абсурдными ингредиентами, и пропитанное запахом странных настоев. Гарри вошёл с настороженным любопытством, осматривая тревожную, но странно знакомую обстановку. — Поттер-Блэк, — сказал Снейп низким, протяжным голосом и жестом указал на стул прямо напротив его стола. — Присаживайтесь. Гарри повиновался, не сводя бледных глаз с профессора зельеварения. Выражение лица Снейпа было непроницаемым, словно маска тщательно контролируемого безразличия. — Ваши способности к зельеварению... заслуживают внимания, — начал Снейп, его взгляд оставался непоколебимым. — Они напоминают мне... вашу мать. Гарри почувствовал вспышку удивления. Это был первый раз, когда профессор упомянул его родителей в личной беседе. — Вы знали мою мать? — спросил он тихим голосом. — Лили Эванс была... блестящей волшебницей, — в тёмных глазах Снейпа промелькнула тень. — Исключительно одарённой в зельеварении. Мы были... друзьями. До Хогвартса и в первые годы нашего пребывания тут. Гарри молча впитывал эту информацию, и к раздробленному образу его матери, который у него сложился, добавился новый запутанный фрагмент. Снейп дружил с Лили? Это было неожиданным откровением. — Её более поздняя дружба... с Поттером и его... приятелями... испортила наши взаимоотношения, — продолжил Снейп, и в его голосе прозвучала горечь, которую Гарри не смог до конца расшифровать. — Мародëры. Он выплюнул это название с явным отвращением. — Группа заносчивых, нарушающих правила хулиганов, которым доставляло особенное удовольствие издеваться над теми, кого они считали ниже себя, — его взгляд заострился, остановившись на Гарри. — Ваш отец был особенно отъявленным преступником. — Я мало что знаю о своих родителях, кроме того, о чëм мне рассказывали, — Гарри, не поколебавшись, встретил взгляд Снейпа. — Но я нахожу... интересным то, что вы говорите о них с такой... страстью. — Ваша мать заслуживала лучшего, нежели Джеймс Поттер, — на лице Снейпа дрогнул мускул. — Она была умной, доброй... и всë это было потрачено впустую на его детское высокомерие. Разговор повис в воздухе, наполненный невысказанными обидами и похоронëнными эмоциями. Гарри чувствовал, что глубоко внутри Снейпа засели скорбь и злоба. Его горе, казалось, неразрывно связано с его матерью и неприязнью к его отцу. — Спасибо, что поделились этим, профессор, — наконец сказал Гарри, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — Это даёт мне... другую точку зрения. — Не принимайте мои соображения за сентиментальность, Поттер-Блэк, — Снейп коротко кивнул, возвращаясь к бумагам на столе. — Талант вашей матери не оправдывает отсутствие усердия с вашей стороны. Свободны. Гарри покинул кабинет Снейпа с головой, полной противоречивых мыслей. Образ его родителей, и без того туманный и неполный, стал даже более сложным, окрашенным неожиданными откровениями Снейпа и его ощутимой болью. Несколько недель спустя Гарри получил неожиданный вызов. Серебряный Патронус в форме феникса — несомненно, Дамблдора — доставил сообщение: «Гарри, пожалуйста, зайди в мой кабинет при первой же возможности». Гарри приближался к кабинету Дамблдора с чувством опасливого предвкушения. Он избегал любого прямого контакта с директором после распределения, довольствуясь тем, что наблюдал за ним издалека, отмечая едва заметные озабоченные взгляды и редкие попытки поймать его взгляд в Большом Зале. Горгулья, охранявшая вход, отскочила в сторону, услышав его имя, и Гарри поднялся по винтовой лестнице. Его шаги эхом отдавались в тишине. Кабинет Дамблдора оказался именно таким, каким его Гарри и представлял — круглая комната, наполненная странными и причудливыми предметами, в воздухе витал запах лимонных леденцов и старого пергамента. Фоукс, великолепный феникс, безмятежно восседал на своей подставке. — Ах, Гарри, мой дорогой мальчик, — Дамблдор, в чьих глазах мерцало ярко выраженное беспокойство, жестом указал на удобное кресло перед своим столом. — Пожалуйста, присаживайся. Гарри сел, настороженно глядя своими бледными глазами на директора. — Я был... встревожен, Гарри, — начал Дамблдор магким, почти родительским голосом. — Твоё распределение на Слизерин... было неожиданным. Твои родители, Джеймс и Лили, оба были на Гриффиндоре. Храбрые, преданные... Они были воплощением самого духа этого факультета. Гарри промолчал с бесстрастным выражением лица. — Я не могу отделаться от ощущения, Гарри, что ты, возможно... совершил ошибку, — Дамблдор тихо вздохнул. — Слизерин, несмотря на свои превосходные качества, также является факультетом для... множества тех, кто сбился с пути истинного. Твои родители хотели бы видеть тебя на Гриффиндоре, среди тех, кого объединяют храбрость и мужество. — Мои родители мертвы, директор, — ровным голосом заявил Гарри, не выражая никаких эмоций. — Их желания больше не оказывают влияния на мой выбор. — Но память о них, Гарри! — что-то промелькнуло — разочарование, возможно, даже гнев, — на лице Дамблдора, быстро сменившись доброжелательным выражением. — Ты, конечно, хочешь почтить их жертву, приняв те ценности, которыми они дорожили? — Я чту их самопожертвование своим существованием, — ответил Гарри, не отводя взгляда. — И я буду жить так, как считаю нужным, а не как некое предопределëнное эхо их прошлого. — Но, Гарри, ты окружëн... — Дамблдор наклонился так, чтобы его пронзительные голубые глаза смотрели прямо в его, — влиянием, которое может не способствовать твоему благополучию. К примеру, Драко Малфой... история его семьи хорошо известна. — Мои дружеские отношения — это моё личное дело, директор, — сказал Гарри, и его голос стал твёрже. — И я нахожу компанию моих слизеринских друзей более искренней, чем навязанное товарищество, которое я ощутил в других местах. Он позволил намëку на насмешливую улыбку тронуть его губы. — Они, по крайней мере, не пытаются манипулировать мной, рассказывая о предполагаемых желаниях моих родителей. — Гарри, я хочу только лучшего для тебя, — блеск в глазах Дамблдора слегка потускнел. — Я присматривал за тобой с тех пор, как ты был ребёнком, поместил тебя то место, которое, по моему мнению, было самым безопасным... — Безопасным? — Гарри наконец потерял контроль над собой. — Вы называете эти десять лет безопасными, директор? Запертый в чулане, голодающий, подвергающийся насилию со стороны людей, которые ненавидели меня за ту самую магию, что текла в моих венах? Таково ваше представление о безопасности? Он повысил голос, и тихая ярость, которую он так долго подавлял, наконец-то выплескнулась на поверхность. — Вы говорите о памяти моих родителей? Вы думаете, они хотели бы, чтобы с их сыном обращались, как с паразитом? Вы украли моё наследство, раздали его тем, кто пел вам дифирамбы, и оставили меня гнить с магглами, которые ненавидели всë, что есть во мне! Обычно безмятежное выражение лица Дамблдора рассыпалось, сменившись на шок и что-то похожее на страх. — Гарри, я... я действовал с лучшими намерениями... — С лучшими намерениями? — усмехнулся Гарри, поднимаясь на ноги. — Вы организовали мои страдания ради какого-то грандиозного плана, который не хотите раскрывать. Вы использовали смерть моих родителей, чтобы манипулировать мной. Это вы говорите о предательстве их памяти? Вы — единственный, кто предал их память, директор, обрекая их сына на десять лет страданий! Он остановился перед Дамблдором, его бледные глаза горели холодным, праведным гневом. — Больше не смейте говорить со мной о моих родителях. Не смейте утверждать, что знаете, чего они бы хотели для меня. И даже не предлагайте мне быть кем-то другим, вместо того, кто я есть сейчас, — он остановился, не сводя пристального взгляда. — Возможно, вам стоит сосредоточиться на собственном факультете, директор, предоставив Слизерин самому себе. Бросив последний режущий взгляд, Гарри повернулся и направился к выходу, оставив ошеломлëнного и тихого Альбуса Дамблдора за его столом. Мерцающий свет свечи отбрасывал на его лицо длинные зловещие тени. Тщательно созданный образ доброжелательного дедушки разбился вдребезги, обнажив холодного, расчëтливого манипулятора. И Гарри Поттер, наследник Слизерина, только что объявил ему войну.